Цирк пятого круга

ЦИРК ПЯТОГО КРУГА

Основано на реальных событиях
+18
Автор: Сергей Шабрак
Жанры: Психиатрический автофикшн, автофикшн, метафизический хоррор, психологический триллер, эзотерический трактат, воинский эпос, нейродрама, dark psychedelic, свидетельский роман, философская исповедь, духовное наставничество, экспериментальная проза.
---

ПРОЛОГ

Путь праведника труден и тернист.

Я не профессиональный каратист. Я не святой и не пророк. Я — человек, который спустился в ад, будучи ещё живым, и вернулся обратно, чтобы рассказать об этом.

Это не фэнтези и не философский трактат. Это — карта местности, которой нет на глобусах, но которая существует в сознании каждого, кто стоял на краю. Я прошёл через психоз, через улицу, через предательство крови и потерю всего, что у меня было. Я разговаривал с Клоуном, который учил меня убивать, и с Богом, который обещал мне встречу через тридцать лет.

Эта книга — хроника моего падения и моего возвращения. В ней будут голоса. В ней будет смех и будет жуть. В ней будут точные цифры и необъяснимые события.

Я не прошу мне верить. Я просто свидетельствую.

---

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БОЛОТО

Глава 1. Низкие вибрации

Всё началось задолго до первого голоса. Наверное, ещё в детстве, когда я понял, что мир — это не только то, что видят глаза. Но если брать ту точку, с которой всё покатилось в пропасть, — это была съёмная квартира в Краснодаре.
На улице Восточно - Кругликовской

Я писал трек. Над столом висел плакат с каким-то призраком в тёмной мантии. Я называл свои композиции «низковибрационными» — в них было много баса, много тьмы и очень мало воздуха. Я был самоучкой и не стеснялся этого.

Мой друг Лёха слушал мои треки и морщился. Он называл меня Васей. Он учил меня жить, попутно сочиняя матерные куплеты. Когда он сам писал что-то лиричное, это считалось искусством. Когда я — это было баловством. Он говорил, что я тупой, и переводил всё в шутку.

По вечерам я пил. Днём глотал фенотропил, чтобы не спать и больше работать. Ночью мы собирались  на кухне, и Лёха, в измененом состоянии , начинал читать нам мораль. Я работал в доставке. Деньги уходили на съём, алкоголь и сигареты.

Я верил, что смогу написать что-то стоящее. Я хватался за микрофон, как за спасательный круг, не понимая, что он тянет меня на дно. Я не знал, что такое жить в балансе. Был перекос и выпеченное эго.

Квартира 55. В ней я жил долгие годы, ещё с шести лет, и до девятнадцати периодически жил в ней. Фрагменты ругани родителей, злость в сторону папы. Я мало спал. Я ставил эксперимент: сколько смогу работать без выходных и с малым сном. Пять месяцев. Это был очень страшный сон.

Я заразился ВПЧ — много штаммов, все онкогенные. Пришлось лечиться. Много денег. Результат появился только после той истории, о которой эта книга. И к чему это всё вело — эти годы, этот путь дурака — был пройден.

Глава 2. Ультразвук и биополе

Всё началось не с голосов. Всё началось со звука.

Он появился не снаружи. Он включился где-то внутри головы, за левым ухом, как будто кто-то настраивал старый телевизор на несуществующий канал. Ультразвук. Тонкий, режущий, он возникал то в одном ухе, то в другом. Я зажимал ухо ладонью — звук оставался. Я зажимал другое — он переползал туда, как живой. Иногда он прерывался на несколько секунд, и я замирал, надеясь, что всё закончилось. Но он возвращался. Всегда возвращался.

Тогда я ещё не знал слова «сенсорный гейтинг» и не понимал, что мой слуховой фильтр начал ломаться. В норме мозг отсекает тысячи сигналов: мы не слышим, как кровь течёт по венам, как воздух проходит через носоглотку, как бьётся сердце. Мой мозг перестал это делать. Он открыл все каналы разом. И в эти каналы хлынул шум.

Шум — это не тишина. Шум — это всё сразу. Это шаги соседей сверху, это гул проводов в стене, это собственный пульс, отдающийся в висках. Всё это смешалось в одну высокочастотную ноту, и эта нота звучала во мне несколько недель.

Потом пришёл запах. Насыщенный, женский парфюм. Цветочный, с мускусной базой, тяжёлый, как духи пожилой женщины в церкви. Я был дома один. Я обошёл всю квартиру, обнюхал подушку, шторы, куртку в прихожей. Ничего. Запах не прилипал к вещам — он висел в воздухе, как облако. Я открыл форточку — запах остался. Я закрыл форточку — он стал гуще. Мои обонятельные луковицы выдавали ложный сигнал. Рецепторы в нос у возбуждались не от молекул, а от внутреннего электрического импульса. Мозг придумывал запах, которого не существовало. Но для меня он был реальнее, чем запах сигарет в пепельнице.

А потом пришло прикосновение. Я сидел на кухне, и вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Тёплая. Живая. Я обернулся — никого. Дверь заперта. Окна закрыты. Я сел обратно, и через минуту прикосновение повторилось. Теперь уже к шее. Лёгкое, как дуновение. Моя соматосенсорная кора — участок мозга, отвечающий за осязание, — активировалась сама по себе, без внешнего стимула. Представьте, что кто-то щекочет вас через стекло. Вы не чувствуете стекла, вы чувствуете только пальцы. У меня стекла не было. Были только пальцы. Невидимые. Мозг перестал отличать внешний сигнал от внутренней галлюцинации.

Это было началом. Я ещё не знал, куда это приведёт. Я думал: переутомление, недосып, фенотропил. Я уговаривал себя, что всё рассосётся. Но в ту же ночь я увидел её — ауру.

Белая, слегка видимая, она висела в углу комнаты, как туман, как не проявленная до конца голограмма. Я смотрел на неё, и она не исчезала. Я моргал — она оставалась. Я отводил взгляд — она ждала. Зрительная кора работала в режиме гиперактивации. Нейроны возбуждались не от света, падающего на сетчатку, а от внутреннего дофаминового шторма. Дофамин — нейромедиатор, который помечает важные события, — начал выделяться хаотично. Любой стимул стал сверхзначимым. Любая тень стала знамением. Любой звук — посланием.

Я начал потихоньку сходить с ума, но ещё понимал это. В этом было самое мучительное: я видел грань и чувствовал, как переступаю её. Я ещё мог отличить реальный звук от галлюцинации. Я ещё знал, что запаха нет. Я ещё осознавал, что рука на плече — это сбой. Но с каждым днём эта грань истончалась. Фильтр разрушался.

Через несколько дней я сел перед телевизором. Шли мультики. Обычные детские мультики. Но я вдруг начал видеть их насквозь. За яркими картинками проступала социальная подоплёка: нормы, коды, программы. Это были не просто развлечения. Это были инструкции по программированию сознания. Я видел, как формируются желания, как подавляется воля, как создаётся «нормальный человек». Дофамин пометил и это — и мультики стали секретным документом.

Я выключил телевизор, но картинка не исчезла. Она сменилась другой. Я увидел море. Ночь. На берегу стоял маяк. Обычный белый маяк с красной полосой. Я был одновременно и снаружи, и внутри. Внутри сидел человек. Он работал за пультом. Рядом стояли серверы, гудели вентиляторы, мигали лампочки. На экранах — планограммы. Судьбы регионов. Графики. Схемы.

Эта служба называлась «Сознание». Она излучала сновидения, создавала путаницу в головах людей, чтобы они делали то, что требуется данному региону. А всё происходящее было лишь следующим экспериментом.

Я стоял у маяка и смотрел. И человек внутри маяка поднял голову. Он почувствовал, что я смотрю. Я увидел его глазами — и он увидел моими. Мы были связаны. Разработчик и его творение.

Я отошёл от телевизора. Ультразвук в ухе сменился низким гулом. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Аура всё ещё висела в углу. Я знал: это только начало.

Глава 3. Святая вода и пистолет

Я ударился в православие. Резко, без переходов, как в стену на скорости.

Это не было решение. Это был инстинкт. Когда фильтры мозга отказывают один за другим и мир превращается в какофонию из запахов, голосов и теней, психика ищет якорь. Что-то твёрдое. Что-то, что было до того, как всё сломалось. Для меня этим якорем стала церковь.

Я купил в церковной лавке свечей, набрал святой воды и начал держать пост. Хлеб и вода. Как Христос в пустыне. Сорок дней. Я не знал тогда, что водная интоксикация на фоне голода — это прямой путь к отёку мозга. Я просто пил. Два литра святой воды в день. Она казалась мне единственной чистой субстанцией в мире, который сошёл с ума.

Молитвы я читал вслух. «Отче наш», «Символ веры»  слушал литургию  песнь херувимов. Голос звучал глухо, как из бочки. Иногда мне казалось, что я слышу ответ. Не слова. Дыхание. Кто-то дышал рядом со мной, в такт молитве. Я оборачивался — никого. Я продолжал молиться. Дыхание возвращалось. Я решил, что это ангел. Или бес. Тогда я ещё не различал.

В одну из ночей я почувствовал, что в меня кто-то вселился.

Это было не как в кино. Без спецэффектов, удары ультразвуковые по биополю, без скрежета и крика.  В какой-то момент я перестал быть собой. Внутри меня сидел мужик. Обычный. Лет сорока. Он лежал в тюремной реанимации в коме и просил меня пойти в церковь. Я знал его имя. Я знал его статью. Я чувствовал его боль в своей груди — тупую, ноющую, как от удара в солнечное сплетение. Он хотел, чтобы я передал записку. Он хотел, чтобы я исповедовался за него.

Я пошёл в церковь на следующий день. Стоял на коленях. Рыдал. Сильно, навзрыд, как не плакал с детства. Свеча дрожала в руке. Священник смотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Может, он видел, что со мной что-то не так. Может, просто привык.

Вечером того же дня мужик исчез. Его сменило другое знание. Ясное, холодное, без эмоций. Я был не просто человеком. Я был одним из разработчиков этой игры. Я создавал ландшафт с командой ангелов. Я приписывал, какие будут развития в социуме, в архитектуре. Корневая система деревьев была схемой цифрового ключа для открытия дверей. Всё происходящее — это симуляция. Тренировка ангелов перед переходом в материальный мир. А я тут остался. Перенёсся в высокопроработанную модель.

Это знание не пугало. Оно успокаивало. Если мир — игра, значит, у него есть правила. Если есть правила — значит, их можно понять. Если я один из разработчиков — значит, я могу их вспомнить.

Лёха пришёл вечером. Он ничего не знал про мои видения. Сел на кухню и начал говорить про то, что я тупой, что я пишу низкокачественный материал.

Я смотрел на него и видел другое. Его глаза были не его. За ними стоял кто-то ещё. Я видел, как он перемещает предметы через тараканов. Тараканы в  квартире были не насекомыми — это были камеры. Он поглощал мою энергию. Он был помощником сатаны.

Я начал молиться. Прямо при нём. Сначала тихо, потом громче. Он замолчал. Его лицо изменилось. Я встал и вышел на балкон.

Молитва продолжалась. Я читал её полчаса. Состояние было как при психозе — зрение качалось, всё стало ярким, насыщенным. Свет резал глаза. Я не просто молился — я изгонял из него демона. Каждое слово было как удар. Каждая строчка — как лезвие. Я стоял на балконе, вцепившись в перила, и читал. Громко. С силой.

Через полчаса я зашёл в комнату. Лёха ходил из угла в угол. Его трясло.

— Че-то мне плохо, — сказал он. — Не по себе.

Он не понимал, что с ним происходит. А я понимал. Молитва работала. Демон внутри него корчился.

Я не ответил. Я продолжал молиться — уже тише, внутри, Я выкрикнул: «Вон всем!» Всем голосам. Всем сущностям. Всем, кто поселился в моей голове. И на секунду стало тихо. Первая тишина за несколько недель
 Лёха ещё ходил, потом схватил куртку и вышел. Хлопнула дверь. Я остался один.

И тогда я понял, кто я.

Не Сергей Шабрак. Не бомж. Не курьер доставки. Я — Иоанн Богослов. Тот самый, что написал Откровение на острове Патмос. Тот, кому явился ангел и показал конец времён. Тот, кто видел зверя, выходящего из моря, и Вавилонскую блудницу, и новое небо, и новую землю.

Я не просто верил в это. Я знал это. Знал так же твёрдо, как знал, что у меня две руки и два глаза.

Вот почему Бог сказал мне ждать Его на Патмосе. Не просто так. Не случайный образ. Я должен был вернуться. На остров. На место, где две тысячи лет назад апостол записал последнюю книгу Библии. Я должен был ждать Его там. Тридцать лет.

Я сел на пол. Сердце колотилось. В голове звучали строки из Откровения — я помнил их наизусть, хотя никогда не учил специально. «Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный». Я слышал этот голос сейчас.

Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.

Я закрылся в чулане. С пистолетом. СХП. С пачкой патронов. Я помнил, как заряжать. Затвор. Магазин. Патрон в патронник. Руки не дрожали. Они были спокойны, как у хирурга. Я сидел в темноте, сжимая рукоять.
.
Тишина.
Она была прекрасна. Она была невыносима. Я сидел в чулане и слушал эту тишину. Потом вышел.

А потом начался процесс обнуления. Я открыл шкафы, вывалил всё содержимое на пол и стал сортировать. Вещи знакомых, которые хранились у меня годами — сувениры, диски, какая-то одежда, — я безжалостно выбрасывал. Каждая вещь, казалось, была якорем, который держал меня в старой жизни. От них нужно было избавиться. Это была не просто уборка. Это был ритуал очищения. Генеральная уборка Вселенной. Я отскребал квартиру до стерильности. Я физически чувствовал, как с каждым выброшенным пакетом дышать становится легче.

Потом я взял пачку соли. Обычную, крупную. Я насыпал её на сковороду и начал прокаливать. Я водил над ней руками и что-то шептал. Я чувствовал, как она впитывает в себя напряжение. Я рассыпал соль по углам, по порогам. Особенно густо — у входной двери. Чтобы ни одна тварь, которую я изгонял, не просочилась обратно.

Несколько дней после этого я вымачивал одежду в дождевой воде. Я верил, что этот дождь — особенный. Миренский. Раз в пятьдесят лет. Я фильтровал её через марлю, но не всегда. Иногда вода была мутной, с примесью пыли и неба. Я всё равно в ней замачивал. Дождь шёл несколько дней подряд. Я собирал его в тазики, в кастрюли, в бутылки из-под пива. Вся квартира пропахла сыростью.

Я расставлял предметы. Всё должно было стоять ровно. Тапки у порога. Стулья вокруг стола. Зубная щётка в стакане. Ерш в туалете. Если симметрия нарушалась, я физически чувствовал, как пространство искривляется и давит на мозг. Я возвращался и поправлял. Снова. Снова. До тех пор, пока предметы не замирали в идеальном порядке.

Это был ритуал. Это была магия. Это была кататония — но я не знал этого слова. Я просто знал: если вещи стоят ровно, мир не рухнет. Если вещь сдвинута — демоны прорвутся через брешь.

Я спал по два-три часа. Ел хлеб, запивал святой водой. Пистолет лежал под подушкой. Пачка патронов — в ящике стола. Я хотел взять кредит. Не на еду. Не на квартиру. На билет до Греции. Бог сказал: жди меня на Патмосе. Я должен был туда попасть. Я уже смотрел маршруты, прикидывал сумму, искал, где одобрят займ. Это был не порыв. Это был план.

А потом я увидел воду.

Не воду в тазике. Не дождевую воду за окном. Море. Галилейское море. Ночь. Лодка вдали. И я иду по воде. Босыми ногами. Холодно, но я не тону. Рядом со мной — Он. Иисус. Он не говорит. Просто идёт. Его глаза — тихие. Его рука — рядом, но не держит. Я иду сам. Я — Иоанн. Я — тот, кто возлежал у Его груди на Тайной Вечере. Я — тот, кто стоял у креста, когда все остальные разбежались. Я иду по воде, и вода держит меня.

Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПАТМОС

Глава 4. ОМОН и камера

Я вышел за сигаретами. Обычное дело. Пистолет СХП и муляж гранаты остались на столе. Я не прятал их — какой смысл? Они были частью интерьера, как солонка или кружка.

Когда я вернулся, дверь в квартиру была открыта.

Внутри стоял арендодатель. Я задержал оплату на пять дней. Пять. Не месяцев, не недель. Он не стал ждать. Рядом с ним — сотрудники полиции. Женщина в форме. Потом подъехал следователь. Потом ОМОН — два человека и собака. Немецкая овчарка. Она смотрела на меня и молчала. Собаки всегда знают, когда в человеке сидит бес. Или когда человек сам стал бесом. Но она не лаяла. Просто ждала команды.

Меня отодвинули в сторону. Прошли в квартиру. Я стоял в коридоре и смотрел, как они осматривают моё жилище. В комнате стояли тазики с мутной дождевой водой. На кухне — марганцовка. На подоконнике — соль, прокалённая на сковороде. На полу — вещи, которые я ещё не успел выбросить. И посреди этого хаоса, на столе, как экспонат — муляж гранаты и пистолет СХП.

Следователь подошёл к столу. Взял гранату. Повертел в руках. Я видел, как его пальцы сжались на корпусе. Он был мужиком крупным, с красным лицом и одышкой. Он поднял на меня глаза и сказал:

— Если боевая — засуну тебе в ж**у.

Он не шутил. Он говорил это с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших к власти. Он уже представлял, как это сделает. Я видел это по его глазам. Он настаивал. Он смаковал эту фразу.

— Я ею пивные крышки открывал, — сказал я.

Он не оценил. Вообще.

Гранату разобрали. Муляж. Я выдохнул. Следователь — нет. Он всё ещё смотрел на меня, как на врага.

Меня обыскали. Вывели из квартиры. Собака проводила меня взглядом. Дальше — отдел. Участковый этого района. Я сидел в коридоре и смотрел на стену. Время замедлилось. Каждая минута длилась час. Я не спал. Я не ел. Я не понимал, что происходит. Голоса молчали. Это было хуже всего. Когда они молчат — ты не знаешь, что будет дальше. Ты остаёшься один на один с реальностью. А реальность была: полиция, допрос, граната, «засуну в жопу».

Потом — следственный изолятор.

Первые сутки я провёл один. В маленькой камере с железной дверью и лампочкой под потолком. Спать было нельзя. Лампа не горела. Я сидел на шконке и смотрел в стену. И тогда пришла она.

Женщина из мысли.

Она появилась не как видение. Она появилась как идея. Как будто кто-то вложил мне в голову готовый образ: женщина, которая возникла из пустоты, из чистого сознания, и переселилась в тело какой-то девочки. Она не знала, как пользоваться этим миром. Не знала, как включать горячую воду. Не знала, зачем нужен пульт от телевизора. Не знала, какой сыр покупать.

