Соло на бэк-вокале. Глава 46

Октябрь.


Господи, я опять живу…! Вернее, до сих пор живу, о чем уже начинал забывать…
 Но красные огни на твоем пути все явнее. Для тебя нет места в ее жизни. Ты все еще рвешься вперед, и она мила с тобой, но барьер бли…
«Зачем ты это придумываешь? - спросила она, - Можно подумать, что ты несчастен. Ты сам сочиняешь себе трудности и накручиваешь философию вокруг этого. У тебя работа и положение, ты взрослый человек, а на уме только "молочные бедра" и "трогательные ямочки". Твой талант живет, только пока рядом с тобой никого нет, разве ты не понимаешь?»
Но ведь я пишу все как есть. И трава уже не лежит волнами, и мы давно не грелись просто так на солнце, а только все мечемся, мечемся... И мне действительно тяжело и больно, и я действительно схожу с ума от этих глаз и блеска лайкры, и…
«Да. Господи, да, я же постоянно чувствую, как тебя несет по жизни. Ты со своей страстью одинок, и мир не перестроится ради тебя. Лучше иди сюда. Вот так. Так лучше. Вот. Хорошо…»
                (Л.К.)



                *     *     *

               



- Мне только знаете, конец не понравился.
- Да? почему?
- Сусальный.
- А тебе бы все драмы лепить!
- Нет, не потому что драмы. У вас там тоже драмы хватает, если уж на то пошло. Я, в общем-то, знала, что у вас будет счастливый конец. Ну, у вас ведь пунктик на счет хеппи ендов. Я это еще в больнице уяснила. Не нужно, чтобы они так встречались.
- Почему?
- Прямолинейно как-то, по-асадовски, душераздирающе.
- Не будь ханжой… Ну, и что Асадов, чем плохо? Сиротская песня… Можно сказать, Таня Буланова нашей литературы! Что ты смеешься?
- Вы как что-нибудь ляпнете! – она продолжала смеяться.
- А что? Между прочим, половина фольклора, и международного, в том числе, вышла из плачей и сиротских песен.
 - Все молчу… Сиротская так сиротская.  Но весь ваш роман был не сиротской песней, а даже вовсе наоборот… э-э-э… гимном созидающей любви. И такой финал… бабский
- Сама ты бабский…
- Нет-нет, не обижайтесь, просится что-то другое… знаете… хрену в ней не хватает…
- Чего?
-  И потом, если ваши герои встретятся, у романа не будет продолжения. Это во-первых. Во-вторых, замужней женщине совсем не интересно думать о других. А в-третьих, когда она будет учить? Если у нее кругом - одна личная жизнь?
- Ну, я с тобой в корне не согласна. Во-первых, какому счастью может научить несчастливая женщина? Во-вторых, я уже структурирую как ты…одинокая женщина не может быть счастлива… Нет-нет-нет, я имею в виду нормальное… человеческое… семейное… счастье. Ты можешь, что хочешь говорить, но одинокая женщина - учитель программирует девочек на одиночество. Она все равно подает пример, и не зависимо от того, хороший пример, или плохой – она демонстрирует вариант судьбы. Настоящая героиня должна быть замужней женщиной.
ЛЛ приглашающе махнула рукой:
- Пойдемте курить? Вам плащик взять?.. Да, есть над чем подумать, - сказала она на балконе.
- Ты о чем?
- О счастье, о семейном… Давайте все-такие без костылей и гипсов.
- Ну, да, да, согласна... Перебор… Можно отказаться от этого без ущерба… Только тогда не понятно, где он все это время пропадал.
- А что? пусть будет разведчик? Специалист по невыполнимым миссиям, он часто иронизирует по этому поводу, можно пару текстов добавить.
- А разведчиком - так не театрально совсем!
- Ну, да, да, тоже…
- Блин, Ленка, ты мне весь финал испортила!
- Ну, простите меня, я не хотела. Щас придумаем что-нибудь. А может, он там… где-нибудь женился?
- Слушай, сколько можно?
- Ну, да, да, не пойдет…
- Может, он алкоголик?
- И она не знала?
- Ну, может, подшитый… был…
- Герой! Значит, женщина - должна замужем, а герою все можно!
- Ну, да-да, но остается тогда только разведчик…
- Подождите, а он же у вас там инженер? Может, он где-то по профессии работает, что-нибудь там, за границей какой-нибудь засекреченный объект… Там, что-нибудь секретная, инновационная хренана, экспериментальный проект по какой-нибудь навигационной системе.
- А как его туда…
- Ну, у него же тоже кризис, развод, попытка начать новую жизнь, почему нет…?
- Ну, да, да хорошо. Предположим, он там… действительно, попал куда-нибудь раненый, а в госпитале познакомился с…
- …Ну, с каким-нибудь ученым, который там что-нибудь испытывал в горах и попал под обстрел…
- Ну, да неплохо. Что он там только испытывал, на приграничных территориях? Вопрос…
- Может быть, это такой способ внедрения… блин, все равно на разведчика выходим…
- Ну, значит, на разведчика, но это не мешает ему работать тем, чем хотел в юности… красиво получается… И что, он у нас в отпуск что ли явился?
- Ну, пусть будет отпуск.
- А у них бывают?
- Ну, наверное…



