Библиотекарь

За окном — ночь. Поганая погода стояла весь день: мелкий холодный дождь обтачивал стены старого высокого общежития с самого утра до полуночи. Окна тряслись, звенели, скрипела раздутая от влаги рама. В комнате стоял полумрак, только на тумбочке в самом уголке комнаты тускло поблескивала лампочка — предмет роскоши, выхватывающий каждый электрон в скачущем слабом токе.
По сторонам комнаты стоят две койки. Вот, на одной лежит, укутавшись в сшитое из лоскутов одеяло, юноша с грустным лицом по имени Лик. На соседней кровати сидит, обернув постельное бельё вокруг тела, словно древний царь, одетый в хламиду, Уко — дородный раскосый паренёк, жующий жировые колбаски, размазывает жир по губам, громко сопит, и мешает соседу спать.
— О! Слышишь, дождь всё.
— Угу. — мычит из-под одеяла Лик.
— Пойдём на улицу.
— Там мокро, и я сплю.
— Ты не спишь, пойдём. — настаивал Уко, — Пойдём, выпьем пива.
— У меня денег мало. — пробурчал Лик.
— Я готов заплатить за один стакан. — торжественно ответил сосед.
— Нет.
Оба замолчали, Уко облокотился на подоконник. На улице шумел ветер, там внизу в ночи мокрый фонарщик обходил столбы, зажигал незажжённые лампы и проверял уже горящие. «Скотская работа у этого мужика», — думал Уко, догрызая жировую колбаску. Из окна виднелся мегаполис: маленькие молодые кирпичные домики поджимались высокими древними башнями из бетона и металла, над улицами нависали паутины проводов, уже почти не выполнявших прежнюю цель, а просто бесцельно висевших, печные трубы уже переставали коптить чёрный дым, уходя на заслуженный сон до утреннего похолодания, когда отошедшие ото сна хозяева обнаружат себя замёрзшими и снова начнут топить печи. Город контрастов — Столица, один из последних мегаполисов в мире, построенный на руинах прежних поселений, которые, словно растущий коралловый риф, раз за разом вырастали на этом месте, окружали себя каменными панцирями домов, отмирали, а на их ветвистых скелетах зарождались новые. Ещё больше Столица подчёркивала свой контраст в сравнении с другими городами, ведь здесь жизнь не прекращалась никогда, и хоть из окна высокого студенческого общежития дороги казались мёртвыми, каждый маленький дом кипел жизнью, люди крутились у подъездов, парадных и дворовых ворот, незримые, но шумные. Заметно было, как по полупустой мостовой под окном ехали насквозь промокшие всадники с винтовками за спинами и копьями наперевес — тоже полуночные жители города, блюстители закона. Они поравнялись с фонарщиком, козырнули ему и уехали вдаль. Уко ещё больше захотел туда, на сырую холодную улицу, к приключениям, абстрактные картины которых не до конца раскрываясь в его воображении, представлялись ему чем-то жизненно необходимым.
— Ну пошли за пивом! Если хочешь, здесь выпьем! — крикнул Уко.
Лик вздрогнул, повернулся в сторону соседа, и открыл заспанные глаза, подставляя своё бледное лицо под свет лампочки.
— Ты достанешь…
— Ну пожалуйста! Разве я много хочу? — очень грустным тоном он продолжил, — Ты никогда со мной пиво не пьёшь…
— Брешешь! Я часто с тобой пью. — Лик заметно обозлился, — Ты как последняя свинота весь день валяешься, а мне ночью спать мешаешь. Теперь моя очередь, понял?
— Ну пойдём.
— Завтра рано вставать, а если я опять что пропущу — отчислят, и прощай, Столица!
— Да забудь про учёбу, ни за что не отчислят, пойдём.
— Ещё как отчислят.
— Да говорю тебе, — начал препираться Уко, — не отчислят, меня, вон, третий год тянут. Сейчас никого не отчисляют, у них на заводе рук не хватает.
— Кто тебе такое сказал?
— Дядя мой, он-то знает.
— Ох, что б ты сдох. — сдался Лик, выбираясь из-под одеяла.