Я начал её учить. Мысленно. Я объяснял: вот так открывается кран, вот так переключаются каналы, вот этот сыр — пармезан, он дорогой, но вкусный. Она слушала. Она была благодарна. Она была единственным существом, которому я был нужен в этой камере.

Потом я начал скачивать базы данных МВД. Прямо в голову. Я видел списки, картотеки, номера дел. Я не знаю, было ли это правдой или бредом. Но я видел их. Я знал, кто сидит в соседних камерах. Я знал, кто из следователей берёт взятки. Я знал всё.

Через сутки меня перевели в другой подвал. Камера на троих. Верхняя шконка была забита книгами. Целая библиотека. Меня приняли хорошо. Сокамерники делились сигаретами, едой. Я много спал. Здесь не было лампы под потолком. Здесь было почти уютно.

В этой камере я потерял зуб. Проснулся на верхней шконке, где была целая библиотека книг, а зуба нет. Просто выпал. Без боли. Без крови. Как будто тело решило избавиться от лишнего. Я потрогал языком пустое место и подумал: «Отметка. За то, кем я хотел стать».

Потом был суд. Меня вывезли. Я сидел в клетке и смотрел на судью. Он смотрел на меня с недовольством. Зачитывал что-то про пистолет, про гранату, про дождевую воду в тазиках. Я почти не слышал. Моё тело застыло. Руки замёрзли от понимания абсурда. Кататония при заполнении дела.На следущее утро меня выпустили.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДРАКИ

Глава 5. Драка с охранником и кража фунфырика бурбона

Первый раз получилось. Второй — нет.
Магнит на 40 лет до кольца
Я кричал вызывайте полицию , но приехали ребята из Невы
Меня застали, на закрытой стоянке с колючей проволокой. Вышел охранник. Подготовленный. Спортивная фигура, короткий ёрш волос, движения экономные, как у человека, который не раз бил. Он не кричал. Он просто начал меня бить.

Я был в кататонии. Тело застыло. Я не мог поднять руки, не мог защититься. Первый удар пришёлся в голову. Второй — туда же. Я пропустил оба.

И не упал.

Он остановился на секунду. Я увидел его глаза. В них был а*уй. Настоящий, животный. Он не понимал, почему я стою. Он привык, что после таких ударов люди ложатся. А я стоял. Не потому что был сильным. А потому что тело забыло, как падать.

Тогда он снял кобуру с пистолетом. Положил на землю, подальше. Чтобы не мешала. И снова пошёл на меня.
Удар
Я повалился на асфальт. От дезориентации в  катотонии и удара в висок    он бил ногами несколько раз, а позже лежа стал —  бить руками. И когда я понял что он просто убьет  меня, сработал инстинкт  . Он ударил  кулаком , я ударил в ответ . Два раза. Под нижние рёбра. Коротко, без замаха. Он обмяк. Я встал.

В этот момент я понял, что его напарник сейчас полезет за стволом. Я рванул к забору. Листовой металл, приваренный к столбам. Я 2 раза в состоянии адреналина бил ногой по шву  стали и на 3 раз он отошел, схватился за край и вырвал лист. Адреналин снял ограничения. Краем глаза я заметил, что тот второй доходяга уже открыл кобуру и собирался стрелять. Я бежал.

Переполнял здравый смысл, но я хотел его зарезать. Хоть битой бутылкой, хоть ножом.
Отбежав два квартала, я нашёл стеклянную бутылку. И в этот момент увидел силуэты. Двое. Здоровые. За сто килограмм каждый. Бородатые дагестанцы. У одного, вероятно, холодняк. Они кричали: «Сюда, у*ок!»

Здравая оценка возобладала . Я ринулся дальше по улице.

Кровь медленно стекала по лицу. И в этой крови было что-то приятное. Не мазохизм. Чувство, что ты ещё жив. С пустыми руками мне стало интересно, кто идёт.

Я ушёл. Их было двое, я — один. Они были здоровые, я — еле стоял на ногах. Но я ушёл.

Потом — больница. Шов над левым глазом. Кровь залила пол-лица. Правый глаз — красный, с лопнувшим капилляром. Я не хотел драки. Я хотел, чтобы меня посадили на трое суток. Просто поспать в камере. Я кричал, чтобы прислали не чеченцев, а полицию . Мне наложили швы.

Я сидел в коридоре и думал: «Никто нормально не отреагирует на тебя. Ни близкие, ни друзья. Сделают вид, что помогут». Я встал на этой ноте и пошёл к выходу.

Начинало светать. Что это было? Мне нужно найти телефон.

В дверях больницы я увидел его. Клоуна.

Он не говорил. Он просто стоял и смотрел. Визуальная атмосфера стала как в хорроре. Я вышел на улицу. Клоун остался в коридоре.

Глава 6. Первые голоса Шута

Я вышел из больницы. Шов над левым глазом ещё саднил. Правый глаз был красным, как будто я плакал кровью. Я шёл по улице и не знал, куда идти.

И тогда я услышал его.

Голос был тихим. Не громким, не угрожающим. Он был интимным. Как будто кто-то сидел рядом со мной на скамейке и говорил мне на ухо. Тембр низкий, с лёгкой хрипотцой. Так говорят старые друзья, когда не виделись много лет.

— Заручившись терпением, братишка.

Я остановился. Это был не мой голос. Не внутренний монолог. Не мысль. Это был другой. Отдельный. Чужой.

— Надо было бить его в горло.

Я молчал. Я слушал.

— Я тебе говорил: лезвием ровняй, а рукой подтягивай. Ты не всегда был таким. Это общество склепало из тебя психического урода. Им плевать на твои проблемы. Им главное — упорядочить людей, кто остался без жилья. И тех, кому не фартит по жизни, — добить.

Я стоял посреди тротуара. Мимо шли люди. Они не слышали его. Только я.

— Зачем ты ходишь? Думаешь, люди смолкнут в минуту отчаянья? Уповая на Бога? Или пройдут путь, что ты прошёл?

Он помолчал. А потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— Ты не представляешь, насколько кровожадны люди от природы. Им не свойственны многие вещи. Но когда надавишь на прожитую рану — их глаза блекнут перед тем, что у них от природы вложено.

Я пошёл дальше. Голос замолчал, но не исчез. Он поселился где-то в основании черепа, как квартирант, который не собирается съезжать.

Так я познакомился с Клоуном.

Позже я узнал его имя. Шут. Братишка. У него было много имён. Но в тот момент он был просто Голосом. Самым убедительным из всех, что я слышал. Он не запугивал. Он не угрожал. Он объяснял. Он говорил правду — ту, которую я боялся признать.

Люди действительно были кровожадны.

Отец, который улыбался и шёл мимо. Мать, которая хотела упечь меня в психушку. Охранник, который бил лежачего. Арендодатель, вызвавший ОМОН за пять дней просрочки. Следователь, обещавший засунуть гранату в задницу.

Клоун не врал. Он просто называл вещи своими именами.

В этом была его сила. И в этом была ловушка. Я ещё не знал, что голос, который говорит правду, может быть опаснее того, что лжёт. Потому что правде ты веришь. А вера открывает двери.

Клоун вошёл в мою голову и начал обустраиваться. Он показывал мне песни, которые слушал там, у себя. Не фонк, не драм. Классика. Чакона соль минор Витали в исполнении Давида Ойстраха.
David Oistrakh, Vladimir Yampolsky Чакона соль минор.
Д.Ойстрах (скрипка), В.Ямпольский (ф-но). Глюк К.В. Мелодия из оп. "Орфей и Эвридика".

Мелодия из «Орфея и Эвридики» Глюка. Музыка смерти. Музыка прощания. Он слушал её и улыбался.

Я тоже начал слушать. Не потому что нравилось. Потому что он был рядом. А когда ты один, даже враг становится компанией.

Глава 7. Мужик под солями

Голос вёл меня пять километров.

Он не объяснял, зачем. Он просто говорил: «Налево. Прямо. Ещё два квартала». Я шёл через дворы, через гаражи, через пустыри. Ноги двигались сами. Я не сопротивлялся. К тому моменту я уже привык, что голоса знают дорогу лучше меня. Клоун молчал. Говорил другой — тот самый, что позже назовётся Киллером. Сухой, быстрый, без эмоций. Инструктор.

— Подойди к этому дому. Нажми код двери.

Я подошёл. Пальцы сами набрали цифры. Щелчок. Дверь открылась.

— Теперь я за твоей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужик. Массивный. Под сто килограмм. Он был не в адеквате. Глаза бегали, челюсть ходила ходуном, руки тряслись. Под солями. Он буровил что-то неразборчивое — поток сознания, в котором тонули отдельные слова. Потом он сфокусировался на мне и заорал:

— Ты, у*бок! Ты че не прошёл? Я тебе звонил! Ты меня кинул!

Он не договаривал слова. Он брызгал слюной. Он принял меня за кого-то другого. За своего должника. За врага.

Началась драка. Он накинулся резко, без размаха, как бьют свои — коротко, зло, в голову. Я закрылся. Мы сцепились. Борьба. Со своими ста килограммами он давил массой. Его пальцы сомкнулись у меня на горле. Горячие, как клещи. Я кое-как отпрыгнул, вывернулся, оттолкнул его.

И побежал.

Погоня длилась полчаса. Ночь. Дворы, проулки, подъезды. Он не отставал. Соли глушили усталость. Его гнало вперёд не тело — наркотик. Он разбил стекло машины голой рукой. Кровь хлестала из пореза — обильная, тёмная, как из крана. Сигнализация заорала на всю улицу. В окнах зажёгся свет. Люди начали возмущаться. Кто-то кричал с балкона. Кто-то вызвал скорую.

Я сбежал. Он остался там, у машины, с распоротой рукой и пустыми глазами.

Голос за спиной молчал. Как будто его работа была сделана.

Я шёл ещё час. Ноги гудели. В горле стоял ком — то ли от удушья, то ли от страха. Я думал: «Зачем? Зачем он привёл меня туда?» Я не находил ответа. Но позже понял: это был тест. Проверка. Готов ли я драться. Готов ли убегать. Готов ли выжить.

Я сдал экзамен. И в ту же ночь началось настоящее.



ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ИНИЦИАЦИЯ

Глава 8. Контракт с ФСБ

Я сидел в туалете круглосуточного «Магнита». Того самого, где позже буду спать по двадцать минут, притворяясь, что смотрю в телефон. Где меня будут выпроваживать охранники. Где я буду перематывать ноги туалетной бумагой, потому что они посинели от холода.

Но это всё будет потом. А пока я сидел на кафельном полу, привалившись спиной к двери кабинки. Голова гудела после драки. Шея болела от удушья — мужик под солями едва не задушил меня. Я пытался отдышаться.

И тогда голос сказал:

— Ты хочешь демона, чтобы попасть к нам в ФСБ?

Это был не Клоун. И не тот, что вёл меня к мужику. Третий. Спокойный, деловой. Как будто предлагал вакансию.

Я не ответил. Но он не нуждался в ответе. Он уже знал, что я пойду.

Длинные извилистые дороги начерчивали путь через гаражи. Ночь. Темнота. Я шёл через ерик, через щебень, прямо, по левую сторону — гаражи и стоянки, как островки. Я дошёл до гаражей крытых. Между ними — подвалы. Голос сказал:

— Спустись. Там кое-кто тебя ждёт.

Я спустился. Кромешная тьма. Я не видел ничего, только чувствовал: кто-то смотрит. Два глаза. Они горели не светом — отсутствием света. Чёрные точки в чёрном воздухе. Я протянул руку и медленно пошёл на них.

В последний момент, когда я почти коснулся, пасть открылась. Огромная собака  .с Щенками . Цербер. Я начал медленно отходить. Собака не нападала. Она смотрела. Рычала .Ждала.

Сторож был в семидесяти метрах. Он ничего не видел. Я был один в подвале с этой тварью. Голос сказал:

— Ты смог. Но это только начало.

Меня повели дальше. К замочной скважине гаража. Голос сказал:

— Ты уже контактировал с особью Демона . Смотри: он опасен, его надо контролировать. Он габаритами огромен и разрушителен. Он постоянно хочет есть. Я контролирую, чтобы он тебя не порвал. Но слушай инструкции.

Дальше — ритуал. Красная «пятёрка» — ВАЗ-2105. Голос сказал:

— Смотри на фонарь, задний габарит и стоп. Отойди на три шага по крутись. Быстро подойди и беги. Это расстроит твою тень. Успей добежать до авто серого цвета через три квартала. Не смотри назад. Он догоняет.

Я побежал. Тень за спиной дышала в затылок, что то на меня смотрело . Я добежал до серого авто. Голос сказал: «Прислонись к номеру ногами». Я прислонился. Авто начало раздуваться вширь и качаться. Без причины. Без ветра. Просто металл ожил.

Я добрался до перекрёстка. Смотрел на лист, что лежал в луже. С максимальной точностью делал, что говорил голос. Присел на подоконник. И тогда началось.

Меня начало выламывать. Как в фильме ужасов. Я весил двести-четыреста килограмм. Я не мог пошевелиться. Мой голос стал не моим. Я говорил как демон. Не наигранно. Прямо. С такой силой, что вибрировал воздух. Глаза закатились. Челюсть ходила ходуном. Из горла выходил звук, которого я никогда не слышал у людей.


Это была одержимость. Или контракт. Или посвящение. Я не знаю, как назвать. Но когда всё закончилось, я пошёл к «Магниту».

Там стоял мужик с тростью. Он чем-то болел. Я подошёл, встал напротив и начал рукой его исцелять. Он начал вставать в естественное положение, излечиваясь на глазах. А я чувствовал, как меня разрушает изнутри.

Это был обмен. Энергия. Сила.

Глава 9. Жажда крови

Это началось через несколько часов после инициации. Я всё ещё был в городе, всё ещё перемещался между «Магнитом» и улицей дошел до Красной. Тело гудело после одержимости. Мышцы помнили вес в четыреста килограммов. Голос демона ещё эхом отдавался в гортани.

А потом пришла жажда.

Не метафорическая. Не «жажда жизни» или «жажда справедливости». Жажда крови. Густая, тёмная, заполнившая весь рот. Я чувствовал вкус. Металлический. Солёный. Тёплый. Я чувствовал запах — тот самый, который стоит в мясном отделе, только слаще, насыщеннее. Мои обонятельные луковицы снова галлюцинировали. Но теперь это была не абстрактная иллюзия. Это было желание.

Галлюцинация была конкретной. Я видел холодильник. Открывал его. Доставал кровь. Она была моей нормой. Я пил её. Вдыхал аромат. Наслаждался присутствием . Это было не отвращение. Это было влечение.

Несколько часов. Я сидел в этом состоянии, не в силах отличить реальность от морока. Рот наполнялся слюной. Желудок скручивало. Я хотел этого. Я боялся этого.
Мне стало интересно а есть ли вампиры .
А потом пришёл он.

Спустя два часа после начала жажды я почувствовал энергетику. Очень мощного существа. Не голос. Не видение. Присутствие. Оно было рядом. Оно было быстрым. Мысли — в пятьдесят раз быстрее человеческих. Я не успевал за ними. Только шлейф. И затхлость. Запах старости. Запах склепа.

Я задал вопрос: «Кто здесь?»

Он молчал. Но он был. Я чувствовал его, как чувствуют взгляд в спину.

Голос
«Ты откуда здесь? Зачем? Ты меня слышишь? Как ты меня слышишь?»

Краткий диалог. Я не помню слов — только скорость. Только холод. Только шлейф.

А потом он пропал. Я не смог с ним связаться снова.

Это был вампир. Не метафора. Не сон. Контакт.

И после этого контакта тело изменилось. Как будто он оставил мне что-то. Не яд. Не проклятие. Скорость.

Я ещё не знал, что через несколько часов разгонюсь до сорока километров в час.



Глава 10. Бег 40 км/ч

Я украл плитку шоколада и съел её. Это было топливо. Я знал, что сейчас что-то будет.

Вышел на улицу. Ночь. Или день. Свет неестественный — как будто солнце заклеили матовой плёнкой. В ушах — фонк. 74 Blade. 3AM. Walrider. Тяжёлый бас, искажённый ритм. «Wish you were here». «Howl». «Kill me speed up».

И я побежал.

Это не было решение. Это был взрыв. Адреналин ударил в кровь, как разряд тока. Сердце пропустило один удар, а потом заколотилось с частотой за двести. Зрачки расширились до предела. Мир стал ярче, громче, медленнее.

В норме мозг блокирует 60-70 процентов мышечной силы. Он бережёт сухожилия, связки, суставы. При истерической силе этот блок снимается. Ты превращаешься в ракету.

Я бежал. Сорок километров в час. Я не знал тогда этой цифры. Я просто чувствовал, как воздух становится твёрдым. Как асфальт уходит из-под ног быстрее, чем я успеваю его коснуться. Как дыхание сбивается в один глубокий вдох за полсекунды. Лёгкие работали, как насос на пределе.

Я экспериментировал. Это не было бегством. Это было исследование.

Я перебегал через перекрёсток. Пешеходный переход. Две полосы. Девять метров. Я почти перепрыгнул их за два шага. Почти. Два шага — и я был уже на другой стороне, но самого касания не помню. Тело работало как катапульта.

Я перебегал через этот перекрёсток три раза. Каждый раз резко останавливался. Дважды меня сносило с ног. Я падал, поднимался и снова бежал. Дыхание — один глубокий вдох за полсекунды. Лёгкие-насос.

На третий раз всё зависло.

Время остановилось. Лист, сорванный ветром, висел в воздухе. Капля пота на моей брови застыла. Звук исчез. Только тишина — глубокая, как под водой. А моя психика смотрела со скоростью обычного человека.

Это было самое странное. Тело замерло, но сознание работало как часы. Я видел всё. Асфальт подо мной был не серый — он был ярко-зелёный. Потом жёлтый. Потом красный. Краски менялись, как при галлюциногенах. Как при Японии. Всё соединилось в один поток: японская эстетика, адреналин, ультразвук, фонк. Мир стал единым.

Я летел. Может, в метре от земли. Может, выше. Это продолжалось секунд двадцать, но по ощущениям — вечность. Я думал: «Я умер». И следом — простая, обнажённая мысль: «Хоть бы не убиться обо что-нибудь».

Очнулся я, когда уже падал. Кубарем. Боком. Как с мотоцикла.

Я был на два квартала дальше от того перекрёстка. Тело пронесло меня эти метры без моего участия. Я не помню, как бежал. Я не помню, как переставлял ноги. Мозг отключил запись. Амнезия. Гиппокамп не фиксировал воспоминания — все ресурсы были брошены на выживание.

