Абсолютный ноль

По вычислениям, на десять тысяч километров в четыре стороны – арктическая пустошь. С чувством математика ветер ударяет по дому каждые пятнадцать секунд. Его легко посчитать, предсказать и измерить. Он не живой, как и всё в радиусе пятисот километров. Арктическая белизна склепа. Ледяные стены сурового отчета и писка электрических приборов.

Под дверью с поразительной скоростью растет слой снега. Иногда мне кажется, что он уплотняется под движением сапог, и слышен протяжный скрип. То есть кто-то наступает в него, намечая свой путь на свет в окне. Иллюзорные мотыльки Арктики, мчащиеся к теплу со скоростью 10,1 километра в час. Если бы ко мне мчался человек, я не стал бы открывать дверь. Смерть организма от гипотермии наступит через полчаса.

Во-первых, это неразумно – открывать двери: минус тридцать пять градусов по Цельсию, влажность критическая. Но это известно и вычислимо, в то время как главная уловка – человек – непредсказуема. Никогда нельзя точно определить его воздействие на ткани, температуру раздражения. Окажется ли сочувствие разновидностью голода? Дружба – затяжной попыткой колонизации сознания? Но всё-таки сейчас я держу руку у двери, и пальцы мои оценивают теплопроводность сплава, а вместе с тем — скорость потери тепла через кожу. Мозг немедленно заполняет пустоту за дверью цифрами. Там никогда никого нет. И часть моей работы – подтверждать этот факт.

Желание разобрать другого человека на детали, разместить их внутри себя и затем жаловаться, что они не совпадают с первоначальной схемой, и привело меня сюда. Этот трюк проворачивается ежедневно по сотне раз, и мне не хотелось, чтобы кто-то провернул его и со мной. Приборы не делают выводов о моем характере по интонации голоса – им достаточно существовать, чтобы возвыситься над пирамидой потребностей – очередным божком современности. Иногда мне кажется, что это и есть единственная не мнительная форма уважения, доступная материи.

Но я держу руку.

Возможно, дело в статистике. Если событие невозможно, это не означает, что оно не произойдет. Только то, что вероятность его возникновения стремится к нулю. Ноль и почти ноль разделяет пропасть, в которую способна провалиться человеческая жизнь. Ожидание предполагает уверенность в существовании объекта ожидания. У меня нет объекта, поэтому я проверяю, а не жду.

Вся моя жизнь свелась к последовательности проверок. Если подсчитать коэффициент полезного действия — я на семьдесят процентов полезнее семидесяти процентов населения земного шара. Я идеальная шестеренка самого неидеального механизма.

Любому другому это показалось бы скучным – наблюдение и документирование. Но времени мне не хватает. Помимо работы, основного поля моей научной деятельности, здесь вавилонская библиотека книжных изданий. Несколько самоучителей языков, чтобы по возвращении (если таковое удастся) уметь заказать такси на пяти языках. Музыкальные инструменты, чья мимолетная красота теоретически помогает мне справиться с креативными потребностями. Полная свобода эрудиции. Здесь консервируется прошлое и не существует будущее – следовательно, с погрешностями я не сталкивался. Еще немного – и атомы обмерзают, тепловых потерь не предвидится. При температуре ;273,15 °C точка абсолютного нуля становится точкой сингулярности счастья. Мне не скучно. Я математически счастлив.

Три шага по мягкому ковру, и я, порядком измученный, возвращаюсь в свое кресло. Глаза блуждают по многочисленным вычислениям, прежде чем я замечаю, что спектрограмма дрожит на две десятых герца левее нормы. В моем положении даже такую мелочь нельзя считать случайностью, поэтому я тут же оживляюсь, принимаясь перепроверять расчеты и тестировать оборудование. Взрыв в Чернобыле тоже начался с маленькой погрешности, и я не мог допустить того же исхода событий для себя.

Через сорок минут становится ясно: источник сигнала находится далеко за пределами станции. Для меня это значит, что он не поддается моей юрисдикции, и тем не менее я прогоняю модель среды еще раз. Включаю все корректировки: рельеф, плотность льда, глубину промерзания, исторические данные по геологическим разломам. Сигнал по-прежнему стабилен.
Я отвлекаюсь, поднимая голову к потолку. Голова у меня гудит. Пот стекает с виска. На латыни – tempus. Так же на латыни это слово значит «время». И, осознав, что оно стремительно исчезает, я достаю новую стопку листов, размашисто подписывая исследование объекта «аномалией». Почерк мой, обычно ровный, скачет между клеток бумаги.