Из шкафа на койку полетели одежды, Лик жонглировал ими, выхватывал нужные, остальные забивал назад в шкаф, чтобы там, стеснённые, они пытались выбраться наружу — сорвать дверь шкафа с петель. Но этого нельзя было допустить, а потому шкаф был придавлен и туго заперт снаружи посредством импровизированного засова — ветки, продетой через ручки дверец. Именно так студенты компенсировали нехватку жилого пространства в своей, по сравнению с большинством жилищ города, уж совсем царской обители. В то же время Уко скинул с себя одеяло, в котором сидел, и обнаружил себя одетым в грязные уличные штаны и засаленную холщовую рубаху. Такая была у него привычка — он часто засыпал в одежде, будто находился в вечном походе.
Вот, собрались они быстро, и вышли, почти бегом пролетая лестничные пролёты тугого, как муравейник, многоэтажного здания, на свободную мокрую улицу. Тяжёлый влажный воздух с запахом сырой земли и нотками нефти наполнял всё вокруг, мелкий дождь почти совсем отступил, и над тяжёлыми облаками вдруг выглянул месяц. Людей практически не было — мало кто выходил на улицу в такое время, тем более в такую скверную погоду. Друзья пошли по улице, уже заучен маршрут — от общежития направо, до конца квартала, мимо избы, в которой днём открыта корчма, по тропинке во дворах, через забор и сквозь чьи-то капустные грядки до каменного дома, в цокольном этаже которого и расположен кабак. Около питейной, как всегда, околачивалась толпа бедных студентов из земледельческих семей, они были одеты бедно, на ногах у всех лапти и сапоги. У этих ребят всегда ножички за поясами и шило в рукавах, одним словом, они маргиналы, которых следует избегать любому здравому человеку. Именно так поступили Лик и Уко — кинув только пренебрежительные взгляды в толпу студентов, сразу же проскользнули вниз, в кабак. Их встретили милые сердцу прокопчённые факелами низкие потолки, стойкий запах пота, на полу грязь, смешанная с кровью, плевками и пивом. Это не просто кабак: днем это обитель рабочих, которые обедают здесь, обсуждают цеховые новости, играют в першек или карты, а ночью — житница студентов. Как говорилось в древней поговорке: темнота — друг молодых.
Уко завалился за стойку, наклонился, и попросил два стакана, с важным видом вывалив несколько медяков. Уставший хозяин, видевший их лица чуть ли не каждый день, налил пива студентам, и двое, растолкав кучку ночных гуляк, столпившуюся у стойки, прошли в дальний угол кабака, сев там. Уко глотал пиво жадно, словно скиталец пустыни, получивший долгожданный хлебок ключевой воды. Лик пил немного, но частыми глотками. Вскоре, оба захмелели. Их стол стоял уединённо, и как то часто бывает, пьяных прошибло на душевный разговор.
— Лик. — сказал Уко, — Мы же с тобой сколько? Третий год уже живём.
— Да, дружочек, а что? — отвечал заметно повеселевший Лик.
— Да так, не важно.
— Ну чего варежку стянул, родной, говори…
— Мы никогда с тобой по душам не говорили. — опечаленно протянул Уко.
— Чего?! Да говорили.
— Ну давай ещё тогда.
— Спрашивай.
— Чего ты хочешь в будущем?
— Какой странный вопрос. — удивился Лик, — Чего вдруг тебя интересует?
— У меня батя чемпион Озёрских, я вот на него смотрел… Короче, так же хочу.
— Мы же с тобой учимся на машиностроителей…
— Ну да, но всё равно, может, когда цеховыми станем, я пробиться смогу. Связи есть.
— Какие связи? — усмехнулся Лик, — По папаше?
— Ага.
— Охо-хо, да ты смешной. Твой папочка, он же так, служебный пёсик, а ты ещё думаешь, что он тебе поможет на службе чужого дома? Да ему Озёрские скажут, он тебе лапу оттяпает.
— Да что ты понимаешь… — разочарованно протянул Уко.
Чтобы не испортить настроение другу, Лик решил оперативно менять тему. Кабак пустел, время давно перевалило за полночь, а стаканы их были уже совсем пусты. Напиток пришлось повторить, а для этого пришлось доковылять до стойки, и вот теперь, ещё крепче затянутые хмельным дурманом, они продолжили разговор.
— А я хочу стать библиотекарем. — внезапно сказал Лик.
— Чего? Какая же идиотская мечта.
