Сказка про Ивашку в стране марионеток

Жил-был Ивашка на этом свете. Театр любил до безумия, особливо кукольный, с марионетками.  Ещё дитём полюбил такие представления, каки многие его тогда сверстники.  Но те выросли и бросили смотреть кукол, а этот и в сорок лет ходит, словно дитятко малое. Купит билет на последний ряд и любуется зрелищем.  Сначала он билеты в партер покупал, но на него все шикали, что он из-за роста своего сидящие за ним смотреть не дает, приходилось на пол садиться, чтоб и детям за ним видно было, а с последнего ряда ему и самому видно хорошо, и другие не в обиде.
А на сцене чудо-чудное, да диво-дивное происходит. Развернулся занавес — и очутились зрители у самого синего моря. Волны на сцене ходили ходуном, будто живые: то накатывали на берег с тихим шёпотом, то отступали, оставляя на песке тонкую кружевную пену. А берег тот был из бархата тёмно;серого, и на нём лежали камешки из цветного стекла — каждый словно крохотный самоцвет, что ловил свет и рассыпал вокруг себя искорки.
Старик вышел на сцену неторопливо, сгорбившись под тяжестью лет да забот; в руках у него был невод — грубоватый, из нитей толстых, будто и правда много морей он обошёл. Трижды он закидывал тот невод: в первый раз вернулся невод с одной лишь тиной зелёной, во второй — с травой морской, а в третий — вспенилось море, взметнулась волна, и выплыла из глубины Золотая рыбка. Была она невелика ростом, да так дивно сделана, что глаз не оторвать: чешуя её переливалась то янтарным светом, то алым, то чистым золотом, будто в каждой чешуйке спряталось по солнечному зайчику. Плавники у рыбки трепетали, словно тонкие лепестки, а хвост струился за нею, как шёлковая лента. И стоило ей всплыть, как музыка в театре сделалась тише, затаённее, будто весь мир прислушался к тому, что скажет чудо;рыбка.
Поклонился старик низко, до самой земли, и молвил голосом дрожащим, полным и надежды, и страха: «Смилуйся, государыня рыбка!» А рыбка приподнялась над волнами, посмотрела на старика глазами ясными, глубокими, будто в самую душу заглянула, и промолвила тихо, но так, что каждое слово долетело до последнего ряда: «Отпущу я тебя, старче, на все четыре стороны, а за доброту твою отплачу чудом». И лишь сказала так — взмахнула хвостом, рассыпав по волнам золотые брызги, да и ушла в глубину, оставив после себя лёгкую рябь, что долго ещё бежала по сцене, будто шептала: «Сказка только начинается…»
И вот сидит Ивашка не шелохнувшись, сказку смотрит, слова и музыку впитывает, а мурашки по спине бегают от ощущения счастья. Но всему есть предел в этом мире, и если Солнышко, как ученые говорят, ещё не скоро погаснет, то спектакль неминуемо к концу подходит.  И тут одолела идея странная умишком Ивашкиным.  А не пройти ли после действия за кулисы, не открыть ли сундуки с куклами и не глянуть, как все это изнутри устроенно. А то вроде как куклы не живые, а скачут по сцене словно люди настоящие. Только и видно, что нити от них вверх входят. В верх и в темноту уходит нить. И куклы так им послушны, то иногда простодушно начинаешь верить, будто это куклы сами говорят.
А раз решено это, то и сделать не за грех. Охраны никакой не было, а труппа, видимо ужинать пошла, и Ивашка прошел к сундукам без проблемно.  Открыл сундук, стоит и любуется куклами лежащими.  И тут сзади как кто-то ухнет.  Не от страха, а от неожиданности подпрыгнул Ивашка, споткнулся и упал в сундук. А у того крышка возьми да закройся. Но не лежит любитель театра в своем узилище, но упал куда-то глубоко, словно в колодец бездонный.
Долго ли, коротко ли летел, а все сила притяжения сработала и шлёпнулся наш герой оземь.  Не сильно, но неприятно.  Встал, отряхнуться, глядит по сторонам и диву дается.  Не тот это мир, где он еще недавно был.  Ой, не тот.