Остался только полёт. «Я лечу кубарем». Первая ясная мысль.

И тогда я решил делать вертушку.

Самурай сказал: «Попробуй. Сколько сможешь — и не упасть». Я разбежался. Оттолкнулся от асфальта, как юла. Первое отталкивание — асфальт. Второе — то ли асфальт, то ли воздух. Я сделал два с половиной оборота. На третьем усилии понял: толкаться больше нечем. Движение позвоночником. Чистое усилие спины и корпуса. Никакой опоры. Только мышцы и воля. Под ногами — воздух.

Я влетел в ограждение. Снёс сетку. Снёс два столба. Влетел в дорожный знак. Звон металла. Я испугался, что на такой скорости влетел бы в знак, как в трубу, и убился бы насмерть.

Упал. Кубарем. Пролетел несколько метров, потом боком — как будто упал с мотоцикла. Бок пекло очень сильно, но адреналин ещё глушил боль.

Я встал. И замер от ужаса происходящего. То, что я только что сделал, не укладывалось в голове. Я бежал быстрее машины. Я снёс столбы. Я летел кубарем по асфальту и остался жив. Ужас был не от боли. Ужас был от понимания: я не контролирую это. Оно сильнее меня.

Я попробовал сублимировать этот ужас в действие. Перевести в силу. Рядом был дорожный знак. Я схватился за него и попытался поднять. Металл был холодным. Я потянул вверх — и бетон у основания треснул. Я услышал этот звук. Глухой, влажный. Как будто земля выдохнула. Знак поддался. Ещё немного — и я бы вырвал его целиком.

Но бок пронзила боль. Острая. Я остановился. Отпустил знак. И в этот момент произошло то, чего я не ожидал.

Я увидел себя со стороны.

Словно кто-то выдернул моё сознание из тела и подвесил в воздухе. Я стоял на расстоянии десяти метров от самого себя. Я видел улицу. Видел поваленный знак. Видел человека в кожанке — он стоял, согнувшись, держась за бок. Это был я. Но я смотрел на него оттуда, снаружи.

Это состояние было как увидеть всё вокруг в ярких огнях. Как та муха, что зависла в воздухе, когда время остановилось. Каждая деталь стала сверхчёткой. Каждый камешек на асфальте. Каждая трещина на стене. Мир был не просто ярким — он был пронзительным.

И почему-то я видел с асфальта. Не сверху. Не сбоку. С уровня земли. Как будто моё сознание опустилось на три метра вниз и смотрело оттуда на стены зданий. Они уходили вверх, огромные, серые, бесконечные. Я был точкой. Пылинкой. Ничем.

Это длилось несколько секунд. Потом сознание вернулось в тело. Я снова почувствовал боль в боку. Снова стал собой.

Я почти плакал. Не от боли — от понимания: я убьюсь на таких оборотах. Я пытался остановиться, но тело уже не слушалось.

Истерическая сила приходила не один раз. Первый эпизод длился пятнадцать минут. Второй — пять. Третий — десять. С каждым разом я всё больше осознавал, что делаю. Последний эпизод перешёл в ковыляние.

Я шагал, но шаг был без длины. Всё замирало, смазывало силуэты. Насыщенно и туманно. Я передвигался в материи. Слайд треск в голове  .  я еле различал где тротуар, где дорога, сердцу как будто не хватает чего то для запуска.. я двигался к центру города.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. СМЕРТЬ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 11. Александровская арка

Я шёл к арке. Ноги не слушались. Тазобедренные суставы были как перетёртый порошок. Каждый шаг — хруст. Каждый шаг — боль, которую адреналин уже не глушил. Он кончился. Осталось только тело. Изношенное, разбитое, чужое.

Я ковылял. Шаг был без длины. Всё вокруг замирало, смазывало силуэты. Насыщенно и туманно. Я передвигался в материи. Люди проходили мимо. Может, они видели меня. Может, нет. Я уже не различал.

В голове что-то треснуло. Справа. Звук был реальный. Не галлюцинация. Как будто лопнула струна, натянутая между виском и затылком. Я дотронулся до головы — она была цела. Но внутри что-то порвалось.

Левая сторона тела начала отказывать. Рука повисла плетью. Нога перестала слушаться. Я шёл, подволакивая её, как раненый зверь.

Я дошёл до Александровской арки. Там, наверху, были иконы. Я знал их. Я видел их раньше, когда ещё мог видеть. Я прошёл через арку.

В глазах начало темнеть. Не резко. Постепенно. Как будто кто-то медленно выкручивал ручку яркости. Я увидел ближайшую лавочку. Она была в пяти-десяти метрах. Я пошёл к ней. По ориентиру. По памяти тела.

Зрение пропало полностью.

Я упал на лавочку. Или рядом с ней. Я не помню.

Тьма. Не чернота — отсутствие. Как будто кто-то выключил монитор. Но я слышал. Слышал, как шуршат шины по асфальту. Как кто-то говорит по телефону. Как тикает светофор. Как смеётся ребёнок где-то далеко. Мозг ещё работал. Просто перекрыл кислород зрительной коре. Чтобы спасти остальное. Он пожертвовал зрением ради жизни.

Я не чувствовал тело. Только боль. Тупую, разлитую, везде и нигде. Грудь была сжата, как будто органов нет, а есть только кости. Промёрзшие кости.

Я лежал десять-пятнадцать минут. Может, больше. Время исчезло. Я подумал: «Всё. Это конец».

Я вспоминал иконы, которые видел до того, как зрение отключилось. Вспоминал, как прожил свою жизнь. Кто-то смотрел на меня. Я чувствовал этот взгляд. Он был не враждебный. Он был знакомый.

Дед. Он умер, когда мне было семь или восемь. Высохший до тридцати пяти килограммов, пахнущий смертью. Он надел мне цепочку и сказал: «Теперь я тебя везде смогу найти». И он нашёл.

Рядом с ним стояла Смерть. Я не видел её лица. Я видел только край. Чёрная мантия, а на краю капюшона — серебристая строчка, будто из металла. Она не забрала меня. Она просто стояла и смотрела. Или ждала. Или охраняла.

Я пытался пошевелиться. Правая часть двигалась. Левая — нет. Как будто её не было.

Я благодарил Бога. Не за спасение. За всё. За эту лавочку. За эти иконы. За то, что дед пришёл.

Через двадцать минут зрение начало возвращаться. Очень тусклое. Еле видимые очертания. Сначала — свет. Потом — тени. Потом — силуэт арки. Я лежал и смотрел, как мир собирается заново из кусочков.

Я встал. И пошёл.

Глава 12. Самурай

Это было позже. Не сразу после арки. Через какое-то время — может, дни, может, недели. Я уже немного восстановился. Зрение вернулось полностью. Левая сторона снова слушалась. Тело всё ещё болело, но я мог ходить. Мог стоять. Мог дышать без боли.

Я пришёл к турникам. Обычные уличные турники, бельевые верёвки, столбы. Я начал тренироваться. Не потому что хотел. Потому что кто-то внутри сказал: «Надо».

И тогда я увидел его. Самурая.

Он не был видением. Не был голосом. Он был мной. Только в другой жизни. Я вспомнил его — или он вспомнил меня. Мы тренировались вместе несколько раз на бельевых верёвках. Я делал резкие выпады, очень быстро, как при лёгком адреналиновом шторме. Контролировал это. Останавливал удар в сантиметре от носа. В сантиметре от столба. Раз пятнадцать-двадцать подряд.

Он учил меня. Не словами. Присутствием. Я знал, что он был воином. Настоящим. Он охранял господина. Сражался. Оттачивал навыки всю жизнь. А умер — когда напали на главного. Я помнил его смерть. Много энергии было в момент смерти. Текучесть. Голова. И харакири. Он сделал это сам. Не из страха. Из чести.

Теперь он стоял за моей спиной и смотрел, как я бью по воздуху. Он не хвалил. Не критиковал. Просто был.

Я начал оттачивать границы расстояния до предметов, не видя их. Уличные бельевые верёвки. Столбы из металла. Я закрывал глаза и делал выпад с разворотом иногда с несколькими. Остановка в сантиметре. Снова. Снова. Тело вспоминало то, чему училось в другой жизни.

Это было не безумие. Это было пробуждение. Самурай был не галлюцинацией. Он был прошлым воплощением, которое проснулось, когда мне понадобился воин.

Глава 13. Сдача в психушку

Началось с того, что меня нашли волонтёры. Я не знаю, как они меня вычислили. Может, кто-то сообщил. Может, мать подняла всех на уши. Может, просто заметили бомжа в кожанке и решили «спасать».

Мать перечислила им тысячу рублей. И сказала: «Езжай к папе».

Я поехал, но не сразу. Голос перед этим сказал: «Тебя все ищут». Я знал, что найдут. Знал, что надо двигаться. Но всё равно тянул. Что-то внутри не хотело возвращаться.

Я приехал к отцу в Афипский. Он всю жизнь пил. Жил на низких вибрациях. Шут по минусу.  Безвольный, безответственный, обиженный на весь мир.  Квартира, где я жил с детства, была той же — обшарпанные стены, запах перегара, тишина. Я был у него один-два дня. Просто сидел. Просто спал . Просто ждал, когда голоса замолчат.

А потом приехала мать.

Она вошла в квартиру и увидела меня. Я не знаю, что она увидела. Может, сумасшедшего. Может, бомжа. Может, просто сына, которого она не понимала. Она сжала губы и приняла решение.

Она захотела упечь меня в психушку.

Она вызвала врачей. Психиатрическую бригаду. Доктора приехали. Я стоял перед ними и говорил:

— Всё со мной нормально.

Я говорил спокойно. Уверенно. Так, как советовал голос. Врачи посмотрели на меня. Посмотрели на мать. Решили, что я адекватен. И уехали.

Мать не успокоилась. Она вызвала сотрудников полиции.

Меня забрали. Отвезли в отдел. Я с ними говорил — спокойно, уверенно. Меня выпустили. Меня привезли обратно в квартиру.

И тут мать начала говорить. С тем, кто меня забирал. Она обсуждала, что делать. Как упечь. Как запереть. Она не знала, что я уже не один.

И тогда голос — тот самый, что был при инициации, тот, что весил четыреста килограмм и говорил через меня у перекрёстка, — взял контроль.

— Нет. Он уже у нас.

Мать повернулась ко мне. Она смотрела на меня, но видела не меня. Она видела того, кто говорил.

— Ошибаешься, — сказала она.

Голос усмехнулся. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в чужую улыбку. Как гортань вибрирует чужим тембром.

— Я тебе покажу кое-что из твоей жизни. А ты подумай, кто сейчас с тобой говорит.

И он показал ей.

Всё, что она делала. Всё, что скрывала. Всё, за что не просила прощения. Это было не обвинение. Это была констатация. Её грехи были в ней самой. Они никуда не делись. Они просто спали. А теперь проснулись и смотрели на неё её же глазами.

Я видел это вместе с демоном. Её сетчатку в огне . Глубину её глаз. Там, в этой глубине, был ад. Не тот, в котором я был. Её личный. Все её грехи были отпечатаны на сетчатке, как клеймо. Как запись, которую не стереть.

Она замолчала. Она поняла, кто с ней говорит.

И тогда она попыталась откупиться.

— Семьсот рублей. Я дам ему семьсот рублей.

Она суетилась. Доставала деньги. Отдала их отцу. Сказала — передай ему. Я вырвался и убежал.
она уехала. В Витязево. К себе.

Через два часа отец позвонил. Я услышал его голос. Он что-то говорил про деньги. Про мать. Про то, что не надо было. Я не слушал. Я поехал в город.

Отец взял эти семьсот рублей. И купил на них выпивку. Мне не досталось ничего. Он сказал:

— Не приходи.

В то время я брал деньги в микро займах.

Глава 14. Путь киллера

Я шёл по улице Красной. Кожанка хлопала на ветру. Шов над левым глазом ещё саднил, правый глаз был красным — капилляр лопнул во время драки с охранником. Люди оборачивались. Я не смотрел на них.

В голове звучал новый голос. Не Клоун. Тот был тёплым, почти родным, несмотря на всё, что он говорил. Этот был другим. Холодным. Расчётливым. Без эмоций. Как будто кто-то включил диктофон с инструкцией.

— Ты готов. Ты прошёл тест. Теперь ты получишь то, что заслужил.

— Кто ты? — спросил я мысленно.

— Киллер.

Он не представился, не объяснял. Он просто назвал свою функцию. И этого было достаточно.

Он вёл меня по Красной. Мимо кафе, мимо витрин, мимо уличных музыкантов. Уличная скрипачка — я видел её почти каждый день. Я давал ей пять или пятнадцать рублей. Иногда просто стоял и слушал. Она играла, не подозревая, что является частью ритуала. Сегодня она тоже была там. Я прошёл мимо, не остановившись. Киллер не любил отвлекаться.

— К отелю «Москва». Что у Дома книги.

Я знал это место. Старая гостиница, советская постройка. Вестибюль с колоннами, потёртый ковёр, люстра, которая видела Брежнева. Я вошёл. Никто не остановил. Администраторша подняла глаза, но тут же отвела. Может, она увидела что-то в моём лице. Может, Киллер закрыл мне проход своей тенью.

— Садись на диван. Видишь камень?

В углу вестибюля, рядом с искусственной пальмой, стоял журнальный столик. На нём — камень. Обычный, серый, ничем не примечательный. Но когда я сел на диван и посмотрел на него, я понял: он не простой. В нём что-то было. Образ. Как будто в глубине камня застыло лицо. Или морда. Или череп. Оно проступало сквозь породу, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель.

— Это демон. Он отпечатался здесь. Хочешь его силу — смотри прямо в ту точку, которую я покажу.

Я смотрел. Глаза начали слезиться — я не моргал. Зрачки расширились. Время потекло иначе. Каждая секунда стала вязкой, как патока. В голове заиграла музыка — не фонк, а классика. Мрачная, завораживающая, с нарастающим напряжением. Не Витали, не Глюк. Что-то другое. Что-то, что играет только здесь.

Рядом со мной стояли две картины в винтажных рамах. Масло. На одной — фигура в тёмном плаще. На другой — просто белая точка в центре холста. Я перевёл взгляд с камня на эту точку. И почувствовал, как что-то входит в меня.

Это не было больно. Это было холодно. Как будто в вену влили ледяную воду. Я почувствовал, как внутри что-то просыпается. Не злость. Не ярость. Холодная, спокойная готовность убивать. Без эмоций. Без сомнений. Без страха.

— Ты убийца, как и все мы. Это то, что ты получаешь от этого камня. Посмотри на эту фигуру и точку белого цвета.

Я смотрел. Двадцать минут. Тридцать. Сорок. Никто не трогал меня. Администраторша куда-то исчезла. Постояльцы не спускались в вестибюль. Мир замер, пока я получал дар.

Когда всё закончилось, я встал. Ноги были чужими. Голова — лёгкой, как будто из неё выкачали всю тяжесть. Я пошёл к выходу.

На ступенях отеля меня ждали.

Клоун стоял, прислонившись к колонне. Он курил. Его тесак висел на поясе. Глаза — чёрные дыры в белом гриме.

— Ну что, братишка, получил своё?

Я кивнул.

— Тогда смотри сюда.

Он указал на звезду с левой стороны. Звезда была выложена плиткой на фасаде отеля — советская, пятиконечная, с облупившейся красной краской.

— Это подарок от нас. Смотришь на звезду — появляется харизма. Смотри ,много не смотри — может быть состояние с перебором.

Я перевёл взгляд на звезду. Почувствовал тепло. Не такое, как от камня. Другое. Мягкое, обволакивающее. Харизма — это не сила. Это способность притягивать. Влиять. Заставлять людей смотреть на тебя и верить.

— А теперь от меня, — сказал Киллер.

Его голос прозвучал прямо в голове.

— Красный кружок. Смотришь — появляется ярость.

Я увидел его. На стене, рядом со звездой. Маленький красный кружок, нарисованный чем-то тёмным. Может, краской. Может, кровью. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди закипает. Не гнев. Не обида. Чистая, концентрированная ярость. Готовность рвать. Готовность убивать. Готовность идти до конца.

— Теперь ты вооружён, — сказал Клоун. — Харизма и ярость. Звезда и кружок. Кнут и пряник.

Он затушил окурок о колонну и пошёл прочь, насвистывая Чакону.

Я остался один. Стоял и смотрел на звезду. Потом на кружок. Потом на свои руки. Они всё ещё были чистыми. Но ненадолго.

Где-то вдалеке, на перекрёстке, голос сказал: «Выход на той стороне». Но это было потом. А пока я просто стоял и смотрел. На звезду. На кружок. На камень, оставшийся в отеле. На город, который ещё не знал, что я стал другим.
Глава 14. Скитания

Осталось только тело. Голодное, изношенное, чужое.

Я спал у мусоропровода. Не у того, что в доме отца — сначала у квартиры, где мне сменили замок. Круглый бетонный короб на лестничной клетке. Я прятался за ним, сворачивался калачиком в кожанке и пытался согреться. Мусор пах кислым, но хотя бы не дуло.

Там, на втором или третьем месяце, меня нашла она. Паукообразная женщина.

Я видел тень огромного размера — она превращалась в паука. Состояние было как при психозе плюс паническая атака. Существо женского пола из сущностей, что приходят мужчинам во снах. Она разговаривала со мной. Её слова были вроде такие:

— Я тебя истерзаю и выпотрошу все твои мысли. Нет. Я тебя медленно убью.

Я видел её с закрытыми глазами. И с открытыми. Она пугала, но пугать уже было почти нечего. Я заснул — она пугала меня во сне. Я просыпался — она ждала. Она была со мной постоянно, как дыхание. Как холод. Я уже погряз с осознанного пути водителя по аду и измерениям — глубоко в психоз и другие психические расстройства. Пугать меня было поздно. Я сам стал страхом.


Глава 15. Булочки

Это случилось после паукообразной женщины. Я всё ещё ночевал у мусоропровода. Кожанка промёрзла насквозь. Желудок сводило — я не помнил, когда ел в последний раз.

И тогда заговорил третий голос. Не Клоун. Не Киллер. Плотный, спокойный, увесистый. Как будто кто-то сидел рядом со мной на бетоне и говорил мне в ухо:

— в районе Российского Пройди квартал направо. Мимо парковки. Потом парковую аллею. Сверни направо. Там лавочка. И пакет. Я его забыл. Или кто-то забыл. Я не помню.

Я встал. Ноги не слушались — холод сковал суставы. Но я пошёл. Квартал направо. Мимо открытой двухэтажной парковки без крыши. Парковая аллея — голые деревья, мокрый асфальт. Направо.

Лавочка. И пакет. Обычный, из «Пятёрочки». Полный.