— Ты ничего не понимаешь, библиотекарь — это же очень круто, это же…
— Да всё я понимаю, — перебил его Уко, — только туда тебя не возьмут. Ты мне тут втираешь, что у меня желания дрянь, а сам-то? Ты никак перед Зубатыми не выслужишься, чтобы тебя на такое место взяли.
— И чего? Дай помечтать.
— А зачем тебе это?
— Я бы смог изменить мир к лучшему. — мечтательно протянул Лик.
— Ну ты и идиот, я уж думал, ты хочешь хранить титулы дома, знать производственные секреты, всё такое. — Уко неприятно хохотнул, — А ты как всегда.
— Ой, кастрюлю мою не души, пойдём-ка на улицу.
— Пойдём, душно.
В кабаке действительно было душно, и друзья с нескрываемым удовольствием вырвались в свежий дух улицы. Ветер гулял, разогнав тучи, и если бы не извечная пелена дыма над Столицей, в небе можно было бы увидеть даже несколько звёзд. Сейчас же над ночным городом возвышалась одна одинокая луна. Она ласкала всех ночных гуляк города, в том числе и двоих пьянчуг, облокотившихся на фасад каменного дома. Вдвоём друзья смотрелись смешно: оба пьяные, один высокий, бледный, с всегда растрёпанными волосами, лежащими на голове как соломенная крыша, одетый в мешковатую куртку и шаровары; и второй с ним, невысокий, толстоватый, с бурым лицом и связанными в хвост сальными волосами, одетый в меха, хотя на улице уже как неделю было по-весеннему тепло.
Шли они, пинали камни на мостовой, молодая кровь, разгорячённая алкоголем, требовала геройств. Лик вырвал ветку какого-то куста, хлестал ей воздух, и слушал свист ветра под её взмахами, Уко подпрыгивал, вешался на каждое встречное дерево, и начинал в порыве самолюбования подтягиваться на его ветке. Так вдвоём, петляя улицами, они дошли к берегу маленькой, задушенной стенами каналов реки. Монолитом над речной гладью возвышалось серое здание, напоминавшее надгробие. Первый университет машиностроения. Его окна смотрели бойницами на улицы вокруг, скошенные бетонные стены пытались казаться крепостными, даже травы, росшие по всему берегу, словно обступили университет, не решаясь к нему приблизиться. Вокруг висела тяжёлая мгла, ни в одном окне не было света, отчего здание казалось мёртвым, безжизненным.
Университетов оставалось немного, всего пять. Их функция — рождать поколения обученных, готовых к службе высоким домам людей. Машстрой, как его называли в народе, эта грозная величина, принадлежал дому Зубатых. Половина Столицы отдала бы жизнь за то, чтобы их дети могли по наступлению совершеннолетия, в шестнадцать, поступить в университет, а особенно в этот. Несколько лет в стенах Машстроя, и сын пахаря становился гордым цеховым рабочим, а может и подданным дома Зубатых. Стать подданым дома — значит всегда иметь дома электричество, фабричную одежду, централизованное отопление, одним словом, всю ту роскошь, благодаря которой Лик и Уко могут законно осмеивать толпу студентов из земледельческих семей, вооружённых заточками, ведь они стоят выше только хотя бы потому, что живут в общежитии для благородных, что у них в комнате едва-едва, но мерцает вполне себе электрическая лампочка. Университет ¬— это стезя, избранная на всю жизнь, это мечта многих. Потому, совершенно закономерно — мечтать о чём-то недостижимом, особенно, если одной недостижимой, по крайней мере, для большинства, цели ты уже достиг.
Лик сел на камушек на речном берегу, свесил ноги, почти касаясь водяной глади, такой тихой и зеркальной. Уко повесился на ивовой ветви, подтянулся, забрался на неё, лежит. Оба молчат.
— Разве не херово? — прервал тишину Лик.
— Что херово?
— Нас с тобой в этом месте дрессируют, ну, знаешь, это, как собак.
— Такая жизнь. — спокойно ответил Уко, — Ты просто на это слишком пессимистично смотришь.
— Нет, я как раз реалист. — отрезал Лик, а потом добавил, повернувшись к своему другу, — Ты никогда не станешь чемпионом, а я не стану библиотекарем.
— Это почему?
— Потому что мы те, кем родились.