                *     *     *

               




У нее было окно между третьим и пятым уроками, и она запланировала забежать в парикмахерскую, и даже договорилась с Татьяной, и уже даже чуть-чуть опаздывала, на ходу застегивая пальто, и не особо глядя по сторонам. Как вдруг остановилась, как вкопанная, посреди школьного двора. Он сидел на скамейке, самой ближней ко входу в школу, и читал какую-то книжку. Такого карманного формата. Поднял на нее глаза, и так и остался.
Ситуация была глупая. Сначала она подумала, что вот сейчас нужно сделать вид, как ни в чем ни бывало, и пойти по своим делам, например … э-э-э… к Татьяне в парикмахерскую. Потом она подумала, что предыдущая мысль грешит дешевой позой, и надо подойти и поздороваться… Потом вспомнила, что они в ссоре… Вспомнила из-за чего…И прошла весь круг по новой. В третьем круге появилось воспоминание о том, что он, вообще-то, умер… как бы… и она его как бы похоронила... И ее затопило такое невыносимое счастье, от того, что он жив, и даже здоров, и даже здесь - в двух шагах,  что она метнулась в его сторону с неприличной для учителя скоростью. И чуть не сшибла его с ног, на которые он едва успел подняться.
- Ты меня задушишь, - сказал он, не особенно, впрочем, сопротивляясь жарким выражениям чувств. Она его то обливала слезами, то осыпала нелестными эпитетами, то лестными, то целовала, то стучала в грудь кулаками, то обнимала. То снова плакала, то снова целовала. Одним словом, женщины такие импульсивные!
Через некоторое время он предложил:
- Пойдем куда-нибудь посидим? А то тут на нас пялится полшколы.
ЛЛ наконец, осознала себя, их обоих, во времени и месте, глянула на часы, и потянула его прочь от школы:
- Тут есть стекляшка, пирожные, кофе, все такое - как ты любишь.
Два последних урока она провела, как во сне. С трудом собирая мысли и слова. Она давала ему ключи, объяснила, как пройти, он не пошел, сказал, что подождет, и теперь она боялась, что он исчезнет, куда-нибудь, не знаю, куда. Поэтому после звонка она мучительно замедлялась, чтобы не выпадать, вернее не вылетать из школьного ритма. Медленно и значительно выйти из класса, потом достойно - из учительской, потом спуститься, а не слететь с лестниц, и метнуться к стекляшке. Чтобы обнаружить его сидящим все за тем же столиком и спокойно читающим книжку. Он увидел ее в окно и махнул рукой. Позвал официантку, и когда она присела к столику, глянул на нее из-под очков, вернее, поверх очков и, улыбнувшись, сказал:
- С Днем Рождения!
Официантка внесла торт, не хилый такой тортик, весь в свечках и все они горели.
- Ты знал!
- Всегда… - он улыбался и разглядывал ее с таким лицом, как будто она не изменилась за последние двадцать лет… Она чмокнула его в подставленную щеку:
- Можно задувать?
- Желание загадала?
И она перепугано начала шарить по закоулкам памяти.
- Вы сказали торт, когда жена придет, а кофе когда? – внезапно выручила официантка.
Она успокоилась и кивнула. Он включил камеру, и она задула свечи.




 
                *     *     *

               



 В парикмахерскую она все-таки сходила. Через неделю. Потому что они снова женились. У него были какие-то волшебные бумаги, которые давали право без очереди. На фоне свадьбы Викуси с Ваней они выглядели, конечно, довольно э-э-э древними. А может, ей просто так казалось. Глафира, по крайней мере, сказала, что ей нравится. У нее был очень светлый костюм строгий такой, почти английский: узкая юбка, пиджак с хорошей линией плеча и мягким красивым глубоким вырезом и манишка цвета шампанского. Так продавщица сказала: цвета шампанского. С золотыми туфлями получилось то, что надо. Не то чтобы свадебное. Но и не без того. И по возрасту и торжественно. А ему, собственно, и переодеваться особенно не пришлось. Он всегда органично смотрелся в костюмах. Привычка. Дресс код. Только галстук сменил.
Потом они вчетвером поужинали в «Амадеусе» - это ресторан на корабле прямо около Петропавловки. Выбор был продиктован главным образом живописным видом. Но и ужин не разочаровал. У Глафиры было красивое темно-синее платье все блестящее, как в звездах. И свои прекрасные почти белые волосы она подняла высоко на затылок. От этого ее царственная осанка стала еще более очевидна. В отсутствие других знакомых жениху мужчин, роль свидетеля вынужденно исполнил сын ЛЛ, а фотографа – его девушка. От профессионального фотографа отказались, ну, все-таки не свадебный же альбом клеить. В течение вечера все по очереди брали в руки камеру, и фотосессия в итоге получилась интересной и разноплановой.