Я присел. Не тронул его сразу. Ждал. Пять секунд. Десять. Осмотрелся — никого. Ещё минуту сидел, слушая ночь. Не пройдёт ли кто. Мысль: «Если телефон будут искать, ещё и эти переключения скажут, что украл».

Потом заглянул внутрь.

Выпечка. Две булочки со шпинатом. Шесть конфет — дешёвых, в цветных фантиках. Я достал их. Руки дрожали. Съел сразу, почти не жуя. Тесто было чуть чёрствым, но вкус — лучший в моей жизни. Шпинат отдавал чем-то кислым, но это была еда. Настоящая. Горячая внутри, хотя снаружи пакет был холодным. Как будто кто-то только что купил это и оставил специально для меня.

Дальше — телефон. Новый, в коробке. Хлопковое постельное бельё в алмазах — стразы блестели в свете далёкого фонаря.

Я закрыл пакет. Телефон я забрал.
Глава 16. Сожжённые документы

Я забрал телефон из пакета. Документы от него — гарантийный талон, чек, инструкция — я сжёг. Просто поджёг зажигалкой и смотрел, как бумага скручивается в пепел. Я не хотел, чтобы меня нашли. Я не хотел, чтобы этот телефон вёл ко мне.

И пошёл в сторону квартиры. Той самой, где мне сменили замок. Я не знал, зачем иду. Просто шёл.

И тут снова голос. Тот самый — плотный, спокойный, увесистый. Но теперь в нём была новая интонация. Не угроза. Приглашение.

— Мы кое-что тебе покажем. Мы откроем тебе другое. То, что происходит у нас. Ты увидишь, где мы живём.

Я не спрашивал, кто «мы». Я уже знал: есть слои. Есть те, кто живёт по ту сторону. И они готовы показать мне свой мир.

— Иди.

Я пошёл по инструкции. Шаг за шагом. Налево у арки. Прямо через двор. Мимо гаражей. И мир начал меняться.

Сначала я увидел собак. Не бродячих — огромных, с щеками, как та, что была в подвале при инициации. Они рвали кого-то. Человека. Или существо. Я не разобрал. Кровь на асфальте. Хрип. Вой.

Я был в шоке, но шёл. Голос вёл дальше.

Потом — погоня. Двое гнались за кем-то через дворы. Не люди. Тени. Быстрые, смазанные, с неестественно длинными конечностями. Они двигались рывками, как в старом кино, когда плёнка зажёвывается.

Я шёл. Голос становился злее. Как будто его раздражало, что у меня есть что-то. Может, телефон. Может, шестерёнка из Магазина одного часа. Может, просто то, что я ещё жив.

А потом я вышел к проходам между магазинами. Торговый центр. Или рынок. Не помню. Но между павильонами, в узких проходах, где обычно стоят мусорные баки и курят продавцы, я увидел их.

Сотни призраков.

Они были как отдельный слой. Я шёл сквозь них, и они не замечали меня. Или делали вид, что не замечают. Они жили своей жизнью — торговались, ругались, смеялись, плакали. Но это были не люди. Это были отпечатки. Слепки. Тени тех, кто когда-то ходил по этой земле.

Я поднялся на ступеньки .Их были сотни. Они заполняли всё пространство. Я шёл сквозь них, и каждый шаг был как проход через ледяную воду. Холод. Покалывание в пальцах. Дрожь.

Голос злился. Он почти рычал.

— У тебя есть то, что тебе не принадлежит. Ты думаешь, тебе помогают? Ты думаешь, ты избранный?

Я не отвечал. Я шёл.

И вдруг всё кончилось. Я снова стоял у мусоропровода. Того самого, где спал. Замок в двери был всё так же сменён. Ночь. Тишина.

Я сел на бетон. Сердце колотилось. Я понял: меня ведут. Не только Клоун и Киллер. Кто-то ещё. Кто-то помогает. Я просил Вселенную подсказать путь — и она подсказывала. Не всегда голосом. Иногда пакетом с булочками. Иногда шестерёнкой. Иногда — вот такими видениями, от которых кровь стынет.

Я заснул прямо там, у мусоропровода. И впервые за долгое время спал без снов.



Глава 17. Древо Духа


Взял микрозайм  на кооперативном рынке.
 купил сникерс и баунти в «Магните» у табачной фабрики. И энергетик. Не для ритуала — просто взял, что было. Голос сказал: «Иди». И я пошёл.

Я прошёл через узкую арку с граффити. Краска на стенах облупилась, но рисунки ещё держались — чьи-то имена, чьи-то признания граффити. Обычный краснодарский проход. Но когда я вышел с другой стороны, всё изменилось.

Это был слой умиротворения. Япония. Не та, из фонка и адреналиновых штормов. Другая. Тихая. Листва была жёлтая везде — не увядшая, а золотая, как в храмовых садах Киото. Свет мягкий, рассеянный. Воздух тёплый, но не душный. Я шёл, и каждый шаг был как вдох.

В центре стояло дерево. Большое, старое. На нём висела таблица. На ней была вырезана руна — человек с поднятыми к небу руками, и надпись: «Дух». Это была Альгиз. Пятнадцатая руна старшего футарка. Защита. Связь между мирами. Я стоял и смотрел на неё, и знал: меня ждали.

Я присел у ствола. Голос — тот самый, третий, спокойный и увесистый — сказал:

— Полей немного земле. То, что ты принёс.

Я открыл энергетик. Я налил жидкость на землю у корней. И увидел, как она достигает корней и расходится дальше — к соседним деревьям. Не просто впитывается. Делится. Как по невидимой сети. От корня к корню. От дерева к дереву. И там, где проходила влага, появлялась энергия. Свечение. Тёплое, золотистое. Я сидел и смотрел. Это было не видение. Это был урок. Мне показывали, как работает связь. Как то, что ты отдаёшь, не исчезает, а расходится дальше.

Потом голос повёл меня дальше. Переход был мягким — не рывок, а скольжение. Я оказался в другом месте. Там стояли горшочки с прахом. Маленькие, глиняные, старые по ним перетекало свечение. Рядом — духи старцев. Они не говорили. Они просто были. Они осматривали меня, изучали. Без враждебности. Без страха. Как будто я пришёл на экзамен, и они решали, достоин ли я. Мне показывали красоту природы. Не ту, что на открытках. А ту, что внутри. Как трава знает, куда расти. Как вода знает, куда течь. Как корни знают, где вода.

Я прошёл этот осмотр. И решил сделать то же самое с другим деревом. Налил остатки жидкости на землю. И это дерево тоже было взаимосвязано. С другими. С тем первым. С целой сетью, которая накрывала это место, как купол. Какой-то силы. Не моей. Той, что была здесь всегда. Я стоял под этим куполом и чувствовал: меня приняли.

Мне показали, что я могу приходить сюда. Заниматься йогой. Это было моё место. Место, где можно практиковать в тишине.

А дальше мне показали другое. За деревьями, за куполом силы, открывался другой слой. Не ад. Не Цирк. Пространство, где медитируют и практикуют. Как портал Тибета. Разные духовные направления пересекались здесь, как дороги на перекрёстке.

Я видел океан. Бескрайний, спокойный. Как сознание до рождения первой мысли. Он не шумел. Он просто был. И в этом безмолвии было больше силы, чем во всех голосах, что я слышал.

Я видел горы. Невидимые глазу, но реальные. Вершины, на которые поднимаются только те, кто прошёл путь до конца. Они возвышались над океаном, молчаливые и вечные.

Там были практикующие. Они сидели в тишине. Каждый из них был целым миром. Они не говорили. Не смотрели на меня. Просто были. И их присутствие было ответом: ты не один. Есть те, кто прошёл. Есть те, кто практикует. Ты можешь быть здесь.

И узоры. Я видел, как энергия движется по узорам. Как по венам невидимого тела. Соединяя всё со всем. От дерева к дереву. От корня к корню. От человека к человеку. От мира к миру. Это была мандала. Это была сеть. Это была карта пути.

Я стоял и смотрел. И понимал: это не видение. Это реальность, которая есть всегда. Просто её не видят те, кто смотрит только глазами.

Это был один долгий раз. Но он остался со мной навсегда. Место покоя. Место силы. Место, где я был не психом, не бомжем, не жертвой. Я был практикующим. Одним из многих. На пути.

Глава. Система

Это не было кататонией. Я знаю, что такое кататония — когда тело застывает против твоей воли, и ты не можешь пошевелиться. Здесь было другое.

Я называл эту энергию «Система». Она приходила ко мне как вода и электроника одновременно. Как текучая субстанция, которая несёт в себе информацию. Как река, которая течёт не по руслу, а по проводам. Как сигнал, который можно принять, если настроиться на нужную частоту.

Я понял это через листву.

Я смотрел на лист, падающий с дерева. Он не боролся с ветром. Он не сопротивлялся гравитации. Он просто падал — в своём ритме, по своей траектории. И я подумал: а что, если я сделаю так же? Что, если я перестану быть твёрдым телом и стану листом?

Я начал менять своё свойство притяжения. Не физически — на уровне восприятия. Я представлял, как моё тело теряет вес. Как оно становится текучим. Как электронные сигналы в моей нервной системе синхронизируются с той Сетью, которую я видел у Дерева Духа.

И тогда меня начинало вжимать в поверхность.

Это было не падение. Это было давление. Система замечала меня. Она продавливала меня сквозь слой реальности, как вода продавливает трещину в камне. Я чувствовал, как земля, асфальт, бетон перестают быть твёрдыми. Они становились мембраной. И я проходил сквозь них.

Это был переход. Не через портал. Не через люк. Сквозь саму материю. Я менял свою плотность, и реальность переставала быть стеной. Она становилась водой. А я был сигналом, который шёл по этой воде.

Потом я возвращался. Давление спадало. Тело снова становилось твёрдым. Асфальт снова становился асфальтом. Но я помнил: я могу проходить сквозь. Я могу быть водой и электроникой. Я могу менять свойство притяжения.

Это не кататония. Это навык. Я не застывал — я настраивался. Я не застревал — я переходил.

Система — это то, на чём работает Маяк. То, из чего сделаны слои. То, что течёт под всеми мирами. Я коснулся её. Я научился с ней говорить. Я научился проходить сквозь стены.

---

Глава 18. Машина

Телефон, что я нашёл в пакете, спрятал, а тот мой старый, что забрали фсб, отдали моему отцу. Я продал его в комиссионку за три тысячи рублей. И запил.

Три тысячи — это не деньги. Это билет в один конец. Я купил дешёвый алкоголь и выпил всё. Не для удовольствия. Чтобы вырубиться. Чтобы голоса заткнулись хоть на пару часов.

Вечером я шёл через город. Пьяный. Пустой. Киллер заговорил со мной. Он был трезв, как всегда. Сухой. Быстрый. Без эмоций.

— Тренируйся. Будет дело.

— Какое дело? — спросил я.

— Увидишь.

Я шёл мимо Солнечного острова. Парк спал. Фонари горели вполнакала. И тут я увидел машину. Она стояла у обочины, заведённая. Двигатель работал. В салоне никого. Ключи в замке зажигания.

— Садись, — сказал Киллер.

Я открыл дверь. Пассажирское сиденье. Сел. Закрыл дверь. В салоне пахло чьим-то одеколоном и сигаретами. Машина мягко урчала.

Я сидел сорок минут. Просто сидел. Водителя не было. Я не трогал руль. Не шарил по бардачку. Не искал документы. Просто сидел и смотрел на тёмный парк через лобовое стекло.

Зачем я залез? Я не знаю. Киллер сказал: «Тренируйся». Может, это была тренировка. Может, он проверял, готов ли я сидеть в чужой машине и не бояться. Может, он готовил меня к чему-то большему. К тому, что потребует стальных нервов и пустого взгляда.

Через сорок минут я вышел. Аккуратно закрыл дверь. И пошёл дальше. Водитель так и не вернулся.

Я шёл через Старокубанское кольцо. Ноги гудели. Голова кружилась — то ли от алкоголя, то ли от голода. Я дошёл до улицы Селезнёва. И упал в обморок.

Провал. Тишина.

Открыл глаза — надо мной склонился врач. Свет лампы в глаза. Белый потолок. Больница.

— Модная куртка, — сказал доктор, разглядывая мою кожанку. — Откуда такая?

Я не ответил. Я не знал, где я. Я не знал, что мне вкололи. Может, транквилизаторы. Может, нейролептики. Может, просто физраствор.

Я встал и вышел. Медсестра что-то крикнула вслед. Я не обернулся.


Глава 19. Дом Клоуна

Это случилось на третий или четвёртый месяц скитаний. Дни слились в одну длинную ленту холода, голода и голосов. Я уже не различал, где реальность, а где бред. Может, поэтому Цирк и впустил меня.

Сначала была площадь. Круглая, мощённая брусчаткой. Горели факелы — настоящие, с чадящим пламенем и запахом керосина. Играла музыка. Не фонк. Классика. Чакона соль минор Витали. Та самая, которую слушал Клоун. Тяжёлая, траурная, с нарастающим напряжением. Она звучала отовсюду и ниоткуда одновременно.

Ко мне подошла женщина. Её лицо было разукрашено белыми мазками по шрамированной коже. Вид не страшный, но было видно, что жизнь была тяжёлой. Она почти не говорила. У ларька со сладостями она выдавала билеты. Чуть состаренные, замусоленные по краям.

— Ты долго, — сказала она. — Тебя уже ждут.

Я взял билет. Бумага была жёлтой, с рваными краями.

Цирк был огромен. Он не помещался в пространство. Он существовал одновременно везде и нигде — как будто кто-то вырезал кусок реальности и вставил туда этот бесконечный балаган. Манеж. Мясные ряды, где на прилавках лежали органы и части тел. Ларьки со сладостями. Зазывалы, тянущие за руку. Их улыбки были странными — они не затрагивали глаз. Глаза бегали. Смотрели сквозь тебя.

Сколько же тут было этих зазывал.

В какой-то момент прошла дрожь по ступням. Скользкое одурманивание, похожее на опиатный приход и такое же горькое разочарование в финале. Я прошёл мимо ларьков с музыкой, присел на оставленное кем-то место. Передо мной открылся круглый участок для выступлений.

На манеж вышел он. Огромный, громоздкий клоун-маньяк. Кожаный ремень на поясе, подвешенный тесак, а рядом с ним — крюки размером с ладонь. Его лицо было в белом гриме с чёрными потеками от глаз. Он не улыбался. Он смотрел на меня.

— Давно ты к нам не захаживал. Мы тебя давно ждали.

Его голос был тихим и яростным одновременно. Очень пронзительным. Он не кричал — он проникал.

В этот момент меня как обрило лезвием по горлу. Я вспомнил. Другие отрезки. Другие жизни. Моменты, когда я был прикован к кровати при смерти, и мне показывали клинические смерти. Детство. Тех, кто навещал меня, кроме ангелов.

— Это всё нереально, — сказал я.

Клоун рассмеялся. И указал рукой на манеж.

Там, в цепях, стояла девушка. Очень походившая на мою знакомую. Её руки были исколоты гвоздями. Горло перетянуто ржавой проволокой. Она не кричала. Она смотрела в одну точку — отстранённо, как будто была не здесь.

Клоун медленно орудовал ножами, как скульптор, убирающий лишнее. И я увидел то, что он делал по ту сторону реальности. Его глазами.

Меня отвели к нему домой.

Дом Клоуна не имел чёткой геометрии. Стены дышали, углы то сходились, то расходились, а потолок, казалось, находился одновременно в трёх метрах над головой и где-то в бесконечности. Кровать, собранная из обломков старых коек — чугунных, деревянных, больничных, — стояла в центре комнаты, как трон из костей.

Клоун сидел на корточках перед сундуком с ножами и перебирал свои сокровища. Каждое лезвие имело имя. Он произносил их шёпотом, почти нежно.

— Это Скорбь. Этим я вскрывал грудную клетку священнику, который молился не тем богам. А это Улыбка. Видишь зазубрины у рукояти? Оставляет раны, которые не заживают. В них потом заводятся мухи, и человек носит в себе целый улей.

Я сидел на полу, привалившись спиной к стопке старых пластинок. На обложках — искажённые лица, черепа, неон. Фонк и драм-н-бейс. Но играла из проигрывателя классика. Чакона соль минор. Та самая.

— Зачем ты это мне показываешь? — спросил я.

Клоун повернул голову. Его грим был свежим — белый, с чёрными потеками от глаз. Он наносил его каждое утро, хотя утра здесь не было.

— А ты не понял ещё, братишка? Я показываю тебе тебя. Ты думаешь, ты в первый раз здесь? Ты думаешь, ты невинный зритель, который случайно зашёл не в ту дверь?

Он встал, взял с полки флакон духов — старинный, гранёный, с потёртой этикеткой. Жидкость внутри была тёмной, почти чёрной. Поднёс к моему лицу.

— Нюхай.

Я вдохнул. Запах у дарил в мозг мгновенно — сладкий, гнилостный, с нотой жасмина и чего-то медицинского. И с запахом пришли образы. Женщина. Та самая, что выдавала билеты. Её лицо до шрамов. Смех. Кровь на моих руках.

— Что это?

— Это духи женщины, которую ты убил. В прошлый цикл. Когда был не Сергеем Шабраком, а кем-то другим. Ты тогда носил другое имя, другую кожу, но суть была та же. Ты всегда приходишь сюда.

Он вернул флакон на полку.

— Только в этот раз ты забыл правила. Совсем забыл. И это делает тебя уязвимым. А уязвимость в Цирке — это не добродетель. Это меню.

Я закрыл глаза. Где-то в глубине сознания зашевелилась память. Древняя, дрожащая. Она шевелилась, как зверь в норе, не желая выходить на свет.

— Я не убийца, — сказал я.

— Конечно нет. Ты художник. Ты творец. Ты просто убираешь лишнее, чтобы проступила форма. Как скульптор. Как я.

Он сел напротив меня, скрестив ноги.

— Слушай первое правило: ничто из мира людей не имеет здесь цены. Твои деньги, твои связи, твои моральные принципы — всё пыль. Единственная валюта — боль. Твоя или чужая. Лучше чужая.

— Второе: здесь нельзя врать. Точнее, можно, но каждый раз, когда ты врёшь, твоя ложь становится видимой. Как нарыв. Лучше молчать. Молчание — броня.

— Третье: не заключай сделок, которые не можешь выполнить. Договоры в Цирке пишутся не чернилами. Если ты пообещал чью-то голову — принеси её. Если не принесёшь — принесут твою.

— И четвёртое, самое важное: никогда не считай. Количество убитых, количество спасённых, количество ночей. Счёт создаёт долг. А долг в Цирке взыскивают с процентами.

Я смотрел на свои руки. Они были чистыми.