— Я же говорю, пессимист ты.
— Нет.
Вдруг, Уко вскочил на ветке, раскачался, спрыгнул вниз к другу, схватил его за плечо и тихо предложил:
— А пойдём в универ.
— Чего? — удивился Лик.
— Пойдём проберёмся в книгохранилище.
— Родной, ты в порядке? Чего ты говоришь?
— Послушай: ты хочешь мир изменить? Так давай, украдём книги. Мы прочитаем их и поделимся ими с людьми, станем великими, изменим мир. — Уко маниакально улыбнулся, — Как тебе?
— Ты пьян.
— И ты тоже. Пойдём, ты же хочешь стать великим. А я хочу приключений.
— Я хочу работать в книгохранилище, а не грабить его. Более того, оно очень хорошо защищено. Иди сам давай, меня не трогай.
— Чтобы там работать уже нужно быть великим.
— С кражей в досье меня не возьмут, дружочек.
— Ну слушай, — Уко вцепился и сдавил Лику плечо, — ты трусишь? Давай, твой шанс.
— Уко, ты идиот? Нас повесят, если попадёмся.
— Не попадёмся, видишь, ни одного огонька в окнах. И вообще, если поймают, я отговорюсь. У меня связи есть.
— Да какие…
Каким был бы мир, если бы знания принадлежали всем? Это был бы сказочный мир, все были бы равны друг перед другом, пропала бы нищета, пропал бы голод и убийства. А он, Лик Аций, был бы величайшим из людей этого нового мира. Сладкая, сладкая фантазия, распалённая хмельным дурманом.
— Пойдём. — сказал Лик, вставая.
Глаза Уко расширились, стали почти круглыми. Он улыбнулся. Друзья двинулись к стене, воображая скорый подвиг.
Когда студент впервые попадает в Университет — его пронизывает почтительный трепет перед стенами дома знаний. Учителя кажутся ему схиматиками науки, подобно античным философам, они прохаживаются по лабиринтам этажей, увлекая за собой рой учеников, выходят во двор, чтобы прочесть лекцию о природоведении или Боге. Студент видит это, и склоняется перед массивом того всеобъемлющего уважения, которым вскоре пропитается и он сам в глазах необразованного народа и в глазах младших учеников, которые будут так же следовать за ним, как он будет следовать за преподавателем. Но всё это лишь духовная сущность образования, в то время как под духовной этой составляющей скрывается едва заметная, но часто гораздо более значимая — материальная. Сколько в Университете этажей? Сколько корпусов? Как попасть в сад в обход сторожей, чтобы украсть немного яблок? Сколько стоит одна тарелка риса, и сколько нужно отдать за плошку борща в столовой, чтобы протянуть до вечера? Как устроено общежитие? В общем и целом, студента заваливает миллион вопросов, на каждый из которых нужно знать ответ, чтобы обустроить свой быт. Именно через такой метод познания ученик становится частью этих стен, узнаёт их, принимает как родные. Он знает, что свежие слухи можно выведать на заднем дворике в курильне, где иногда собираются студенты из богатых семей с папиросами и преподаватели с трубками. Он знает, что новости обязательно нацарапают на деревянной двери на входе в туалет первого этажа.
Именно потому Лик и Уко, оба хорошо знали, где находился узенький лаз под стеной. Сначала через этот лаз на территорию пролезали бродячие кошки, затем, его облюбовали студенты, стали передавать пивные бочонки, а иногда и фляги с водкой. Сейчас же лаз был достаточно широк, чтобы некрупный Лик легко в него пролез, лишь только измазав в свежей от дождя грязи штанины. Уко, коренастый и пузатый, внезапно, застрял. Сколько не силился он втянуть живот, складки не позволяли ему двинуться дальше. Лик схватил его, пытался повернуть боком, чтобы протолкнуть, но это едва получалось.
— А я говорил тебе, не жрать эти колбаски.
— Они вку-у-усные! — простонал застрявший.
— Их из молотых тараканов делают!
— Нет, их делают из хрущаков и вкусного свиного сала!
— Ох, жирный!..
