Морской бриз

Вот и остался я один.
В комнате моей, погружённой в вечные сумерки. За окном стучит заунывный, холодный дождь, смывающий последние краски осени, а в груди щемит от осознания безвозвратности. Время совершило свой неумолимый оборот, оставив меня наедине с воспоминаниями.

А ведь прежде… Боже мой, как ярко, как упоительно было это «прежде»!
Едва майские дни уступали место благословенному июньскому теплу, я оставлял душный город с его шумом и бесконечными серыми мостовыми.
Сердце моё начинало биться трепетно и часто.
Я возвращался домой хотя бы на короткий летний месяц.
Это было моим спасением, моей ежегодной исповедью.

С порога меня встречал покой, соткавшийся из тепла и родительской любви. Первым делом я шёл к книжным полкам. Какое это было непередаваемое, почти священное удовольствие — медленно проводить пальцами по шероховатым корешкам: французские романы и, конечно же, тяжёлые фолианты нот.
Я раскрывал желтоватые страницы, вдыхал этот сладковатый запах старой бумаги и чувствовал неразрывную, живую связь с родными.

В зале, у большого окна, стоял инструмент — свидетель моего главного триумфа, редкое фортепиано, выигранное на столичном конкурсе.
Как сладостно было сесть за него после долгой разлуки!
Я поднимал тяжёлую крышку, касался прохладных клавиш из слоновой кости. Первые аккорды — робкие, тихие — взлетали к высокому потолку.
Я играл Баха или ноктюрны Шопена, и дом оживал.
Отец садился в глубокое кресло и, прикрыв глаза, мерно покачивал головой в такт музыке. Мама бесшумно вставала у меня за спиной и клала тёплые руки мне на плечи. В те минуты мне казалось, что никакое горе мира, никакая житейская буря не осмелятся переступить порог этой комнаты.

А под вечер, когда зной спадал и солнце медленно тонуло в темнеющей глади моря, мы отправлялись на прогулку — этот неизменный, сокровенный ритуал всегда вёл нас на городскую набережную. Там, у самого пирса, уходящего в туманную морскую даль, где волны с тихим шорохом разбивались о деревянные сваи, стояла наша любимая лавочка.
Мы садились на неё все трое. Сидели в благоговейном молчании, прерывать которое казалось кощунством. Просто дышали этим густым, солоноватым морским воздухом, в котором растворялись ароматы прибрежных трав.
Набережная жила своей неспешной жизнью, но для нас мир сужался до размеров этой лавочки.

Теперь всё это смыто безжалостным приливом лет.
Родители покоятся на разных кладбищах в разных городах, где море всё так же шумит своим вечным реквиемом. Мой наградной инструмент, верно, стоит в чьей-то чужой квартире, покрываясь пылью, и новые руки извлекают из него незнакомые мне звуки.

Я остался один.
У меня нет возможности вернуться, прижать ладонь к тёплым корешкам книг, услышать тихий вздох матери за спиной.
Но за секунду до того, как сомкнуть глаза в этой холодной ночи, я закрываю лицо руками и... чувствую.
Чувствую, как губы ласкает солёный, влажный ветер, как пахнет морем и как чья-то родная, тёплая рука тихонько сжимает мои пальцы на старой лавочке у самого края земли.