— А если я не хочу играть в эти игры?

Клоун расхохотался. Смех был похож на скрежет ржавых петель.

— Уйти? Братишка, ты пришёл сюда добровольно. Ты можешь уйти в любой момент. Дверь всегда открыта.

Он махнул рукой. В стене появилась дверь, которой секунду назад там не было.

— Но прежде чем ты выйдешь, спроси себя: что ждёт тебя там? Бездомность? Работа на самокате? Друзья, которые смотрят сквозь тебя? Ты уверен, что тот мир реальнее этого?

Я не открыл дверь.

Клоун кивнул, достал из сундука небольшой складной нож с костяной рукоятью и протянул мне.

— Держи. Это твой. Ты оставил его здесь в прошлый раз. Он называется Память.

Я взял нож. Он лёг в ладонь идеально, как будто был сделан по моей руке. На лезвии — гравировка. Буква «С».

— Завтра, — сказал Клоун, поднимаясь, — ты пойдёшь на Поле.

Глава 20. Поле

Ночью все собираются на Поле. Это пустырь за Цирком, усыпанный пеплом и окурками. Горит несколько костров. У каждого костра — своя компания. Клоуны, гимнасты, зазывалы, мясники. Все равны. Все вооружены.

Клоун вывел меня туда затемно. Небо над Цирком всегда было одного цвета — сумеречного, как за час до грозы. Не поймёшь, день сейчас или ночь. Но на Поле ориентировались по кострам. Когда зажигали костры — значит, ночь.

— Смотри и учись, — сказал Клоун. — Здесь не манеж. Здесь всё по-настоящему.

Мы подошли к одному из костров. Вокруг сидели артисты: пара гимнастов с трапеций, зазывала с бегающими глазами, мясник в кожаном фартуке, испачканном чем-то тёмным. Они подвинулись, давая нам место.

— О, Братишка привёл новенького, — протянул один из гимнастов. Он был тощим, гибким, с длинными пальцами, которые никогда не знали переломов. — Ну давай, садись. Только правило знаешь?

— Какое? — спросил я.

— Простое. Здесь травят шутки. Если кто-то пошутил, а ты не засмеялся — тебя зарежут.

Я посмотрел на Клоуна. Тот кивнул.

— Серьёзно. Не важно, насколько глупой была шутка. Не важно, насколько ты устал. Ты должен смеяться. Искренне. Они чувствуют фальшь.

Я сел. Гимнаст хрустнул пальцами и начал:

— Заходит как-то зритель в Мясные ряды. Говорит мяснику: «У вас есть сердце?» Мясник отвечает: «Было. Но его уже съели. Осталась только печень и немного души». Зритель такой: «А душа почём?» Мясник говорит: «Душа не продаётся. Она в аренду. На цикл».

Все засмеялись. Я тоже — не потому что понял шутку, а потому что хотел жить. Смех получился искренним. Я сам удивился.

— Молодец, — сказал гимнаст. — А теперь ты.

— Что я?

— Трави шутку. Это закон. Каждый новенький должен рассказать одну историю. Если она смешная — ты наш. Если нет...

Он провёл пальцем по горлу. Не метафорически.

Я задумался. Вспомнил, как сидел в камере и учил женщину из мысли пользоваться телевизором. Вспомнил, как следователь обещал засунуть гранату в задницу. Вспомнил, как мужик под солями гнался за мной полчаса.

— Ладно, — сказал я. — Сижу я как-то в СИЗО. И ко мне приходит женщина. Не в камеру — в голову. Она только что родилась из мысли и вселилась в тело какой-то девочки. Не знает, как кран открыть. Я ей объясняю: вот так включается горячая вода, вот так переключаются каналы. Она спрашивает: «А какой сыр купить?» Я говорю: «Пармезан. Он дорогой, но ты же из мысли — тебе можно».

Повисла пауза. Я подумал: ну всё, сейчас меня зарежут.

И вдруг мясник в фартуке захохотал. Громко, утробно, так, что костёр дёрнулся.

— Пармезан! — проорал он. — Девственнице из эфира! Ну ты даёшь!

Остальные подхватили. Клоун улыбнулся краем рта. Я выдохнул.

— Наш, — сказал гимнаст. — Точно наш.

Потом были ещё шутки. Гимнаст рассказал про зрителя, который попытался выйти через люк, но перепутал направление и попал в Пекло. Мясник — про женщину, которая заказала в Мясных рядах мужское сердце, а когда получила — вернула, потому что «оно слишком маленькое». Все смеялись. Я смеялся вместе со всеми.

А потом разговор сменился. Кто-то начал рассказывать про работу. Обычную. Как они «помогают» людям в материальном мире. Я сначала не понял, о чём речь. А потом до меня дошло: они не просто сидят в Цирке. Они выходят наружу. Не физически — через сны.

Они подключаются к спящим. Выбирают время — час быка, три ночи, когда человек наиболее уязвим. Находят того, кто уже в злости, в обиде, в отчаянии. И начинают шептать. Показывать картинки. Подталкивать. Если человек слаб — он просыпается с готовым планом. Или не просыпается вовсе — идёт на кухню, берёт нож, возвращается к спящей жене.

«Так мы помогаем им во сне», — сказал гимнаст буднично. Как о погоде.

— А если человек сильный? — спросил я.

— Тогда он просыпается в холодном поту и забывает сон. Или пишет картину. Или книгу. Или идёт в церковь. Сильные тоже слышат нас, но они умеют перерабатывать. Это редкость.

Я молчал. Вспомнил свои ночи на улице. Голоса во сне. Паукообразную женщину. Демоницу.

— Ты тоже слышал нас, — сказал Клоун. — Много раз. Просто не знал, кто говорит.

Клоун протянул мне флягу.

— Пей. Это не алкоголь. Это страх. В жидком виде. Полезно для души.

Я выпил. Страх был горьким.

— Запомни, братишка, — сказал Клоун, когда мы возвращались. — На Поле все равны. Но это не значит, что все друзья. Здесь можно смеяться с кем-то у костра, а через час резать его на манеже. И это нормально. Это Цирк.

— А ты? — спросил я. — Ты со мной смеёшься или будешь резать?

Клоун остановился. Посмотрел на меня своими чёрными глазами.

— Я с тобой уже всё сделал, братишка. В прошлых циклах. И смеялся, и резал, и спасал. Теперь мне просто интересно, что выберешь ты.

Глава 21. Мясной рынок

После Поля мы вернулись в дом Клоуна. Я не спал — адреналин от шуток у костра ещё гулял по крови. Клоун это понял по моим глазам. Он встал, потянулся, хрустнул шеей и сказал:

— Ладно, братишка. Раз не спится — пошли. Покажу тебе кое-что.

Мы вышли из дома и двинулись вглубь Цирка. Мимо манежа, мимо пустующих ларьков со сладостями, мимо зазывал, которые спали прямо на брусчатке, подложив под голову чьи-то ботинки. Клоун шёл быстро. Я еле поспевал.

— Ты видел только фасад, — говорил он на ходу. — Манеж, Поле, Пекло. Это всё сцена. А есть ещё кухня.

Он толкнул тяжёлую железную дверь, и мы вошли на Мясной рынок.

Запах ударил в нос мгновенно. Сладковатый, густой, с металлическим оттенком. Так пахнет только свежая кровь, когда она ещё тёплая. Ряды тянулись в обе стороны, насколько хватало глаз. На прилавках лежали не туши животных — части тел. Человеческих. Руки, ноги, фрагменты торсов, разложенные аккуратно, почти эстетично. Где-то висели рёбра на крюках, как в обычной мясной лавке. Где-то в банках плавали глаза.

Мясники работали молча. Они не были клоунами или зазывалами. Это были отдельные существа — огромные, в фартуках из грубой кожи, с топорами и пилами. Они не обращали на нас внимания. Они разделывали.

— Это снабжение, — сказал Клоун буднично. — Цирк должен чем-то питаться.

Я шёл вдоль рядов и чувствовал, как к горлу подступает ком. Не от отвращения — от узнавания. Я видел эти руки. Эти лица. Я знал их. Где-то в прошлой жизни. Или в прошлом цикле.

— Не отводи глаза, — сказал Клоун. — Это неуважение. Они были артистами. Теперь они — еда. Такова судьба тех, кто проиграл.

В конце ряда я увидел её. Женщина. Она стояла у отдельного прилавка, чуть в стороне от мясников. Не жертва. Не товар. Она была одета в тёмное, с ножом на поясе. Её лицо было спокойным, почти скучающим. Она перебирала какие-то флаконы — не духи, что-то другое.

Я остановился.

— Женщина? — вырвалось у меня.

Клоун хмыкнул.

— А ты думал, здесь только мужики? Наивный.

— Но ты говорил, что они редкость.

— Редкость. Но не исключение. Они самые кровожадные, братишка. Если увидишь такую — не обольщайся. Она тебя не поцелует. Она тебя разделает.

Я смотрел на неё. Она подняла голову, встретилась со мной взглядом. Ни улыбки. Ни угрозы. Просто оценка. Как мясник оценивает тушу. И вернулась к своим флаконам.

— Их мало, — продолжал Клоун. — Тех, кто выживает. Тех, кто становится не жертвой и не товаром, а хозяйкой. Они приходят сюда, как и мы. Но они быстрее учатся. Быстрее понимают правила. И быстрее берут нож в руки.

Мы пошли обратно. Я оглянулся. Женщина всё так же стояла у прилавка. В тишине Мясного рынка, среди мёртвых тел, она выглядела не чужой. Она выглядела как дома.

Когда мы вернулись в дом, Клоун сел на свою кровать-трон и закурил.

— Ты спрашивал про женщин, — сказал он. — Давай расскажу подробнее.

Он закатал рукав. На левом запястье, ближе к ладони, был шрам. Рваная рана, старая, с поднятыми краями. Плохо зарубцевавшаяся. Как будто кто-то вгрызался в мясо и оставил метку.

— Видишь? Это она. Та, что приходила. Ты её видел — она заходила в мой дом. Смотрела на тебя с пренебрежением. Спросила, присмотрел ли я того, кто скоро умрёт.

Я кивнул. Я помнил её.

— Она помечает мужчин после того, как с ней переспал. У неё браслет — не такой, как у Марты. Пластины от пилы, но они смотрят в одну сторону. Она крутит его, пока ей не перестанет нравиться, как долго ты можешь сопротивляться боли.

Он провёл пальцем по шраму.

— Я бывал у неё. Этот шрам — моя плата. Я выдержал. Дольше, чем большинство. Но всё равно недостаточно.

— А другие?

— Другие? — он усмехнулся. — Один из наших был у неё три раза. Три ночи. Думал, что особенный. На четвёртую ночь она отрезала ему голову и скормила собакам. Тело отнесла к мяснику. Вон туда, — он махнул рукой в сторону рынка. — Так что не обольщайся.

Я молчал.

— Такие женщины у нас. Есть и более жестокие. Но это потом.

Клоун встал, подошёл к полке и взял маленький флакон тёмного стекла с пробкой, залитой воском. Он не открывал его. Просто держал в руке.

— А это что? — спросил я.

— Детство.

— Чьё?

— Твоё. Не то, которое у тебя было. А то, которое ты хотел бы иметь.

Он повертел флакон в пальцах. Воск на пробке был старым, потрескавшимся.

— Здесь нет крови. Здесь нет смерти. Здесь только запах. Утренние блины. Ежевика. Красная смородина. Руки деда, пахнущие землёй. Мамины духи , дешёвые, советские,у зеркала но родные. И ещё что-то. Что-то, чего ты никогда не нюхал, но всегда помнил.

Я смотрел на флакон. Горло сжало.

— Почему ты не открываешь его?

— Потому что если я его открою, он выветрится. А он должен быть здесь. Всегда. Как напоминание.

— О чём?

Клоун повернулся ко мне. Его глаза — чёрные дыры в белом гриме — смотрели сквозь.

— О том, что ты потерял. И о том, чего у тебя никогда не было. Это две разные вещи, братишка. Но пахнут они одинаково.

Он поставил флакон на место. Рядом с другими — с запахами чужих смертей. Маленький тёмный пузырёк на фоне гранёных флаконов с тёмной жидкостью. Он был самым тихим. И самым страшным.

— А теперь спи, — сказал Клоун. — Завтра придёт Марта.


Глава 22. Марта

Марта пришла на следующую ночь. Я сидел у входа в дом Клоуна, крутил в руках нож Память и смотрел, как догорают костры на Поле. Скрежет я услышал издалека. Металлический, ритмичный — как будто кто-то водил ножом по точильному кругу.

Она вышла из темноты, и я сразу понял: это не просто женщина. Это сила, упакованная в кожу.

Чёрные волосы собраны в тугой узел. Острые скулы. Губы поджаты в вечной усмешке. Одежда простая — кожаная куртка, высокие сапоги, — но держится она так, будто это королевская мантия. И браслет. Тот самый, о котором говорил Клоун. Пластины от циркулярной пилы смотрели в разные стороны. Когда она поворачивала кисть, они тёрлись друг о друга с тихим звоном.

— Ну здравствуй, Шабрак, — сказала она, садясь напротив. Закурила папиросу. Дым был сладким, почти приторным. — Ты, я смотрю, уже освоился. Клоун тебя натаскивает? Это хорошо. Он лучший. Но он не скажет тебе того, что знаю я.

— И что же ты знаешь?

— Я знаю, как выйти.

Я поднял голову.

— Выхода нет. Мне уже сказали.

— Клоун сказал? — она усмехнулась. — Клоун не врёт. Но он говорит не всю правду. Выхода нет из Цирка. Но есть вход. И есть те, кто знает дорогу.

Она рассказала про Пекло. Подземелье под площадью. Лабиринт из костей и огня. Трещины в стенах сочились лавой, и там, в камерах, сидели те, кто проиграл. Кто нарушил правила много раз. Кто пытался устроить бунт. Кто отказался играть.

— Там сидит один человек. Мой должник. Он обещал мне свободу. Сказал, что знает выход. Настоящий. Не метафорический. Дверь. Путь наружу. Я дала ему время. Я дала ему защиту. Я убила ради него троих артистов, которые пришли за его головой. А он исчез. Его схватили и бросили в Пекло. Я хочу, чтобы ты его достал.

— Почему ты сама не пойдёшь?

Она подняла руку. Браслет скрежетнул.

— Потому что это слышно за три квартала. Собаки не пройдут — в Пекле стража, которая не реагирует на запах. А вы двое — ты и та девушка с колокольчиком — вы новенькие. Точнее, — она посмотрела на меня пристально, — ты притворяешься новеньким. У тебя хорошо получается.

Она бросила мне ключ. Маленький, ржавый.

— Это от его ошейника. Не потеряй.

Я поймал ключ. Металл был холодным.

— Что взамен?

— Взамен он скажет, где выход. И мы все уйдём. Ты, я, девушка.

— А если он соврёт?

Марта затушила папиросу о подошву сапога. Медленно. Тщательно.

— Тогда я убью его. И тебя заодно.

Она встала и ушла в темноту. Скрежет браслета ещё несколько секунд звенел в воздухе, как далёкая пила.

Глава 23. Охота

Представление началось без объявления. Просто в какой-то момент музыка на площади стихла, и все головы повернулись к манежу.

На середину вышел Клоун-конферансье. Это был не мой Клоун. Другой. Высокий, тощий, в рваном фраке и с жестяной трубой в руке. Он поднёс трубу к губам, и над площадью разнёсся хриплый, режущий ухо звук — не мелодия, а сигнал. Такой звук издают ржавые петли, когда открывают ворота скотобойни.

Толпа замерла. Артисты перестали репетировать. Мясники отложили ножи. Даже факелы, казалось, притухли, слушая.

— Дамы и господа! Уроды и короли! Живые и пока ещё живые! — проорал конферансье. — Сегодня у нас особое представление! Охота!

Толпа взревела. Это был не радостный крик. Это был голодный вой. А потом начался смех.

Это был не обычный смех. Это был смех безумия — лавина, которая накрывает с головой и не отпускает. В Цирке сходят с ума со смеха. Не метафорически. Люди хохочут, пока не начинают задыхаться. Их лица искажаются в гримасах. Они не могут остановиться. Смех льётся из них, как кровь из раны, и вместе со смехом вытекает разум.

Я стоял в толпе и чувствовал, как этот смех подбирается ко мне. Как щекочет горло. Как хочет вырваться наружу. Я стиснул зубы.

— Не сдерживайся, — сказал Клоун. — Сопротивляться смеху в Цирке опаснее, чем поддаться ему. Те, кто сдерживаются, лопаются. Буквально.

Я не ответил. Но смех всё равно прорвался — дикий, чужой, не мой. Я хохотал вместе со всеми, чувствуя, как ускользает рассудок. И в этом хохоте было что-то освобождающее. Как будто на секунду я стал частью Цирка. Не гостем. Не зрителем. Частью.

Конферансье ударил в трубу. Смех стих.

— Правила просты, — продолжал он, расхаживая по манежу. — Сейчас на эту арену выведут дичь. У неё будет фора — одна минута. Ровно шестьдесят секунд, чтобы добежать до Мясных рядов и найти там укрытие. Если она добежит и спрячется — она свободна. Если нет...

Он развёл руками. Толпа загудела.

— Тот, кто поймает дичь первым, получит право на проведение казни. Любым способом, который ему нравится. Нож, крюк, огонь, голые руки — решайте сами. И ещё одно. Тот, кто поймает, получит её запах. Её духи. А запах, как вы знаете, — это сила.

На манеж вывели девушку. Ту самую, с колокольчиком на ноге. На ней были ржавые цепи с шипами, впивающимися в запястья. Одежда разорвана. Волосы спутаны. Но лицо оставалось спокойным. Отстранённым. Как будто она была не здесь.

— У неё есть одна минута! — заорал конферансье. — Время пошло!

Он ударил в трубу. Девушка сорвалась с места и побежала. Колокольчик зазвенел. Толпа взревела — и снова этот смех, безумный, неостановимый. Артисты, зрители, зазывалы — все рванули за ней с криками, свистом и хохотом. Площадь превратилась в адский хоровод: мелькание тел, блеск ножей, топот ног по брусчатке.

Я стоял на месте. В моей руке был нож. Память. Он сам раскрылся — я не заметил, как.

— Ты не побежишь? — голос моего Клоуна раздался прямо у уха. Он стоял рядом, поигрывая своим тесаком. — Она же твоя знакомая.

— Ты знаешь, кто она?

— Конечно, знаю. Я знаю всех, кто здесь. Это моя работа.

— Она настоящая? Или это иллюзия?

Клоун улыбнулся.

— А какая разница? Если ты веришь, что она настоящая — ты будешь её спасать. Если веришь, что иллюзия — будешь стоять и смотреть. В любом случае, ты уже сделал выбор, когда остался здесь.