А через неделю она провожала его в порту.
- Когда-нибудь наступят времена, когда мне не нужно будет тебя провожать? – спросила она
Он обнял ее, как плюшевого медведя:
- Мне кажется, что я с тобой и не расставался… Нет вру… Это мне только сейчас так кажется… Через полгодика тебе можно будет выехать ко мне… Поедешь?
- Как скажешь… Только давай уже после экзаменов…
- …Училка…
- Дети… Не могу же я их бросить… ЕГЭ…
- Как скажешь… Пиши мне так же, как раньше.
- Почему так?
Он засмеялся:
- Мне нравится за тобой подсматривать.
- Дурак… - она тоже засмеялась, и поцеловала в доступную щеку.
- Ты там такая умная…
- А здесь – дура-дурой - и она снова засмеялась.
Он расправил ей челочку, внимательно осмотрел все лицо:
- Здесь это часто неуместно…
Она покивала:
- Береги себя… Я без тебя вообще жить не могу… не живу…
- И ты себя…
Она покивала. И сделала попытку освободиться из объятий. Не вышло… Она засмеялась, а через минуту сделала еще одну. Снова не вышло… Так они и стояли, как большое четвероногое чудище, сросшиеся как сиамские близнецы. Уроды? Или высшее существо?





   
                *     *     *


 



Как художник, автор должен отражать жизнь, но тут такой вопрос. Я должна отражать правду жизни? А если я вижу жизнь красивее? Это ведь не только наш с вами вопрос.
Литература задается им во все времена. Эпохи отвечают по-разному. Сентиментализм всюду видит буколическую идиллию – Ми-ми-ми! И пастУшки у них и пастушкИ - нежные создания, сексом не занимаются, а держатся за ручку в тени дубрав, которые не шепчут о сладострастии, а только об уважение в друг другу. И никакие комары, и, уж тем более, слепни не кусают их обнаженных и прекрасных белых тел. А барашков и козочек своих они рОстят чисто из любви к искусству. А режут на мясо их совсем в другой эпохе. Наверное, проклятые реалисты! Критические реалисты!
Потому что соц. реалисты тоже ведь не какают. Как и просветители. Не какают, не писают, и не едят мясо убиенных животных. Не курят, не пьют, а только строят светлое завтра. А в перерывах обличают этот мир, его язвы, его косность, и порочность.
А постмодернисты не обличают даже. А сидят в куче г…вна и мажутся. И остальных мажут, которые в зоне доступа. Тоже, на минуточку, позиция. А еще бывают романтики, которые, как Байрон, говорят, что весь мир г…вно – один я - в белом. Романтизм в развитии пришел к ми-ми-ми-шным романсам и выродился в сентиментализм, но с национальными особенностями, например, сиротской песни. Нынешняя литература уходит от реальности разными способами. Но сам этот факт - свидетельство того, что петь ей о реальности нечего.

Я, как автор, не хочу обличать. Хоть и не уклоняюсь от сложностей. Я хочу видеть вокруг счастливых людей, умных, красивых и счастливых. Счастливых красивым и умным счастьем. Вы скажете, что это невозможно. И значит вы – взрослый! И значит - вы не эксперт! В нашем вопросе у вас нет права голоса. Потому что вы поете голосом эпохи… А эпоха – это малюсенький кусочек Вечности. Просто такусенький. И голос у нее такусенький. Стоит ли вторить? А вы свой уже забыли…

А мы здесь говорим о том, как должно быть. Как по-настоящему должно быть! Дети – еще не забыли свой голос, просто даже еще не вспомнили. Устами младенца истина говорит, потому что они еще не вписались в ваши понятия, живут не по понятиям! Живут – по-божески. Да и не живут еще, а ищут, как жить!
Если вы считаете, что Карден, Эпл и БМВ им положено уважать, не важно, по каким причинам, то пусть будет выслушана и другая сторона. Пусть они знают, что живут в великой стране, которой есть чем гордиться, у которой блестящие перспективы, и рядом с ними есть взрослые, которые живут в великой стране и гордятся. И строят прекрасную жизнь, и не только строят - любят, страдают, бывают счастливы и несчастны. И мир не ограничивается двором, районом, городом или краем. И жизнь можно изменить. И нужно менять!

Ну, а у вас во всех остальных форматах – полные права. Если это вас утешит. На голос, на мнение, на диктатуру. Вот там и выступайте! А в вопросах любви – вы – отдыхаете!

С точки зрения правды жизни, счастливого конца быть не может! В этой истории – нет.

 И тут как раз и следует вспомнить стихотворение Беранже, фрагмент которого так любят цитировать учителя литературы. Они всегда цитируют только одну строфу. Но там есть и продолжение:

Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не сумеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

По безумным блуждая дорогам,
Нам безумец открыл Новый Свет;
Нам безумец дал Новый завет —
Ибо этот безумец был богом.

Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло —
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь!
                Беранже.