Рывок, рывок, Уко про себя молится, чтобы пузо осталось на месте, и вот, они внутри, пробрались. Отряхиваются, и украдкой движутся по ночному саду. Шелестят груши, яблони, новыми своими листочками, сладкий запах почек раздаётся вокруг. Друзья идут, прижавшись к стене. Надо войти в служебную дверь, надеяться, что она открыта. И действительно, вскоре возникает ниша в стене, в нише стоит, прижатая массой здания, дверца, маленькая и незаметная, если смотреть на Университет со стороны. Лик дёргает стальную дужку, замок гремит, трещит древесина, отсыревшая за годы под проливными дождями, навроде того, что кончился совсем недавно. Студенты вжимаются от этого шума, словно полёвки, услышавшие в ночи тихий шелест перьев. Точно как мыши, они прислушиваются, испуганно вращают головами, и убедившись, что нет никакой опасности, Лик вновь хватает замок. Уко пугливо осматривается из-за спины своего друга, вытаскивает маленький камушек из мостовой, готовясь защищаться. Замок в руках ходит ходуном, Лик знает, что тут надо надавить на дужку замка, потому что он старый и расхлябанный. Какой-то болтик внутри падает, застревает где-то в механизме, и вот, дужка сама выходит из замка, срывая слой наросшей ржавчины. Дверь, скрипнув, поддаётся. Они проскальзывают внутрь.
Мрачное подсобное помещение завалено мётлами, лопатами, ломами, граблями — всем таким нужным садовым инвентарём. Лик хватает лом и движется вперёд, к двери подсобки, ведущей в коридор первого этажа. Нужно поддеть дверь снизу, и она почти сразу слетит с петель. Выход открыт, главное — никому не попасться на глаза. Уко пугливо следует за Ликом, всё ещё сжимая камушек в руке, словно оберег. Свет луны почти не просачивается в коридор через узкие щели окон, и студентам приходится пробираться почти вслепую. Они ползут, ощупывая стену, останавливаются на каждой развилке, влекущей в проходы к аудиториям и лестницам, ведь друзьям нужна определённая — широкая винтовая лестница, ведущая на второй этаж, только там есть вход в библиотеку. Вот, позади остаются аудитории номер двести шесть и двести семь — широкие залы, днями битком заполненные людьми. Лик знает, за следующим поворотом этого тоннеля должен быть выход на лестницу. Слева.
Оба молчат, они не произнесли ни слова с момента, как вступили на территорию своей альма матер. Вот он, подъем наверх. Нужно убедиться, что нет никого, кто стоял бы на пролётах этажами выше. Вроде, никого. Значит, можно подниматься. Шаг за шагом, ступень за ступенью… Вдруг, сверху доносится звук. Как будто, писк. Мышь? Нет. Это, абсолютно точно, голос:
Я пою тебе дружок
Перед казнью тебя молю:
Жинке и детям денег мешок
Снеси за бошку мою.
Это один из ночных сторожей, откуда-то сверху, напевал себе под нос песенку, похоронную, страшную песенку. Молча, напуганные до смерти, они пробежали на второй этаж, прежде чем их могли бы заметить.
Наконец, перед ними предстала дверь библиотеки. Двойная, большая, дубовая и окованная железом, словно дверь в сокровищницу какого-нибудь древнего дракона. В общем, она и была дверью в сокровищницу, ведь за ней находились книги, а в книгах были записаны почти бесконечные знания, большинству людей в мире недоступные, бесконечные знания, хранимые высоким домом, знания, позволявшие им строить заводы, машины, производить оружие, владеть и разделять. От Пятикнижия Моисея до пособия о нефтедобыче — книги всегда правили людьми, пусть иногда и проигрывали эту роль деньгам. Всё общество строилось на владении титулом — книгой или знанием о том, как что-то произвести. Именно поэтому друзей сковывал трепет, смешанный с глубоким ужасом. Если бы они шли грабить храм, чувствуя в нём высшее присутствие, это пугало бы их меньше, чем вот такое посягательство на основы общества. Всё-таки, Бог ещё с детства начинает восприниматься, как что-то пусть и малопонятное, но достаточно определённое, а вот сама основа мироздания, какой студентам казалось книгохранилище, внушает гораздо больший страх неопределённости.