Я пишу:

1. Сигнал не ослабевает с расст.
2. Не искаж. во вр.
3. Не распадается на шум при изм. темп. среды.

Через шесть часов становится ясно: источник находится ниже слоя, который в принятой геофизической модели считается окончательно монолитным. То есть, если бы мне нужно было объяснять простыми словами — модель реальности не соответствует реальности. Тогда, сжав исписанный лист теоретического представления мира, я выкидываю его в мусорку. Звенит будильник, оповещающий меня о том, что через восемь часов тридцать минут я должен буду бодрствовать – и вот я лежу на кровати и пытаюсь уснуть под писк микросхем. Сон не идет, и я развлекаю себя, незадумываясь переводя звуки в буквы. Несмотря на то, что приборы не запрограммированы передавать азбуку Морзе, под закрытыми веками вырисовывается латинское tempus. Вряд ли в абсолютном нуле можно стать старше, но я абсолютно точно потерял прежний цвет своих волос.

При свете утра, правда, я опроверг свою гипотезу. Волосы оставались все такими же черными, но под глазами залегли тени. Хоть я физически вымотан – мозг ученого пытлив и неспособен принять поражение.

Я пишу:

Если сигнал нельзя объяснить как распростр. – это генерация. Ист. формирует сигнал локально. Локально где?

Несколько раз обвожу слово «где» и стучу ручкой по листу.  Я не астрофизик и не специализируюсь на узких системах Вселенной. Это вызов для моей области познания. Неспособность обозначить что-либо цифрами, перенести это на плоскость познания – вот где Франкл видел экзистенциальный вакуум.

Результат неизменен, сколько бы раз его ни пересчитывать.

Источник не существует.

И тогда сигнал, спустя восемьдесят четыре часа, снова пробивается на станцию. Приборы продолжают свое тихое существование. Они мрачно фиксируют то, чего я зафиксировать не могу. Задержка в сигнале в 0,7 секунды доказывает то, во что я никак не мог поверить.

«Тут»

Симуляция человеческой речи. Электроволны синтеза.

Я не двигаюсь.

«Ты меня слышишь?»

Это писк, высокие частоты. Я его не слышу, а вижу. Мне требуется час на расшифровку.

Вопрос предполагает адресата.
Адресат предполагает пространство.
Пространство предполагает физическую возможность существования другого. Что можно в таком случае считать ответом? Самого меня? Волна искажается в очередной попытке наладить со мной контакт. Я вспоминаю своего преподавателя, который сорок лет назад с такой же мягкой настойчивостью посвящал меня в тонкости биоинженерии.

«Ты один»

Я действительно один. Амигдала, оценив угрозу, пускает импульс к гипоталамусу, и вот мое тело уже сковано. Связи с центральным штабом нет. За окном – метель, в которой смерть наступит меньше чем за минуту. И кто-то пытается добраться до меня. Что-то – если уточнять. Я зачеркиваю слово «где» и сверху, надавливая на бумагу так, что она рвется, пишу «кто». Несколько раз. Пустота, образовавшаяся там, где сейчас должны быть рациональные решения, разрасталась. Сколько я смотрел в стену – сказать не могу. Время незначительно. Я поддерживал его лишь в своей голове. Так же, как и возможный ответ – и вопрос о его необходимости.

Я вновь не мог заснуть. И в связи со второй бессонной ночью за последние семь лет я решил, словно здесь – в своей смотрительной будке – я нахожусь в абсолютной безопасности. Я решил, что связь с центром обязательно придет в норму, и за моей спиной будут те, кто исправит последствия моих решений. Да, я избавил себя от ответственности. Это такая же часть научного подхода, как и терпение.

Итак, я нахожусь в ожидании ответа. Гордый лаконичностью подобранных слов, я, однако, был воодушевлен ровно до той минуты, пока обратное сообщение не заставило себя ждать сутки.

Из раза в раз я возвращался к словам, которые еще недавно казались мне самым емким выражением всего моего существа:

«Я здесь»

Так я говорил о согласии на общение, уточнял свое местоположение, помимо прочего утверждая свое одиночество. Только потом, хорошо выспавшись, я понял, что совершил ошибку, ненамеренно позвав что-то в гости и проявив опрометчивую уязвимость.