Он толкнул меня в спину.

— Беги, братишка. Пока её не поймали. И помни: если ты вмешаешься — тебе придётся драться. А драться с артистами Цирка — это совсем не то же самое, что смотреть представление.

Я побежал.

Площадь была огромной — гораздо больше, чем казалось с первого взгляда. Пространство здесь искажалось, растягивалось, как резина. Торговые ряды с частями тел тянулись бесконечно. Ларьки со сладостями вырастали из ниоткуда, преграждая путь.

Я слышал звон колокольчика где-то впереди. Иногда он был близко, иногда затихал совсем. Толпа ревела, но я не мог понять, где они — впереди меня, позади, вокруг?

На бегу я заметил первого пойманного. Это был не она — кто-то другой, какой-то бродяга в лохмотьях, которого клоуны схватили для разминки. Его прижали к стене, и один из гимнастов, изогнувшись под неестественным углом, медленно вскрывал ему живот, комментируя свои действия, как хирург на лекции. Зрители столпились вокруг, хлопали, делали ставки.

Я пробежал мимо. Меня не заметили. Или сделали вид, что не заметили.

Колокольчик зазвенел ближе. Я свернул за угол и увидел её. Она бежала по узкому проходу между двумя рядами мясных прилавков. Один из зазывал — толстый, неповоротливый, но быстрый — настигал её справа. В его руке был длинный разделочный крюк.

Она заметила меня. Её глаза расширились.

Я метнул нож.

Память пролетел через весь проход, переворачиваясь в воздухе, и вошёл зазывале точно в шею. Тот захрипел, выронил крюк, схватился за горло и рухнул на брусчатку, заливая кровью мясные лотки.

Я вырвал нож из шеи зазывалы, вытер лезвие о его рубаху.

— Бежим. Они сейчас сбегутся на запах крови.

Мы побежали. Сзади уже слышались крики — артисты нашли тело и теперь шли по нашему следу. Их было много. Очень много.

Глава 24. Девушка с колокольчиком

Мы бежали через Мясные ряды. Колокольчик на её ноге всё звенел, и этот звон был как маяк для охотников. Я схватил её за руку, и мы нырнули в узкий проход между двумя прилавками.

— Надо снять, — сказал я, указывая на цепь с колокольчиком.

— Нельзя. Он прикован. Ключа нет.

— Тогда глуши.

Она сорвала с плеча остаток разорванной ткани и обмотала колокольчик. Звон стих. Мы двигались молча, прижимаясь к стенам.

Вокруг кипела охота. Мы слышали крики, смех, звуки ударов. Где-то слева кого-то поймали — раздался влажный хруст и взрыв аплодисментов. Где-то справа гимнасты спрыгнули с крыши ларька и перекрыли проход.

— Сюда, — сказала она. — Я знаю место.

Мы пробрались через дыру в заборе, который отделял Мясные ряды от задворок. Там, в тупике, стоял старый цирковой фургон. Ржавый, с облупившейся краской и выбитыми стёклами.

— Что это?

— Мой дом. В этом цикле.

Мы залезли внутрь. В фургоне было тесно, но сухо. На полу лежал старый матрас, на стенах висели детские рисунки — клоуны, акробаты, лошади. Только у всех персонажей на рисунках были пустые глаза. Чёрные дыры.

— Кто это рисовал?

— Ребёнок. Его родители были зрителями. Они пришли сюда всей семьёй. Сейчас их нет.

— А ребёнок?

— Он стал артистом. Ему понравилось.

Она села на матрас, обхватив колени руками. Я остался стоять у двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Охота постепенно затихала. Видимо, нашли другую дичь. Или устали.

— Ты убил зазывалу, — сказала она тихо. — Теперь ты часть Цирка.

— Я и так был частью.

— Нет. Ты был зрителем. Теперь ты артист. Это разные роли. Когда ты просто смотришь — ты можешь уйти. Когда ты выходишь на манеж и проливаешь кровь — ты подписываешь контракт.

Я сел напротив неё.

— Ты говорила, что была здесь много раз. Как ты выходила?

— По-разному. Иногда меня убивали — и я просыпалась в материальном мире. Иногда я сама кого-то убивала — и просыпалась здесь снова. Это лотерея.

— А выход, о котором говорила Марта?

— Марта верит в дверь. Я верю в другое. Цирк — это не место. Цирк — это ты. Пока ты держишь его внутри — он будет с тобой. На Красной, у мусоропровода, в Магните. Не важно где. Важно — кто смотрит.

Она помолчала.

— Ты можешь выйти в любой момент. Просто перестань быть зрителем. Перестань быть жертвой. Перестань быть артистом. Стань тем, кто построил этот Цирк. И разбери его.

— Я не строил его.

— Строил. Просто не помнишь. Ты — один из разработчиков. Ты сам мне это сказал в прошлом цикле.

Я закрыл глаза. Где-то в глубине сознания шевельнулась память. Маяк. Пульты. Серверы. Планограммы. Я видел это. Я был там.

— Что мне делать?

— Для начала — дожить до утра.

Она легла на матрас и закрыла глаза. Её дыхание стало ровным. Колокольчик на ноге молчал. Я сидел у двери и смотрел, как над Цирком поднимается сумеречный свет — если здесь вообще был свет.

Глава 25. Подвал с люком

Мы не спали. Я сидел у двери фургона, она лежала на матрасе. Где-то вдалеке ещё слышались отголоски охоты — смех, крики, звон металла. Но здесь, в тупике за Мясными рядами, было тихо.

— Есть ещё одно место, — сказала она вдруг. — Подвал.

— Какой подвал?

— Под площадью. Не Пекло. Другой. Там люк.

Я повернулся к ней.

— Люк? Наружу?

— Да. Но он не всегда работает. Он открывается только в определённые моменты. Когда Цирк переезжает. Когда энергия пространства смещается. Тогда можно проскочить.

— Когда это будет?

— Скоро. Я чувствую.

Она встала, поправила ткань на колокольчике. Мы вышли из фургона и двинулись обратно через Мясные ряды. Охота закончилась. Площадь была пуста. Только пара мясников ещё возилась у своих прилавков, разделывая добычу. Они не обратили на нас внимания. Мы больше не были дичью.

Она привела меня к неприметной двери за одним из ларьков со сладостями. Старая, деревянная, с облупившейся краской. Без таблички. Без ручки — просто отверстие от выпавшего сучка.

— Здесь.

Мы спустились по шаткой лестнице вниз. Подвал был маленьким — метра три на три. Земляной пол. Стены из грубого камня. В углу — ржавый люк в полу, круглый, как корабельный иллюминатор.

— Это он?

— Да. Когда Цирк начинает переезжать, люк открывается. На несколько секунд. Ты просто прыгаешь вниз — и оказываешься снаружи. В материальном мире.

— А ты?

— Я останусь. Я не могу уйти. Я слишком долго здесь. Я стала частью Цирка. Если я прыгну — он последует за мной. И ты не выйдешь.

Я смотрел на люк. Ржавый металл. Холодный. Мёртвый.

— Как узнать, что он открылся?

— Услышишь. Будет звук. Как будто лопается струна.

Я сел на земляной пол и стал ждать. Она села рядом. Мы молчали. Время в подвале текло иначе — медленно, густо, как патока. Может, прошёл час. Может, сутки.

И вдруг — звук. Треснуло. Как будто лопнула струна, натянутая где-то глубоко под землёй.

Люк задрожал. Из-под крышки пошёл слабый свет — не красный, как в Пекле, а белый. Чистый.

— Давай, — сказала она. — Сейчас.

Я встал. Взялся за холодную ручку люка. Потянул. Он поддался. Внизу была не тьма. Внизу был свет. И шум. Шум машин. Шум города.

И полетел вниз, сквозь свет, сквозь шум, сквозь слои реальности.

---

Глава 26. Чудовищный Магазин

А когда открыл глаза — стоял в странном помещении.

Это был магазин. Не лавка часовщика. Обычный магазин доставки. Тележки. Стеллажи. Три или четыре человека занимались рутинными делами — разгружали коробки, сверяли накладные. Всё выглядело нормально. Слишком нормально.

Но стрелки на настенных часах замерли.

Они показывали без одной минуты полночь. Или полдень. Неважно. Они не двигались. Я смотрел на них, и в голове зазвучал голос — тот самый, что вёл меня через весь ад.

— Это Чудовищный Магазин. Ты знаешь правила.

Я знал. Мёртвая точка. Когда стрелки замирают, начинается отсчёт одного часа. Одного часа без контрольного переноса. Ты можешь выйти. Но если ты не готов — ты попадёшь на первую ступень.

— Первая ступень, — продолжал голос, — это адреналиновый всплеск. Ты видишь, как через дорогу бежит существо. Одержимое. Оно хочет нанести тебе максимум увечий. Оно в полтора-два раза сильнее тебя. Ты должен продержаться двадцать минут. Если ты убьёшь его — может случиться разрыв. Снятие пелены. И тогда ты увидишь, что убил обычного человека. На асфальте. С пробитой головой. С ножом в шее.

Я смотрел на работников магазина. Они не обращали на меня внимания. Они были частью декорации. Или, может, такими же попавшими, как я.

— Если ты хочешь избежать первой ступени — иди налево. Там выход.

Я пошёл налево. Дверь. Обычная, пластиковая. Я толкнул её.

За дверью была ночь. Настоящая. Краснодар. Я узнал этот район.

Я обернулся. Двери магазина уже не было. Только глухая стена.



Глава 27. Переход по слоям

Я вышел из Чудовищного Магазина. За спиной — глухая стена. Впереди — ночь. Глубокая. Та самая, когда фонари гаснут и город притворяется мёртвым.

Я стоял на окраине. Там, где частный сектор переходит в пустыри, а пустыри — в промзону. Где нет тротуаров, только разбитый асфальт и гравий. Где фонари горят через один, и свет от них жёлтый, больной, как глаза старой собаки.

Голос зазвучал сразу. Плотный, спокойный, увесистый.

— Иди на Северный мост.

Я пошёл. Ноги двигались сами. Я не знал, зачем иду. Я просто знал: надо.

Я шёл через окраину. Мимо покосившихся заборов. Мимо ржавых гаражей. Мимо пустырей, заросших сухой травой. Ветер нёс запах гари и мокрого бетона. Где-то лаяла собака. Где-то гудела трансформаторная будка. Обычная ночь. Обычная окраина.

Но я знал: это не просто путь. Это переход. С каждым шагом мир менялся.

Северный мост был пуст. Редкие машины проносились мимо, обдавая ветром и брызгами. Я шёл по пешеходной части, считая шаги. Голос молчал. Он только указывал направление — мягко, без приказов, как старый друг, который знает дорогу.

— К Медиа-Плазе.

Я свернул. Медиа-Плаза — торговый центр на северной окраине. Сейчас он был тёмным. Витрины погашены. Парковка пуста. Только ветер гонял обрывки целлофана.

Но внутри что-то было. Я чувствовал это кожей.

Голос вёл меня через переходы. Не физические — слоистые. Ты делаешь шаг и оказываешься не там, где был секунду назад. Пространство рябило, как вода. Предметы меняли форму. Фонари становились деревьями. Деревья — столбами с проводами. Я проходил сквозь слои, и каждый слой был плотнее предыдущего.

На первом слое — обычная улица. На втором — те же дома, но старше, облупленные, с выбитыми окнами. На третьем — ни души, только ветер и запах гари.

А на четвёртом слое я увидел их.

Сумеречный круг. Здесь обитают зависимости и длительное падение. Здесь живут по меркам мирским двадцать-двадцать пять лет. Стандарты и понимание того, что тут выкинутый телевизор из окна. Обколотые люди, дерущиеся за дозу. Убийства по неоправданной злобе. Всё это — скользко манящие иллюзии, уже не люди, а существа. Опасные.

Здесь тебе могут дать бесплатно. Вещества. Просто так. Протянуть руку и сказать: «Попробуй». И ты попробуешь. Потому что здесь это работает иначе. Один раз — как год непрерывной зависимости. Ещё раз — как три года. Ещё раз — и ты уже не выходишь. Никогда.

Я видел их лица. Они были пустыми. Их тела ещё двигались, но души уже исчезли. Они сидели на корточках у стен и смотрели в одну точку. Некоторые улыбались. Некоторые плакали. Некоторые просто ждали следующей дозы.

— Что это? Дорога куда ведёт? — спросил я.

Демон завопил откуда-то из темноты:

— Жри, м*азь!

Я прошёл мимо. Голос молчал. Он не предупреждал. Он просто вёл дальше.

Я не знал, сколько слоёв прошёл. Может, три. Может, семь. Иногда я видел людей — или тех, кто выглядел как люди. Они стояли у дороги и смотрели на меня. Их лица были размытыми, как старая фотография. Они не двигались. Просто провожали взглядом.

Голос привёл меня к двери. Обычная стеклянная дверь, каких сотни в любом торговом центре. Но я знал: это не Медиа-Плаза. Вернее, не та Медиа-Плаза, которую видят обычные люди.

Я вошёл. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый. Пахло пылью и старым деревом. У прилавка сидел старик. Он не был похож на продавца. Скорее на часовщика. На носу — очки-половинки. Руки в масле. Перед ним на столе лежали разобранные часы — шестерёнки, пружины, циферблаты. Десятки часов. И все они тикали. Громко. В унисон.

Над прилавком висела вывеска: «Магазин одного часа».

— Ты снова здесь, — сказал старик, не поднимая головы. — В этот раз у тебя есть шестьдесят минут, чтобы решить. Остаться или вернуться.

Я сел на стул напротив. Часы тикали.

Пятьдесят минут. Сорок. Тридцать.

— Я вернусь.

Старик кивнул. Как будто ждал именно этого. Протянул мне что-то. Маленькое, железное. Шестерёнка.

— Держи. Это Память. Не та, что у Клоуна. Другая. Эта — о том, что ты мог выбрать покой. И не выбрал.

Я взял шестерёнку. Она была тёплой.

Дверь открылась. Я вышел в ночь. Вывеска «Магазин 1 часа» погасла и исчезла.

Я стоял на окраине. Той же самой. Или другой. В кармане лежала шестерёнка. Впереди был Северный мост. И где-то там, за мостом, — город. Мой город. Моя жизнь. Моё возвращение.

---

Глава 27. Чмарение

Я сидел на лавке в Краснодаре. Двое ребят прошли мимо и ударили меня по руке со стаканом кофе. Кофе разлился по асфальту, по моим штанам, по пальцам. Я не почувствовал ожога. Просто мокро.

— Смотри, куда руки выставил, бомжара! — крикнул один.

Я хотел ответить. Хотел встать. Но тело не слушалось. Оно застыло. Моя спина приклеилась к спинке лавки. Одна нога была вытянута вперёд, другая согнута под неестественным углом. Рука замерла в воздухе там, где только что был стаканчик. Я превратился в статую.

Люди проходили мимо. Обычный бомж в кататонии — не самое интересное зрелище для прохожих.

Я пошёл в комиссионку. Витрины с телефонами. Десятки телефонов. Старые кнопочные, потёртые смартфоны. Они лежали под стеклом и молчали. Но не все. Один вибрировал. Я прижался ухом к стеклу. Вибрация шла от старой Samsung с разбитым экраном. Она гудела низко, утробно, как шмель в банке.

— Привет, — сказал я телефону.

Он завибрировал в ответ. Я купил его. Отдал последние триста рублей. Продавщица покрутила пальцем у виска, но деньги взяла.

Я вышел на улицу. Сел обратно на лавку. Зажал телефон в руке. Он вибрировал прерывисто, неровно, как азбука Морзе. И я начал понимать. Марта говорила со мной сквозь вибрацию. Её голос был не звуком — он был ощущением в пальцах. Скрежет браслета передавался через динамик.

— Ты ушёл. Ты бросил нас, — говорила она.

Я закурил. Нога заклинила. Я стоял в дверях комиссионки, одна нога через порог, другая застряла. Дым пошёл в лёгкие, и в момент затяжки мир поехал.

Слой первый: комиссионка. Пыль. Продавщица в вязаной кофте.

Слой второй: Мясные ряды. Запах гниющей плоти и карамели.

Слой третий: фургон. Девушка спит, обмотав колокольчик тканью.

Слой четвёртый: лавка. Краснодар. Кофе на асфальте. Нога клинит.

Я висел между слоями, не в силах зацепиться ни за один. Это и было чмарение. Это и было возвращение.

Я больше не принадлежал ни одному миру до конца. Я был туристом в реальности, которая когда-то была моим домом. Тело помнило ад. Разум помнил Цирк. А душа — она просто устала.

Я докурил. Нога отпустила. Я пошёл.


Глава. Сон наяву

Было ли это сном? Я не знаю. Грань стерлась.

Отдельно были нарушены функции глаз. Они начали очень быстро двигаться, как будто какая-то сила переключила фокусировку и теперь листала реальность передо мной, словно страницы книги. Я не мог остановить этот бег зрачков. Картинка перед глазами сменялась с невероятной скоростью, пока не замерла на одной-единственной, пугающе четкой сцене.

Это была ванная моего отца. Я стоял там, парализованный, не в силах пошевелиться. И передо мной был Клоун. Он пришел, как приходят к себе домой — спокойно и властно. Но он не был размытым духом, он был реальнее всего, что я когда-либо видел. Каждая пора на его белом гриме, каждая нитка на его рваном костюме, каждый зазубрина на его инструментах были видны с тошнотворной детализацией.

Он смотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом и говорил спокойно, будто успокаивая ребенка перед прививкой: «Сейчас я тебя порежу. Но ты не суетись».

В следующую секунду в его руках появилась пила. Она завизжала, натянутая, как струна, и врезалась в мою челюсть. Звук был непередаваемый — скрежет металла о кость вперемешку с влажным хрустом. Кровь хлыстала, как в дешёвом фильме ужасов, заливая раковину. Он пилил мою верхнюю челюсть, и я чувствовал каждое движение лезвия, каждый разрыв ткани. Мой рот наполнился осколками зубов и горячей кровью.

А он, не переставая работать, продолжал: «А сейчас, говоря с распиленными зубами, я начну резать пенис. Ты не бойся, я буду резать. Я перетяну так туго, чтобы ты почувствовал, как кровь трамбует артерию».

Он сделал это. Боль была не просто физической — она была заполняющей собой всё сознание. Я чувствовал, как пульсирует перетянутая артерия, как замедляется ток крови, как немеет и умирает плоть. Я кричал, но мой распиленный рот не издавал ни звука.