Стеллажи спускались вниз ступенями, как будто стены старого мелового карьера. В центре воронки, которую формировала главная зала общего отдела, находился круглый стол. На столе лежал каталог — массивнейший фолиант в железном переплёте, страж библиотеки. Студенты спускались тихо, крадучись, им мерещилось, что все эти манускрипты смотрят на них, выжидают, как хищник, готовый в любой момент броситься — настолько сакральным им обоим казался этот спуск к каталогу. И действительно, шкафы, стоявшие у самых дверей, были простыми дубовыми ящиками, но чем ниже спускались друзья, тем чаще на дереве возникала резьба, появлялись узоры из сплетающихся лоз, цветов, возникали морды зверей, выглядывавших из ущелий, а внизу уже, у самого каталога, книжные шкафы сплошь были покрыты, и так обиловали изображениями, словно это были стены и колонны собора. Ведь действительно, это был настоящий собор, собор в котором обитал не старый демиург Саваоф, а молодое, буйное, совсем языческое божество, ждавшее подношений. Язык божества пронизывал всё вокруг, и мрачная, освящённая только несколькими фонарями библиотека, гудела: “Как посмели войти вы сюда, недостойные! Как посмели нарушить покой!”. Здесь не было иных стражей, кроме этого бога знаний и его пророка —железного фолианта, представшего перед Ликом и Уко.
Лик аккуратно потянулся к книге, снял тяжёлый замок, и приподнял массивный переплёт, открывая желтоватые страницы. Буквы плясали, соединялись в слова, но сколько Лик не напрягал своих глаз — не мог разобрать ни одного.
— Что? Что здесь написано? Уко, я слепой или..?
Уко приблизился, наклонился над книгой, и стал напряжённо читать.
— Ни слова не разобрать. Что такое?.. Вот это, — и он показал пальцем на кружок, — буква “д”, а это…
— Нет же, нет, это, видишь, алфавит другой. — раздражённо сказал Лик, — Все буквы другие,  я только отдельные слова узнаю: “ейнэ” — это, вроде, работать, вот а здесь “дисци… дисциплюит” — не знаю, но знакомо звучит.
— Что это значит? — испуганно спросил Уко.
— Это значит… Пойдём, ищи книги, хоть какие-нибудь, может это каталог для иноземцев…
Они разбежались в разные стороны, играя в прятки с хозяином этого места, хватали книги на шкафах, листали их, убеждались, что не могут разобрать ни слова, и бежали дальше, всё выше и выше по воронке. Дух лютовал, чувствуя победу.
— Ничего! — крикнул Уко с другого конца зала.
— Тогда давай к двери!
Общий отдел вёл в книгохранилище, помещение научной литературы. Все знали, что Зубатые хранят там некоторые из своих титулярных знаний, и друзья рассчитывали на крупную поживу. Но книгохранилище было запечатано, массивный шлюз, окружённый колоннами, стоял на входе, защищённый замочными скважинами, которых, казалось, было столь же много, как икон на иконостасе. Друзья накинулись на шлюз, пытаясь вырвать вентиль. Но сталь не поддавалась, она обжигала их холодом, а где-то под куполом зала летал и смеялся непреклонный божок.
Вдали слышался шум шагов. Это шли сторожа. Лик наклонился и сказал другу:
— Нас поймают.
— Да… — Уко дрожал, — Нам конец.
— Слушай сюда. Хватаем какую-нибудь книгу, а потом берём лампы. — в глазах Лика судорожно играло безумие, — Сожжём библиотеку.
— Ты с ума сошёл!
— Тише. Пожар даст нам время сбежать. Если мы не можем получить книги, то не получит их никто!
Теперь Уко его боялся, Лик, словно одержимый, сорвал лампу со стены и швырнул в ближайший шкаф. Треск стекла, из бачка полился горячий керосин, и за пару секунд, пламя охватило весь стеллаж. Лик, в пару прыжков очутился в самом низу библиотечного котлована, почти наугад вытащил большущую разноцветную рукопись, на обложке которой красовались звери. “Это, должно быть, что-то зоологическое”, — подумал он, тоскливо бросая взгляд на нечитаемый каталог: “Придётся положиться на удачу”.
— Бежим! — крикнул он замершему в ступоре другу.