И вот открылась ему страна кукол да марионеток. Стояли тут дворцы из расписного дерева, крыши у них — будто лепестки цветов, а окошки — как яркие самоцветы: зелёные, синие, алые. По улицам, мощённым гладкими дощечками, шествовали куклы в бархатных кафтанах и шёлковых сарафанах; у одних глаза сияли, словно утренние звёзды, у других щёки алели, будто наливные яблочки.
А над площадями тянулись тонкие нити серебряные — и по ним, точно птички лёгкие, скользили марионетки. То взмоют вверх, то плавно опустят ручки, то поклонятся друг другу — и каждый их жест был полон тайны и чуда. Шумели тут фонтаны, брызгая радужными искрами, а в воздухе пахло лаком, деревом и чем;то волшебным, отчего сердце замирало от восторга. И чудилось путнику, что сама страна эта — будто ожившая сказка, сотканная из грёз и дивных чудес.
И пока стоял Иващка дивясь да глазами хлопая, по главной площади шествие прокатилось. Впереди — кукла-царевна в платье жемчужном, шлейф за нею тянулся, будто речная пена, а над нею марионетки кружились, словно стая волшебных птиц: то взмывали под резные арки, то замирали на миг, будто прислушивались к шёпоту ветра.
По бокам улицы выстроились ряды кукол-стражников с деревянными копьями, и хоть стояли они недвижно, чудилось — вот-вот моргнут да шагнут вперёд. А между ними, из узких переулков, выглядывали куклы-торговцы с корзинками, полными расписных пряников и стеклянных бус, и даже их улыбки казались живыми — будто знали какую-то тайну, да не спешили её выдавать.
И чем дольше глядел он на эту дивную суету, тем сильнее верилось ему, что здесь каждый поворот таит новое чудо, а сама страна кукол дышит, шепчет и ждёт, чтобы рассказать свою историю.
Оглянулся Ивашка, но за спиной никакого портала не было, возвращаться было некуда.  Ну, что же поделать, пошел он гулять по этому городу чудесному, благо сам теперь в размер кукол вписан был по росту, так что сильно ни от кого не отличался.
Идет Ивашка любуется городом чудным да сказочным, но что-то его взгляд чуть коробит. И тут он остановился взором на табличках, висящих по всей улице.
 «Каждая кукла знает своё место — и не ищет чужого: иначе рассыплются все ниточки!»
«Молчание — знак послушания; лишние слова путают нити и рвут узор общего дела».
«Счастье города — в стройном ряду: кто выбивается из шеренги, тот мешает всем остальным».
«Верность — первая и главная добродетель: без неё даже самая красивая кукла становится мусором».
«Любопытство — ржавчина на шарнирах: не спрашивай, зачем, а делай, как велено».
Были еще и указы, которые писались красной краской, видать для лучшей видимости.
«Указ №;17: все куклы обязаны ежедневно проходить проверку осанки и выражения лица. Недовольные гримасы подлежат исправлению».
«Указ №;42: разговоры о “свободе движений” приравниваются к порче городского механизма. Виновные отправляются на склад до особого распоряжения».
«Указ №;89: каждый житель обязан знать наизусть гимн города и исполнять его при появлении часовых. Отсутствие энтузиазма расценивается как поломка».
«Указ №;3: запрещено чинить себя самостоятельно. Любая попытка самостоятельного ремонта — признак бунта».
«Указ №;61: все сны должны быть согласованы с отделом настроения. Сны, нарушающие общий ритм, подлежат стиранию».
Но и этого было мало, между домов на белых полотняных стягах был развешены лозунги.
«Держи нить ровно — город держится на порядке!»
«Лучше тихий скрип, чем громкий протест!»
«Один город — один ритм — одна воля!»
«Не дёргайся — тебя и так ведут!».
От таких надписей Ивашка чуть ошалел. Стоит он нос утирает, вокруг на все зенки раскрывает, удивляется.  И тут к нему три куклы подходят, в нарядах жандармерии и пристально в глаза смотрят. А один, самый толстый из них и говорит.
- Чего это ты добрая кукла тут стоишь и рот разеваешь? Уж не шпион ты какой забугорный?  Али не иностранный агент?