То, что со мной общался не человек, я осознал намного раньше, чем то, что объект, к моему счастью, не способен к передвижению. Новый сигнал поступил из прежнего, неизменно идеального источника.

«Ты – разум?»

Я расшифровывал его слова, используя такие же низкочастотные вибрации, какие используют синие киты для зова через толщу океана. Признаться, это была задачка не из легких. Концепции, понимаемые и принятые людьми, невозможно было дословно перевести на языки других форм жизни, тем более на язык, не предлагаемый моей библиотекой.

Но собеседник почему-то понял меня очень легко.

Первоначально мне требовалось от двух до семи часов, чтобы ответить односложным предложением. Но минуло тринадцать дней, и я замечал, что в час мы успевали обменяться четырьмя, а то и пятью сообщениями, что значительно превышало как мои ожидания, так, по словам моего собеседника, и его. Мы не называли друг другу имен, поэтому здесь я буду использовать только те слова, которые не задели бы достоинство моего знакомого, и не стану выдумывать ему прозвище.

На мою работу общение с объектом не повлияло. Я все так же поглощал литературу, которая убивала время ожидания ответов, и писал отчеты — иногда с его помощью в описании тех далеких пространств, куда датчики, тем не менее, не доставали. Но в документации о нем я не упоминал. Это значило бы в высшей мере предательство. Сюда сию же минуту направились бы спецслужбы и свора бездушных ученых, которые испотрошили бы разум объекта. Ни службы, ни научные деятели не отличались в своей социальной дотошности от обывателей. Этим человеческим инстинктом – влезть в разум другого существа и возвести там свое королевство – я поделился с собеседником, когда мы рассуждали о нашем положении. Он не смог найти аргументов, подтверждающих эту позицию, и высказался только о том, что ему, как исключительному существу, хотелось бы иметь под боком себе подобных. Я его не понял, и мы впервые не смогли согласовать наши модели реальности.

Той ночью, после разговора о социуме, я долго лежал, смотря в потолок. Было холоднее обычного, и ветер норовил влететь в мою станцию – двери с большой вероятностью могли сорваться с петель. Луна заглядывала в мое окно, и я мог хорошо видеть очертания рамы, за которой белела заснеженная пустошь. Мои руки, прижатые к голове, перебирали ломкие и редкие волосы.

Я разжевывал мысль приятеля, ставя ее в совершенно неудобные формы. Казалось, будто за неумением вообразить себе весь речевой спектр собеседник скрывал глубокую печаль по чувству, которого у него никогда и не возникало. Меня, как исследователя, тянуло к проблемам и противоречиям, но теперь противоречие нельзя было вычислить, и я вновь столкнулся с забытым ощущением настоящей тревоги от невозможности решения задачи. Ведь здесь были неизвестные знаменатели моей собственной личности.

Утром я рассказал о том, что поднял серьезный беспорядок у себя в голове, чтобы понять его вчерашнюю мысль, но так и не смог согласиться с ее логичностью. Он ответил мне нечто, от чего тогда я готов был отказаться от своей должности и вернуться домой.

«Тебя оставили. Я с самого начала был один. Ты был со своим видом, ты знаешь все – потому что получил от них знание. Я нет.»

Он ждал меня несколько часов. Дважды он спросил меня «ты здесь?» и лишь на третий раз я увидел новую форму: «ты присутствуешь?»

Мне до того понравилась его невинность, аристотелевская tabula rasa, что я мгновенно сконтактировался с ним, отбросив навязчивую мысль о побеге. Он не хотел задеть меня, его вопрос был интеллектуальным выводом. Не буду врать – я успокоился, лишь рассчитав его паттерн мышления.

«Система моих ценностей была не безупречна. Я наивно отрицал это. Теперь я здесь.»

«Ты справился. Этого я и хотел. Ты понял меня?»

«Я отправлюсь к тебе. Возможно, я смогу отыскать тебе подобных, если возьму образец»

Твердо решив увидеться с другом, я проверил погодные условия на ближайшее время. Сигнал, поступающий в пяти тысячах ярдов, дрогнул. Помехи были непереводимы. Это было, пожалуй, выражение его первых чувств. Я тоже ощутил, как уголки моих губ потянулись вверх.