Они рванули к выходу, встав за сворками дверей. Голодное, дикое пламя пожирало шкаф за шкафом, копоть скапливалась под царственным куполом, а страж-каталог лежал, несчастный и беспомощный, в ожидании скорой смерти. Как можно было предать их: бога и пророка? Божок, уже казавшийся всего лишь наглым духом, наказанным за свою дерзость, вился под куполом в клубах дыма, безумно хохоча, бросаясь на Лика. Но Лик лишь улыбался ему, посмеивался над ним — немощным заложником этих стен. “Я убил тебя”, — прошептал Лик торжественно. Уко смотрел на него с неподдельным ужасом, проматывая в воспоминаниях всю свою жизнь.
Вот, стража, кто в кирасе и при оружии, а кто лишь с вёдрами воды, ворвалась в библиотеку, они кричали, метались, пытаясь спасти обитель знаний, и в этот момент за их спинами проскользнули на волю двое поджигателей. Они не помнили, как сбежали вниз по лестнице, как крались по коридору, как бежали по саду и ползли вновь через лаз. Дальше летела дорога, набережная, какой-то мост, и здесь, под мостом, они спрятались от погони. Но никто за ними не гнался, вокруг стояла тихая, тёмная ночь, потихоньку пробиваемая рассветом. Они склонились здесь, как заговорщики, вместе копали украденным ломом небольшую ямку, чтобы зарыть в ней книгу. Сокровище было похоронено живьём, книга хотела ещё дышать, но Уко привалил могилу сверху валуном, и оба они условились молчать о содеянном.
Предутренние часы прошли в муках. Уко вообще не мог уснуть, а Лик всё время проваливался в полудрём, вздрагивал, просыпался, и снова засыпал. Так они промучились до начала дня. Все студенты следовали на занятия, общежитие сотрясалось от потока людей, однако нельзя было поддаваться течению толпы:
— Мы должны найти сегодня переводчика.
Уко лежал, как всегда, в одежде, и потому сразу пошёл на улицу, а Лик, оставшись один, оделся так, чтобы его тяжелее было узнать, взял большой мешок, и отправился под мост, в место, где покоилась книга. Конечно, ходить по городу с ней было опасно, но он надеялся на удачу, которая вела его вчера, он надеялся на выигранное от поджога время. Пока целая сокровищница горит — кто будет искать один мешок золота? 
Под стеной общежития стоял нервный Уко и курил папиросу. Завидев Лика, он подошёл к нему, протянул портсигар и спички.
— Это “Шестерня”, попробуй.
— Когда успел начать курить? Это же очень дорого.
— Что творится, Лик, как тут не начать. — Уко настойчиво тянул папиросы, — Закури на удачу.
— Хорошо.
Лик смял похолодевшими пальцами бумажный мундштук в гармошку, зажал его зубами, и высекая огонёк из серной спичечной шапки, жадно втягивал горький дым.
— Спички это тоже дорого…
— Да плевать на деньги! — вскричал Уко, — Какая разница! Деньги, деньги… Дохнуть — так счастливым!
Лик удивлённо взглянул на друга, под этим взглядом Уко смутился.
— Просто… это ведь не важно. — пристыженно сказал он.
Идут к мосту и курят, каждый думает о своём. Их скоро казнят, они знают. Найдут и казнят. Когда-нибудь. Надо бежать, за Стенгору, на морские побережья, укрываться там в лагунах, заливах, может, податься в бандиты или пираты. Но надо будет купить меч, доспех, а когда разбогатеют — винтовку. А если книгу продать — то сразу купить огнестрел, тогда бы научиться стрелять, и им всё подвластно… Нет, это всё фантазии, такое осуществить невозможно. Столица — это крепость — каждое её кольцо это линия обороны, это гвардия, таможни, солдаты. А вокруг столицы всё размежёвано, там просто негде прятаться: вся гностократия бескрайней страны отправится за ними в погоню, мстить. Это они оба знают, но, как и у всякого павшего человека — невоплотимые мечты дают надежду, а значит и повод жить. Вот, они стоят у могилы. Уко боязливо уходит, оставляя друга наедине с грехом. Сдвинув камень, и убедившись, что никто с ночи не появлялся под мостом, кроме них, а это видно из засохших в грязи следов, Лик кладёт книгу в мешок. У него есть теперь идея, он знает одного хорошего купца, владельца ломбарда, который скупает почти всё подряд. Сможет ли он прочесть слова в книге и не задавать лишних вопросов?