- Что вы, - говорит Ивашка, глядя в глаза нарисованные, - я нормальный, не из-за какого не из-за бугра, не иноагент никакой.
- А почему тогда указы с приказами нарушаешь?
- Енто какие такие приказы с указами?  - изумился Ивашка.  - Я ничего не нарушал.
- Ну как же не нарушал, - хихикнул тощий жандарм, - а нос кто чесал сейчас?
- А это причем тут?
— Это самостоятельное лечение и восстановление, и строго карается законом.  А еще ты мил кукол осанку не держишь, а это тоже запрещено.
- Давай-ка дружок фарфоровый мы тебя в участок отведем до выяснения, - постановил толстый жандарм.
- Вы что!  - заорал Ивашка.  - Не имеете право!  Я человек, а это звучит гордо!  Меня нельзя в кутузку!  Не по закону это!
Но палки у жандармов были хотя бы и кукольными, хотя и Ивашка был сейчас ростом с куклу, но деревянные и били не по кукольному больно.  От побоев тех, пришлось Ивашке подчиниться насилию.
В жандармерии на мягкую куклу Ивашку ничего не нашли, но пришлось два дня просидеть в одиночке, так сказать «до выяснения».
Сидит он в ней вздыхает.  Ивашка в своем мире за решёткой ни разу не был, но по телевизору разные фильмы про тюрьмы видел.  И тут она совсем ничем не отличалась. Свет едва пробивается сквозь узкую щель под потолком, стоит каморка тесная. Стены её из грубого дерева, сплошь покрытые влажным мхом и паутиной. Пол земляной, холодный, а в углу — дыра глубокая, что зовется отхожим местом.
В углу каморки — тюфяк худой, набитый прелой соломой, да и тот весь прогрызен мышами. На стене — ржавые цепи, вмурованные в камень, а на них — кольца железные, чтоб узника приковывать. Окно — крохотная прорезь под самым потолком, забранная толстыми прутьями. Потолок в камере так низок, что даже невысокий человек едва может стоять, не касаясь головой досок. В щели между ними просачивается сырость, и по стенам стекают капли, монотонно отсчитывая минуты заточения.
В углу нацарапаны какие-то знаки — видно, прежние узники пытались считать дни своего заключения. А в воздухе висит тяжёлый запах страха и безысходности, что пропитал эти стены давным-давно. И нет в той темнице ни радости, ни надежды, лишь тишина да скрип ржавых петель, когда стражники проходят мимо по коридору. А в темноте чудится, будто сами стены шепчут что-то зловещее, напоминая о грехах и наказании.
Кормили отвратно, какой-то баландой, где воды было больше, чем капусты, а мясо если только рядом с котлом лежало во время готовки. Подучил такую Ивашка, попробовал, да и сплюнул.
- Ну держитесь вы у меня, я отсель выйду, все ваше кукольное государство сверну, всю власть свергну!
Ответа он не ожидал, но из-за двери раздался старческий голос.
- Не говорите так, они услышать могут, а топор у палача хоть и кукольный, но головы отрубает легко.
- Так я не кукла, а человек! - гордо заявил Ивашка.
- И этого не говорите, это уже преступление, вы должны быть как кукла, точнее стать куклой, и выполнять все их правила, если хотите выжить в этом мире.
- А ты почем знаешь?
- Я когда-то тоже попал сюда человеком и видел многое, - ответил голос, - сюда не часто, но люди попадают, и те из них, кто не хочет принять законы местные, заканчивают на плахе.
- И что же мне делать?
- Примите их законы и станьте куклой, так будет проще и сытнее.
Подумал немного Ивашка и выйдя из кутузки решил последовать совету старческому.  Стал он самой настоящей куклой.  Все законы соблюдал, во всех представлениях участвовал. Должность получил хорошую, домик почти пряничный. Стал жить-поживать, славить правителя великого.  Да вот только иногда накатывало на него вечером.  Выйдет на улицу, когда ночная жандармерия мимо пройдет, взглянет на луну одинаковую во всех мирах и вспоминает тот мир, где он был свободен. А потом идет опять домой, спать, чтоб на завтра участвовать в новом представлении под руководством великого Кукловода.