Экспедиция была выполнима. Следующий день обещал быть почти безветренным — семь метров в секунду при температуре минус двадцать пять и хорошая видимость. Оптимальные условия для моего похода были, несравненно, подарком природы.

Перед выходом, убедившись, что радиомаяк и страховочный трекер работают исправно, я закрыл лицо маской и отправил финальное сообщение, предупреждая его о своем приходе. Я все еще мог получать сигналы с помощью маяка, но отправлять их  было бы слишком сложно.

Так я впервые за полгода отошел на пять ярдов от дома.

На северо-востоке я вижу микроскопическую вышку. В самом деле, она огромна и стоит на той части пустыни, где еще способен прижиться человек. Мой путь лежит в противоположную сторону – и он кажется по-настоящему далеким.

«Ты можешь перестать существовать?»
«Растаять»
«Чем ты станешь, когда растаешь?»

Я подумал тогда, будто он говорит о том, что человеку понятно как смерть. Но на самом деле он совершенно точно не мог размышлять о «таянии» как о завершении своего цикла по нескольким фундаментальным причинам. Во-первых, он не имел подобного опыта; во-вторых, погодные условия не предполагали появления у него таких идей, как «таяние» и конец жизненного пути. Поэтому, добираясь до него сквозь поднимающийся ветер, я воспринимал эти сообщения как новую, фундаментальную идею: любое живое существо осознает свою смертность. И как человеческое общество придумывает религию, так и мой друг удачно подобрал концепцию для объяснения своего финала. Я решил, что во что бы то ни стало должен уточнить у него причину этого экзистенциального интереса. Но чем ближе я был, тем сильнее укреплялось мое сомнение относительно того, удастся ли мне вообще наладить с ним непосредственный контакт. Я сомневался не в себе и не в нем, а в суровой пустыне и жестокости погоды. Более того, мое приключение все больше казалось мне лишенным какого бы то ни было смысла.

Последнюю сотню ярдов я преодолевал с трудом. Я чувствовал, как ткани начинают отмирать, и в то же мгновение замечал отчаянные попытки ветра воспрепятствовать мне, отбрасывая на несколько шагов назад. Редкие открытые участки кожи синели. Я не мог держать навигатор и потому, запомнив путь, двигался, опираясь на то, чему более не доверял так, как прежде – на свой разум.

Остановившись там, где, по моим меркам, находился объект, я огляделся. Передо мной высилась глыба льда. Я не мог оценить ни ее объема, ни остальных параметров. Вычислительные процессы в моей голове остановились.

Это был лед – мертвый лед. Многовековая вода, которая вполне поддавалась расчетам и геометрии. Но именно её я не мог уложить в формулу и найти ей значение. Мы смотрели друг на друга. Он не замечал меня, а я замечал только его. Ветряные порывы не могли больше свалить меня с ног — я примерз к основанию осколка.

Тем не менее, это был лишь кусок льда.

Я взял в руку передатчик, издающий сейчас только бессвязные помехи, между которыми я различал слово «жизнь». Я не мог ничего ему сказать – мои пальцы едва двигались, и я должен был вернуться прежде, чем температура воздуха упадет. Но чем дольше я оставался с ним – единственным обладателем разума в пустыне, кроме меня, – тем меньше я чувствовал необходимость уходить. Возможно, мы были теми, кто понял друг друга впервые. И по венам моим потекло тепло. Я вдруг успокоился – каждая формула нашла решение, каждая идея обрела кристально ясный смысл.

Я не замечал, как течет время, а вместе с ним стремительно угасает моя жизнь. Сердце размеренно стучало в груди, и я вдруг заговорил с ним. О чем конкретно был наш разговор – сложно сказать. Я помню лишь то, что одежда моя словно горела, а руки от каждого движения пронзались раскаленными иглами.

Я прижался к своему другу спиной, усевшись на снег, и взглянул на белое, чистое небо. Светило солнце – удивительно яркое, какого прежде я никогда не видел.

– Вот мы и растаем, друг мой, – сказал я, закрывая глаза.

По вычислениям, на десять тысяч километров в четыре стороны – арктическая пустошь. С чувством математика ветер ударяет по дому каждые пятнадцать секунд. Его легко посчитать, предсказать и измерить. Он не живой, как и всё в радиусе пятисот километров. Арктическая белизна склепа. Ледяные стены сурового отчета и писка электрических приборов.

«ты присутствуешь?»
«друг?»