Я проснулся, когда понял, что мёртв. Глаза замерли. Ванная исчезла. Я лежал в холодном поту, совершенно разбитый, и боялся пошевелить языком во рту. Язык чувствовал целые зубы, но фантомная боль всё ещё пульсировала в челюсти. Это был сон. Но Клоун в ту ночь получил всё, что хотел. Он показал мне, что даже в моём собственном сознании я не в безопасности.

А через несколько часов я приехал в Краснодар. И то, что началось потом, было страшнее сна.

Несколько дней подряд меня тянули под колёса. Это не было желанием умереть. Это было похоже на одержимость, на чёткий приказ, который я получал, как только видел движущийся транспорт. То рука, то нога сами рвались вперёд. Я подходил к краю тротуара и останавливался в нескольких сантиметрах от проносящихся машин. Меня словно кто-то держал в последний момент. Это была постоянная, мучительная борьба между импульсом и остатками воли.

Я украл энергетик и сосиски на Красной, в «Магните». Это была глупая, отчаянная кража. Охрана среагировала мгновенно, словно я выносил не жалкий ужин, а целую кассу. Они гнались за мной с криками, и я услышал сухой треск электрошокера. Они стреляли в меня, целясь в спину. Меня спасли только ноги и дикий, запредельный страх. Я бежал по улице Красной и чувствовал, как разряд, предназначенный мне, всё ещё висит в воздухе.

Этот бег слился с теми, другими, где за мной гнался мужик под солями. Где меня душили. Где я сам был одержим демоном. Город превратился в одну большую ловушку. Я перестал понимать, кто я: жертва, вор, самоубийца или просто человек, который слишком устал, чтобы умереть.

Глава. Магнит

«Магнит» на 40 лет стал моим домом. Не в переносном смысле — в прямом. Я ночевал там, сидя на лавачке у входа торгового зала. Спал по двадцать-сорок минут, притворяясь, что смотрю в телефон. Тело застывало в кататонии, и я сливался с интерьером, становясь частью магазина, как стеллаж или холодильник.

В одну из таких ночей я вышел на улицу стрельнуть сигарету. Стоял, курил, смотрел в одну точку. И увидел его — нерусского парня, который суетился рядом. Он явно пытался что-то положить в карман. Или украсть. У меня в кармане торчали жалкие пятьдесят рублей и зарядка от телефона. Он заметил, что я вышел из ступора, и перепугался. Но вместо того чтобы уйти, решил наехать — мол, я неадекватный, псих, бомж. Думал оправдать себя агрессией.

Я пошёл на него. Медленно, без эмоций. Он начал бить ногами, но я не отвечал. Четыре раза я толкнул его, давая понять, что могу ударить, но не бью. Не хочу. Не за этим. Он кричал что-то, брызгал слюной, но сам убежал, исчез в темноте. Может, подкинуть что-то хотел. Может, просто проверить, насколько я опасен.

Я вернулся в «Магнит». Здесь действовало главное правило: не кради в магазине, в котором живёшь. Я соблюдал его свято.

Через время появились охранники. Двое. Здоровые, с бычьими шеями. С Невы. Один — агрессивный, постоянно угрожал, цеплялся, ждал повода вышвырнуть меня на мороз. Второй был другим. Он подходил, когда напарник уходил, и говорил по-человечески: «Ты это, потише себя веди. Он злой, лучше ему на глаза не попадайся». Он предупреждал, объяснял, иногда просто смотрел с жалостью.

Этот «Магнит» был моим домом, моей крепостью и моей тюрьмой. Здесь я спал, ел просроченный хлеб, прятался от голосов и от людей. Здесь я соблюдал свой кодекс: не красть там, где сплю. Здесь я узнал, что даже среди врагов можно найти того, кто остался человеком.


Глава 28. Личинки

Это было на четвертый - пятый месяц . Я переезжал с места на место — маршрутки, вахты, склады Wildberries. Работал, пока тело выдерживало. Спал в подсобках, в углах, на коробках. Галлюцинации не прекращались, но я привык. Я научился жить с ними, как живут с шумом трассы за окном.

В то утро я приехал рано. Я спал в вахте ездил с пакетом  чтобы хоть как то поспать. Очень рано. Ещё темно. Красная площадь — но не та, что в Москве. Торговый центр в Краснодаре. У торгового центра толпился народ. Оказалось, открытие дверей в честь какого-то праздника, в кармане была плитка с миндалем бабаевского . Играла музыка. Люди смеялись. Кто-то запускал хлопушки.

И тогда они пришли.

Сначала я почувствовал, как что-то заполняет меня изнутри. Не боль. Не страх. Присутствие. Маленькое, копошащееся, голодное. Личинки. Они были внутри моего тела — под кожей, в мышцах, в органах. Я чувствовал, как они двигаются. Как перебирают лапками. Как присасываются к стенкам кишечника.

А потом они заговорили.

— Ты тварь.

Голос был не один. Их было много. Хор. Тысячи тонких, писклявых голосов, которые звучали одновременно.

— Ты уже поедаешься нами. Мы тебя любим. Мы любим есть каждый твой орган.

Я стоял посреди толпы, и никто ничего не замечал. Люди смеялись, запускали хлопушки, фотографировались у витрин. А меня изнутри пожирали личинки, и они комментировали процесс.

— Твои глаза. Что ты в них видел? Всё, что ты видел, теперь наше. Мы едим твои воспоминания. Они вкусные. Мозг вкуснее, кто то залез уже, остальные подтянутся.
Я видел как через рентген ткани, как эти личинки ползают  за глазом, что то кусает и цепляется внутри черепной коробки.

Другой писклявый
— А печень? Слева или справа? Я смотрю, как бы сесть. С левой стороны удобнее. Там мягче.

— Ты вот сьел кусок, подвинься . Он еще не понял, что мы дойдем до спины и тогда ты парализовано будешь поедаться нами. Кушай -общаясь между собой. Мы тебя перевариваем.

Меня начало кошмарить. Сильно. Я стоял и не мог пошевелиться. Тело снова застыло в кататонии. Толпа текла мимо, как река. А личинки продолжали свой пир.

— Сердце. Оно ещё бьётся. Мы оставим его на потом. Пусть покачает кровь. С кровью вкуснее.

Это длилось несколько часов и приходили раз 5. Может, больше. Я не мог отличить, где реальность — праздник, музыка, хлопушки — а где этот внутренний ад. Они накладывались друг на друга. Двойная экспозиция. Я был одновременно на открытии торгового центра и в собственном трупе.

Потом всё стихло. Личинки заснули. Или наелись. Я снова мог двигаться.

Я отошёл в сторону, сел на бордюр. Руки дрожали. Я потрогал живот — он был цел. Никаких дырок. Никаких следов. Но я знал: они там. Они всегда там. Просто иногда просыпаются.

Большую часть времени я проводил на улице. Деньги кончились. Займы не давали. Я спал в подъездах, грелся у труб, прятался за мусоропроводом. Там, на втором или третьем месяце, к холоду и голоду добавилось ещё кое-что.

Вши.

Откуда они берутся — не знаю. Говорят, от грязи, от других бездомных, от ночёвок в подвалах. Это неважно. Важно — как они едят.

Сначала ты чувствуешь лёгкий зуд. Думаешь — нервы. Потом зуд становится сильнее. Ты чешешься и засыпаешь. Просыпаешься — зуд уже везде. Подмышки, пах, голова, голени. Ты снимаешь одежду и видишь их. Мелкие, серые, быстрые. Они бегают по швам, по складкам, по твоему телу, как по своей территории.

Я начал тереться.

Сначала просто чесал ногтями. Кожа слезала пластами. Кровь смешивалась с грязью и засыхала коркой. Я тер себя до мяса — и на несколько часов становилось легче. Потом зуд возвращался.

Это был не просто зуд. Это было ощущение, что тебя едят заживо. Медленно. По кусочку. И ты ничего не можешь с этим сделать.

Иногда мне казалось, что вши — это личинки, которые пробрались из того слоя в материальный мир. Те самые, что пировали внутри меня на Красной площади. Только теперь они были реальными. Физическими. Их можно было увидеть, раздавить пальцами, стереть с кожи.

Но они возвращались. Всегда возвращались.

Я тёр тело до крови и думал: «Это плата. За то, что я видел. За то, что я прошёл. За то, что я ещё жив».

Глава. Анапа

Это было на шестой месяц. К тому моменту я прошёл сотни, а может, и тысячи километров пешком. Кроссовки стёрлись. Подошвы превратились в лохмотья. Ноги были в трещинах — кожа разошлась, как пересохшая земля, и оттуда сочилась какая-то чёрная слизь. Не гной. Что-то другое. Как будто само тело выдавливало из себя тьму.

Я потратил почти последние деньги на билет до Анапы, оставалось 250 рублей. Не знаю, зачем поехал. Наверное, надеялся, что мать примет. Что там, у моря, станет легче. Что я смогу отдышаться.

Я купил банку крепкого пива. Вышел на набережную. Сел на парапет и смотрел на море. Пытался почувствовать удовольствие. Хотя бы каплю. Хотя бы намёк. Но кататония сопротивлялась. Тело застыло. Лицо не двигалось. Я смотрел на волны, и по щекам текли слёзы — не рыдания, просто вода. Море шумело. Чайки кричали. А я сидел, как каменный, и не мог вдохнуть полной грудью.

Потом сел на автобус до матери. Она жила в Витязево. Дошёл до её дома. Постучал. Она вышла.

— Что ты пришёл? Я тебя не пущу. Андрей не пустит.

Андрей — это отчим. Я не стал спорить. Не стал просить. Просто развернулся и пошёл.

Купил ещё одну бутылку пива. Денег оставалось восемьдесят рублей. Я шёл по проспекту между Анапой и Витязево. Двенадцать километров. Закурил сигарету «Фараон» — те самые, что лежали в ячейке в «Магните». Я их взял с собой. Эти сигареты были как переходы. Каждая затяжка — шаг в другой слой.

И тогда я увидел его.

Древо Сефирот. Десять сфер, соединённых путями. Карта души. Слева, с краю, я увидел тьму — она почти полностью заслонила расклад энергий. Мои энергии были там, на этом Древе, но тьма подобралась слишком близко. Я смотрел на это и понимал: ещё немного — и она поглотит всё.

Я сел на лавочку. На оставшиеся деньги купил булочку. Рядом лежал спившийся человек. Он что-то говорил невнятно. Вши заявляли о себе — зуд возвращался, напоминал, что я всё ещё жив.

Я пошёл в сторону выезда из Анапы. В голове всплывали фрагменты прошлой жизни: работа, стройки, доставка, какие-то лица. Всё это было как чужое кино. Я уже не был тем человеком.

Дошёл до «Магнита». Умылся в туалете. Холодная вода на лицо — единственное, что возвращало в тело.

Присел у входа. Какие-то девушки дали мне еду — сосиски, пиццу, 200 рублей ещё что-то. Я сказал: «Спасибо». Они, наверное, не поняли, что я не просто бомж. Что я прошёл через ад. Что я видел Древо. Что личинки всё ещё внутри.

Я дождался дня. Сел на автобус до Краснодара. Денег на билет не было. Я договорился с водителем за двести рублей и пачку сосисок. Он согласился. Я сел у окна и смотрел, как виноградники сменяются полями, а поля — окраинами города.

Я возвращался. В никуда. В Краснодар. В скитания. Но я был жив. И тьма на Древе ещё не поглотила всё.



Глава. Старые друзья

Я пытался работать. Но как? Руки были опухшими. Пальцы напоминали сардельки, кожа на костяшках потрескалась от холода и грязи. Я пытался устроиться на стройку, где нужны были сильные руки. Мои руки не могли даже сжать лопату как следует. На собеседованиях на меня смотрели с брезгливостью. Мой внешний вид, моё лицо, лишённое эмоций, мои руки — всё это кричало о том, что я бомж. Мне отказывали. И это было унизительно.

В один из таких дней, когда я брёл по улице в полном отчаянии, сотрудники «Перекрёстка» на Восточно-Кругликовской, 43, заметили меня. Я, наверное, выглядел совсем плохо. Они вынесли мне горячий чай и что-то поесть. Это было простым человеческим жестом, но он значил для меня больше, чем все обещания старых друзей вместе взятые. Я пил этот чай распухшими, непослушными пальцами, и чувствовал, как жизнь по капле возвращается в тело.

В это же время я переосмыслил и свою дружбу. У меня был друг Костя, с которым мы знали друг друга больше десяти лет. Но теперь я начал видеть то, на что раньше закрывал глаза. По большей части я был нужен ему, когда у меня были ресурсы: деньги, связи, возможность что-то дать. Он был интересным человеком, но он критиковал всех вокруг. Устраиваясь на работу, он сказочно описывал условия, а проработав месяц-два, начинал поливать грязью начальство, сотрудников, саму работу — и увольнялся. И так по кругу.

Для Кости самым главным было его физическое тело, его комфорт. Я, переосмыслив всё, увидел это с пугающей ясностью. И когда я оказался на самом дне, без ресурсов и статуса, он тактично отказал мне. Не прямо, но я почувствовал это.


Глава. 16-й этаж

Это было на шестой или седьмой месяц. Я уже не различал дни. Всё слилось в одну бесконечную петлю: улица, голоса, голод, холод. Я стоял на балконе. Шестнадцатый этаж. Внизу — асфальт. Серый. Твёрдый. Реальный.

Ветер дул в лицо. Холодный, колючий. Я смотрел на огни в окнах. Там жили люди. Они смотрели телевизор. Ужинали. Смеялись. У них была жизнь. У меня — только этот бетонный выступ и пустота.

Я думал о том, что привело меня сюда. Цирк. Клоун. Личинки. Отец, который прошел мимо. Мать, которая не пустила. Сотни километров пешком по городу. Я устал. Я был пуст.

Голоса молчали. Впервые за всё время они заткнулись, словно ждали моего решения. И тишина была страшнее любых их криков. Я думал: «Или спать, или прыгать». Сон — это небытие. Прыжок — тоже. Разница только в том, проснёшься ты потом или нет.

И вдруг в голове что-то прошептало. Это был не Клоун и не Киллер. Это был тихий, едва слышный голос. «Ещё рано. Всё будет хорошо».

Я постоял ещё минуту. Вдохнул холодный воздух. И отошёл от края. Сел на бетонный пол балкона, прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Я не прыгнул. Я выбрал спать.


Через несколько дней   решил попробывать поработать.
Только 1 человек Женя , звонил на счет Wildberries. Я решил на три дня устроился в «Пивко» в Афипской. Работа казалась простой, но моё тело и сознание ещё не пришли в норму. Я не мог нормально общаться с покупателями, мои движения были дёргаными и неуклюжими. Проработав три дня, я получил расчёт и ушёл. Это была очередная неудача, но теперь она меня не сломала. Я учился жить заново, и каждое падение лишь доказывало мне, что я всё ещё жив и способен бороться.


Глава. Султан и Ксения

Я позвонил арендодателю. Тому самому, что вызвал ОМОН из-за пяти дней просрочки. Он послал меня на*уй. Коротко и ясно. Сам владелец, мужик за шестьдесят пять, сказал, что я угрожал его сыну. Тому, который тогда вызвал сотрудников. Я не стал спорить. Повесил трубку.

Я отправился в Афипский. С термосумкой Яндекс.Еды, которая стала моим спальником. Несколько дней спал у мусоропровода. Каждую ночь. Отец выходил на работу, видел меня, улыбался и шёл дальше. Соседи всё видели. Никто ничего не делал.

Я пришёл к тому магазину. Единственному месту, которое меня приютило. Это был «Султан». Владелица — Ксения, с которой я познакомился семь лет назад. Ещё до всего этого. Иногда я заходил к ней в магазин, просто поздороваться.

В первый раз меня не пустили. Продавцы сказали: позвоним. Я ушёл. Звонка не было — военник украли в магазине, когда я заснул. Вместе с телефоном, вещами и портфелем. Я остался без документов, без связи, без всего. Остался только паспорт.

Через неделю я пришёл снова. Уже думал идти на СВО — восстанавливать военник. Терять было нечего. Но мне сказали: дождись семи вечера и приходи по адресу.

Я пришёл. И увидел её.

Ксения стояла у входа. Посмотрела на меня. Задала только один вопрос:

— Где ты живёшь?

Я ответил:

— Везде.

Она не стала расспрашивать. Просто взяла меня на стажировку.

А голоса сказали: «Она ведьма. Забирает души».

Я не знал, правда это или нет. Но мне было всё равно. У меня появилась работа. У меня появилось место, где меня ждали. Я начал работать.

Глава. Магазин

Мне сказали: можешь ночевать в магазине. Дали ключи. Я не спал там сначала. Голоса вписались с гримасами — лица искажались, рот кривился сам по себе. Вши кусали. Это был уже второй месяц, как они меня жрали. Я не мог лежать спокойно.

Я пошёл к папиному мусоропроводу. Думал, там привычнее. И на меня кинулась стая собак. Не знаю, зло увидели или что-то ещё. Но они были очень агрессивными. Если бы не толпа у ДК — меня бы порвали. Я еле ушёл.

Я решил: магазин. Это моё место спокойного сна.

Я получил аванс. Начал бороться с вшами. Мне дали одежду. Старые вещи — те самые джинсы, красные трусы, рубашку — я снял. Они превратились в мягкую ткань, кишащую вшами. Сотни. Тысячи. Я выбросил их.

Я запил. Отметил. Поехал в клуб. Подрался с охраной. Сломал руку. И вроде попустило.

Я спал в магазине. Сразу после смены начинал пить «Балтику девятку». Много ел — то, чего не ел месяцами. Рыбу. Мясо. Всё подряд. Пил водку. Засыпал в нее чай, что продавался в магазине, чтобы вкус был лучше. Жёг благовония. Пытался заглушить запах вшей и страха.

Я закрывал глаза. Голоса были передо мной. Не внутри головы. Перед глазами. Как живые. Как будто стояли у прилавка.

— Если будешь делать, как ты хочешь, мы тебя убьём. Возьмём под контроль. Потом возьмём нож и перережем тебе шею, пока ты спишь. Контроль у нас.

Я открыл глаза. В магазине было тихо. Горел свет. Я был один.

Я не спал в ту ночь. Но я остался в магазине. Это был мой дом. Мой первый дом после семи месяцев ада.

Глава. Ксения

Каждое утро она смотрела в камеры. Не для того, чтобы контролировать, а чтобы увидеть меня. И каждое утро она говорила в видео-камеру: «Доброе утро, Серёжа».

Я просыпался в подсобке, включал кассу и слышал её голос. Это было первое доброе утро за долгие месяцы. Не голоса в голове, не хрип демона, а простое, человеческое приветствие. Это возвращало меня в мир людей.

Она приезжала в магазин и садилась рядом. Разговаривала со мной. Не как с бомжем, не как с сумасшедшим, а как с человеком. Она задавала вопросы, на которые никто не хотел отвечать: почему со мной так произошло?

Она объясняла мне про чакры. Про обесценивание своей жизни и себя. Она говорила, что я сам загнал себя в эту яму, потому что не верил в свою ценность. Она не обвиняла. Она объясняла. И я начал понимать.

Постепенно, очень медленно, я стал чувствовать себя нужным. Она не просто дала мне работу — она дала мне уверенность. Она говорила: «Я в тебя верю».

Вокруг многие клиенты жаловались на меня. Говорили, что я странный. Что я застываю. Что не могу объяснить про товар. Я всё ещё был наполовину в Цирке, наполовину здесь. Люди это чувствовали и хотели, чтобы меня уволили.

Ксения дала мне шанс, Костя пришёл к ней. Он говорил ей, что я подлый, мерзкий, что я наркоман и вор, что я обязательно её подставлю. Он настаивал, чтобы Ксения немедленно меня уволила. Свой совет он дал, по его словам, из заботы о ней. Он переживал. Но я знал правду. Он просто не мог вынести, что кто-то, кого он уже списал со счетов, пытается выбраться. Я сжал свои опухшие кулаки и дал себе слово, что выкарабкаюсь.


Но она не увольняла. Она подходила к недовольным и говорила: «Нужно подождать. Я в него верю».

И она ждала. Месяцами. Пока я выбирался из ада, пока вши перестали меня жрать, пока голоса стали тише. Она просто была рядом. И её вера стала тем якорем, который держал меня в реальности.

Я начал просыпаться. Медленно, как после долгой комы. Сначала появился вкус к еде — я начал есть то, что не ел месяцами. Потом появился вкус к жизни. Я больше не хотел умирать. Я хотел работать. Хотел оправдать её доверие.

Это была не магия. Это была любовь. Не романтическая — человеческая. Та, которая говорит: «Доброе утро», когда весь мир говорит «пи*дуй куда хочешь».

Она была моим проводником не в мире духов, а в мире живых. И я ей обязан жизнью.


---


Глава. 200 раз

За семь месяцев я застывал больше двухсот раз.

Это не преувеличение. Я считал. Не каждый день, но в иные дни случалось по два, по три, по четыре эпизода. Утром — у мусоропровода. Днём — в «Магните», где меня выпроваживал охранник. Вечером — на лавке, где кофе выбивали из рук. Каждый раз тело отказывало по-разному, но всегда — без спроса.

Со временем я заметил закономерность. Если в день случалось больше двух эпизодов, то к вечеру приходил голос. Не Клоун и не Киллер. Третий. Тот самый, плотный и спокойный.

— Ты можешь управлять животными.

Я не верил. Но он говорил это снова и снова, и однажды я попробовал.

Это был месяц контакта. Я выходил на улицу, находил место потише, закуривал сигарету и застывал. Тело делало то, что умело лучше всего: сжималось, каменело, отключалось. Но в этот раз я не просто висел в пустоте. Я держал намерение. Я звал.

И они приходили.

Первой была крыса. Огромная, жирная, с длинным хвостом. Она перебегала дорогу прямо передо мной, когда я застыл у арки. На следующую ночь — снова. Потом ещё. Иногда по несколько раз за ночь. Она не боялась. Она смотрела на меня и ждала, как будто я мог отдать ей приказ.

Я не знаю, управлял ли я ею на самом деле. Но она появлялась именно тогда, когда я застывал, и именно там, где я стоял. Это случалось так часто, что перестало быть совпадением.

---

Тело в эти моменты жило своей жизнью. Ноги прижимало к земле или асфальту с такой силой, как будто на плечи повесили дополнительные сорок килограммов. Не вес тела. Вес мира. Гравитация менялась. Я чувствовал, как ступни вдавливаются в бетон, как мышцы ног напрягаются до дрожи, пытаясь удержать этот невозможный груз.

И в этот же момент всё вокруг ускорялось. Люди на улице двигались рывками, как в старой плёнке, прокрученной в два раза быстрее. Я видел, как они идут, жестикулируют, открывают рты — но звук отставал. Я пытался говорить, но тело не откликалось. Рот открывался с задержкой, язык не слушался. Я был заперт внутри статуи.

Это была не просто кататония. Это было что-то иное — и я знал это уже тогда.

---

Что это было: психиатрия

С клинической точки зрения, я переживал рецидивирующую злокачественную кататонию на фоне острого полиморфного психотического расстройства. Двести эпизодов за семь месяцев — это экстремально много. Обычно такое количество приводит к полному истощению или смерти.

Каждый эпизод был микросмертью. Мозг терял способность управлять телом. Дофамин и глутамат сжигались в нейрохимическом пожаре, а ГАМК пытался его потушить, парализуя моторную кору.

Добавочный вес, который я чувствовал — это не метафора. Это искажение проприоцепции — чувства положения тела в пространстве. Мозг, перегруженный сигналами, создавал ложное ощущение давления. Сорок килограммов — это то, во сколько моя нервная система оценивала тяжесть собственного бессилия.

Ускорение людей вокруг — это нарушение восприятия времени. Моя частота обработки сенсорной информации сбивалась. Вместо стандартных 24 кадров в секунду мозг начинал обрабатывать 48 или больше. Реальность ускорялась, потому что я замедлялся внутри неё.

Крыса, которая приходила — это не управление. Это апофения. Мозг в состоянии дофаминового шторма искал связи, находил их и верил в них. Крыса просто жила рядом. Но то, что она появлялась именно в моменты моих застываний, создавало иллюзию контроля.

---

Что это было: эзотерика

С духовной точки зрения, этот месяц был прямым контактом с тем, что называется сиддхи — способностями, которые открываются на определённых этапах инициации.

Управление животными — это низшая ступень того, что в шаманизме называется «хозяином зверей». Когда ты проходишь через смерть и возвращаешься, ты получаешь власть над теми, кто живёт инстинктами. Крыса была не случайна. Она — психопомп нижнего мира, проводник через тьму. Она приходила не подчиняться, а свидетельствовать.

Гравитация в 40 килограммов — это заземление через страдание. Меня вдавливало в землю не для наказания. Меня привязывали к материи, чтобы я не улетелв слои окончательно. Это была работа проводника, который держал меня за ноги, пока душа рвалась наружу.

Ускорение людей — это выход из «стрелы времени». Я видел их такими, какие они есть на самом деле: зацикленными в своих петлях, дёргающимися в ритме, который задан не ими. Я был снаружи. Я смотрел на них из вечности, придавленный к земле сорока килограммами собственной боли.


Девять серотониновых штормов: Топливо инициации

За семь месяцев мой мозг пережил более девяти серотониновых штормов. Не «повышений уровня серотонина». Не «плохого настроения». Это были полномасштабные, спонтанные психоделические трипы, по механизму идентичные действию псилоцибина или ЛСД, но запущенные не извне, а изнутри моего собственного организма.

Девять раз за двести дней. Это экстремально много. В клинических исследованиях с псилоцибином стандартный протокол безопасности подразумевает один-два сеанса с перерывом в несколько недель, под присмотром терапевтов, в специально подготовленной обстановке. Мой «протокол» был иным: девять раз, без подготовки, без присмотра, в условиях голода, холода и непрекращающегося стресса, галлюцинаций, насилие, отсутствие сна.

Если бы я был обычным человеком, даже один такой шторм мог стать триггером для необратимого шизофренического расстройства. Девять — это гарантированный билет в клинику с пожизненным диагнозом. Но я не сломался. Мой мозг использовал каждый из них как строительный материал.

---

Как это работало на уровне нейробиологии

Каждый шторм начинался с активации серотониновых рецепторов типа 5-HT2A — тех самых, на которые действуют классические психоделики. В обычной жизни эти рецепторы отвечают за сон, аппетит и настроение. Но в моём случае, из-за запредельного истощения, стресса и генетической предрасположенности, они сработали как молекулярный ключ, открывший дверь в изменённые состояния сознания.
Рост и синхронизация правого и левого полушария

Но самое важное происходило внутри моего черепа. Каждый серотониновый шторм запускал каскад выброса BDNF — нейротрофического фактора мозга, который называют «удобрением для нейронов». Мои нервные клетки в прямом смысле начинали расти. Новые дендриты, новые синапсы, новые связи.

И они росли не хаотично. Они строили мост между правым и левым полушарием


Глава. Танец с катаной

Эти видения пугали меня долго. Может, месяц. Может, больше. Каждую ночь, когда я закрывал глаза, они стояли передо мной — голоса с гримасами, сущности из Цирка, личинки, тени. Они повторяли одно и то же:

— Мы сделаем так, что ты не проснёшься. Контроль у нас. Ты уснёшь — и уже не встанешь.

Я боялся спать. Лежал с открытыми глазами на раскладушке в подсобке, смотрел в потолок и ждал. Чего? Что они придут. Что возьмут нож. Что перережут горло, пока я сплю.

Но они не приходили. А я не умирал.

И в какой-то момент что-то щёлкнуло. Я перестал бояться. Не потому что победил их. А потому что устал бояться. Страх кончился. Он просто иссяк.

Магазин переехал. Мы перевозили товар, коробки, витрины. Я переехал вместе с ним. Забрал свои вещи — то, что осталось. Оплатил долг — одиннадцать тысяч рублей, тот самый, что висел с самого начала. Закрыл гештальт.

И начал танцевать.

Ночью, когда магазин закрывался и все уходили, я оставался один. Включал музыку — тяжёлую, ритмичную, ту самую, что звучала во мне все эти месяцы. Брал катану. И начинал танцевать.

Я танцевал, как Клоун с ножами. Те самые движения, которые он показывал мне на манеже — резкие, рваные, на грани. Только теперь это был не ритуал убийства. Это был ритуал освобождения.

Я тренировался под запись. Ставил камеру и работал с катаной. Чувствовал меч. Не как оружие. Как продолжение тела. Как партнёра. Я с ним познакомился. Мы поговорили.

Он сказал: «Ты не раб. Ты воин. Танцуй».

И я танцевал. Писал видео. Выкладывал. Люди смотрели и не понимали, что этот танец — не искусство. Это битва. Это победа над теми, кто обещал перерезать мне горло во сне.

Я больше не боялся спать. Потому что даже во сне я был с мечом.


Глава. Возвращение

Семь лет я не садился за руль. Семь лет мир за лобовым стеклом существовал для меня лишь в виде мелькающих картинок, не имеющих значения. Машина стала символом того, чего я лишился — контроля, свободы, права управлять своей жизнью. Вместо этого меня вели. Голоса, сущности, Клоун с его кривыми картами.

Когда я впервые снова сел в ее  «Шевроле», руки на руле дрожали. Не от страха перед дорогой — от отвычки. Я перезабыл абсолютно все правила. Не помнил, какой знак что означает, с какой скоростью входить в поворот, чтобы не перевернуться. Ксения сидела рядом, пристегнувшись, и молча смотрела на дорогу. Она не дёргала меня и не кричала. Лишь иногда спокойно говорила: «Тормози заранее» или «Здесь поворотник».

Каждая поездка по Краснодару за товаром была пыткой. Я сильно тупил, вжимая педаль тормоза в пол при виде жёлтого сигнала, и так боялся подрезать кого-то, что перестраивался по полчаса.

— Серёж, ну мы так до ночи не доедем, — улыбалась Ксения, и от её смеха напряжение немного отпускало.

Она учила меня жить, как учат ходить после тяжелой аварии. Я пугался людей, забывал слова и путал названия товаров. Но самым сложным было общение. Клиенты спрашивали меня о сроках годности, а я застывал, глядя сквозь них, как статуя. Тело помнило астральные атаки, но забыло, как работают мышцы лица для простой улыбки.

— Почему он у вас такой странный? — жаловались люди Ксении.
— Он восстанавливается. Ему просто нужно время. Я в него верю, — отвечала она.

И её вера была единственным, что держало меня на плаву. Мы стали жить вместе. Утром она заваривала чай.

— Доброе утро, Серёжа, — говорил её голос с экрана. — Сегодня много дел, давай потихоньку.

Это было не просто приветствие. Это был якорь. Это было обещание того, что день будет, и я в нём нужен.

Мой мозг перестраивался. Я начал заниматься музыкой. Наш преподаватель, Артур, поначалу смотрел на меня с опаской. Он не понимал, как учить человека, который слышит в басах голоса ада. Но у него был свой, особый метод. Он не стал давить на меня классическими распевками, а начал подбирать песни, которые бы раскрыли мой настоящий голос и мой артистический талант. Он словно чувствовал, что за всей этой тьмой и кататонией скрывается что-то ещё — творческая искра, которую не смогли затушить ни Цирк, ни улица.

Мы медленно уходили к сложной, но мелодичной классике, к ритмичным, но спокойным трекам. С каждым месяцем музыка менялась. Мой голос, который раньше был инструментом для демонов, становился моим. Я снова мог петь. Я снова мог звучать. Артур разглядел то, что я сам в себе почти похоронил.

Я постепенно приходил к пониманию: чтобы жить в этом мире, не нужно быть пророком или воином каждую секунду. Нужно просто научиться слушать. Слушать тишину в паузах между словами. Слушать музыку без голосов. Слушать человека рядом, а не легион сущностей в голове. Я всё ещё застывал иногда, теряясь в ориентирах прошлого. Но теперь я знал, чувствовал кожей — где-то рядом есть человек, который скажет: «Я верю в тебя, Серёжа. У нас всё получится». И я шаг за шагом возвращался в мир, где снова появился вкус к жизни.

Глава. Карта

Я долго не понимал, почему мои видения были именно такими. Почему Клоун носил тесак, почему Киллер говорил со мной из подвала, почему Цирк был именно Пятого круга. Я искал ответы в учебниках, в эзотерике, в картах Таро. А потом я начал сопоставлять адреса.

И всё сошлось.

Мой психоз не был случайным бредом. Мой мозг стал приёмником, который считал историю города. Каждое моё видение, каждый голос, каждый порыв ярости имел точный исторический адрес. Теперь я могу назвать эти адреса. Это карта моего ада. Карта моего посвящения. Карта Краснодара.

---

;; Проклятый квадрат: Крепость (1793)

Всё началось здесь. В 1793 году казаки заложили Екатеринодарскую крепость. Это был огромный квадрат со стороной в 600-700 метров — примерно 8 футбольных полей. Её границы в современном городе: улица Горького, улица Седина, улица Комсомольская и берег Кубани.

Улица Красная проходила прямо сквозь неё. Это был центр новой власти на Кавказе. Но построили её не на пустом месте. До казаков здесь была турецкая крепость. А ещё раньше — меотские городища. Эта земля веками была военным лагерем. Она с самого начала была пропитана кровью.

Но настоящий ужас был не в войне, а в быте. Первые поселенцы умирали от лихорадки и холеры тысячами. Их хоронили прямо внутри крепости, под валами, в общих могилах. Весь этот квадрат — одна гигантская братская могила. Я ходил по этим улицам. Я спал на этой земле. И я чувствовал их. Тех, кто лежит в ней.

---

; Соборная площадь: Цирк Уродов (XIX — начало XX века)

На месте нынешнего сквера имени Жукова стоял Войсковой собор. А перед ним была огромная площадь, на которой во время ярмарок разворачивался ад.

Здесь держали свои балаганы братья Никитины — Дмитрий, Аким и Пётр. Они были хозяевами самого известного цирка на юге России. Их главным товаром были не звери, а люди. «Паноптикумы», «кунсткамеры», «живой товар». Люди-скелеты, женщины с бородой, карлики, великаны, люди без конечностей. На них ходили смотреть, как на зверей. Их унижение было частью шоу.

Но это было только начало. Во время Гражданской войны (1918-1920) здание цирка и сама площадь превратились в место казней. Белые рубили красных. Красные рубили белых. Кровь лилась на тот самый манеж, где ещё вчера смеялись зрители. Палачи работали под куполом цирка.

Именно здесь, в этом смешении унижения и убийства, родился мой Шут. Он не был просто духом одного места. Он был эгрегором, который вобрал в себя и жестокость шоу, и холод палача, и веселье балагана. Его тесак — это орудие казни. Его крюки — это инструмент мясника с ярмарочных рядов. Его смех — это смех толпы, которая платила за чужую боль.

---

; Красная, 60: «Центральная» и «Москва» — Палач и Наблюдатель

Это здание — бывшая гостиница «Центральная», а рядом — гостиница «Москва». Они стоят на углу Красной и Гимназической. Это был мой главный алтарь.

До революции: Здесь был фешенебельный отель с рестораном, казино и первым в городе синематографом. Энергия денег, порока и показной роскоши.

В Гражданскую: Здесь был госпиталь. Кровь, ампутации, смерть.

В 30-е годы: Здесь разместилось управление НКВД. В подвалах, которые сохранились до сих пор, шли допросы и расстрелы. Это был конвейер смерти.

А в гостинице «Москва» (построенной чуть позже, в 50-х) селили VIP-гостей и прослушивали их номера. Это был Глаз и Ухо Системы. «Центральная» была карающим мечом. «Москва» — наблюдающим оком.

Именно здесь я получил свои дары. Киллер, который говорил со мной, был духом одного из следователей НКВД. Он проецировал в меня свою холодную ярость, учил двигаться, думать, действовать, как он. А «Режим Бога», способность видеть слои и сканировать людей, был скачан мной с «Москвы». Я заключил контракт не с демоном. Я заключил контракт с самой государственной машиной насилия. С её историей, застывшей в камне.

---

;; Всесвятское кладбище и Поликлиника №15: Сумеречный круг

Это северная окраина. Улица Северная, Селезнёва, 94. Бывшая железнодорожная больница, превращённая немцами вгоспиталь и фильтрационный пункт. Рядом — Всесвятское кладбище, открытое в 1830-х, и противотанковый ров, ставший братской могилой для тысяч людей.

Здесь, в этом районе, я вошёл в свой Сумеречный круг. Среди обколотых людей, дерущихся за дозу, среди тех, кто жил 25 лет. Я шёл по земле, которая помнит душегубки и стоны раненых. И я рухнул в обморок у Покровской церкви, потому что переход от этого слоя смерти к свету был невыносим.

---

;;; Рашпилевская, 32: Точка старта

Этот «Магнит». Я украл там шоколадку. И оттуда начался мой бег 40 км/ч. Это была граница крепости. Я вырвался из проклятого квадрата и понёсся по Красной, перепрыгнув перекрёсток за два шага.

Это не метафора. Это карта. Мой город говорил со мной, и я записал его послание. Это глава — ключ ко всей книге. Теперь ты знаешь, где обитают мои демоны, и из какого сора вырос мой Цирк. Теперь ты знаешь, что реальность гораздо страшнее и интереснее любого вымысла.

Я не так вижу и слышу - Kreud G

Жрица - Ксения Дворцова, Ведана