Среднее кольцо города очень густонаселено. С краёв оно подпирается сторожевыми башнями и высотными зданиями. А внутри, между этими двумя рубежами, находится паутина домов, построенных в разные эпохи, нагромождавшихся друг на друге, состоящих, как мозаика, из десятков пристроек — где кирпичная, где деревянная, а где бетонная. Так, реликтовые одноэтажные дома перекрывались вторыми этажами бывших чердаков, перестроенных в квартиры, балконы обшивались, превращаясь в комнаты, налезали на улицы, теснили небо над ними, покрывали дороги крышами, а дороги становились туннелями. Долгая эволюция оставляла отпечатки на городах, заставляя их расти вверх, а не вширь, и вскоре дома, уходившие под землю, обкапывались, обретали подвалы, а на прежних вершинах этих человеческих термитников ложились новые улицы с новыми домами. Таким образом, к нынешнему времени, в среднем кольце города насчитывалось до трёх ярусов улиц, в большинстве мест они были представлены подземными ходами, наземными улицами и рядами навесных дорог. Лишь изредка эта гармония нарушалась старыми высотными зданиями — новых почти никогда не строили. Старые башни могли уходить под землю на несколько этажей, а еще часто изначально имели подвалы, а также, уходили они сильно выше прочих построек, отчего и нарушали трехуровневую систему. Так выглядело среднее кольцо города. Кампус же стоял на самой его границе, в череде парков и пустырей, отчего жилось и дышалось там свободнее, чем на тесных замкнутых улицах кольца.
Оказавшись в кольце, Лик совсем исчез. Толпы людей протискивались через тесные галереи под землёй, пытаясь от них спастись, студент вышел на ярус выше, но тут стало ещё больше народу. Он сам в этой человеческой массе стал мелким, невесомым. Это сбивало его, пугало и теряло. Возникла мысль: “Может, спрятаться здесь? Затеряться, исчезнуть. Толпа так размывает меня…”, — и он бы поддался этой жадной мысли, если бы не Уко, если бы не книга в мешке за спиной. Вскоре, пройдя несколько кварталов, он наткнулся на вывеску, висящую на одноэтажном каменном доме, которая гласила: “РЫБОВО ВЕСЛ”.
Ставни провисли в петлях, и не могли уже закрываться, слюдяные окна посыпались, но внутри ломбарда всё равно царил некий уют, стойки, все покрытые разноцветными ковриками, держали на себе расписные вазы, какие-то шкатулки, минералы, украшения. Конечно, ни одной книги здесь не было. Хозяин, скрюченный старик в длинном халате, расставил руки в приветственном жесте, увидев Лика.
— Славный день, у меня новый клиент! — прохрипел старик, — Постойте, кажется, я вас помню, это же вы приносили мне ту замечательную тиару. Да, да. Я вас помню.
— Да, это был я.
— Замечательно. Что вы принесли в этот раз?
— Послушайте, я пришёл не торговаться, мне нужна ваша помощь. — Лик подошёл ближе и вытащил на стол из сумки книгу.
— О, Господи Иисусе! — старик отшатнулся, — Что это?
— Это книга. И мне нужна помощь в том, чтобы её прочесть.
— Вы… Это же ваш титул?
— Нет, это всего лишь бесполезное наследство. — Лик врал убедительно, он очень хорошо знал, сколько стоят титулы обедневшего гностократа — они практически бесценны, в плохом смысле, разумеется, — Прадед умер и оставил это.
— Хорошо.
Старик достал монокль из шкафа, вдел его в глаз и открыл фолиант. Взгляд его скакал по строкам, он листал страницы, вскоре начав пропускать их, считывая лишь предложение с листа, и, не дойдя до конца, вдруг захлопнул книгу.
— Это сборник сказок.
— Что?.. — Лик ошарашенно пошатнулся, — Каких?
— Разных. Тут про животных, про природу… Басни. — старик снял монокль, испытующе посмотрел на студента, и продолжил, — Авторов много разных, они расписаны тут по годам. Сам не до конца всё понимаю, это ведь язык, называемый «linguae Empiere magna», он используется очень… ограниченно. Резюмируя, могу вас заверить, что это обзор на поэзию, как будто, довольно древнюю.
— Быть не может. И это всё?! — Лик чуть не сорвался на крик, — Это то, что мне досталось? Этот мусор, в красивой обложке! Дерьмо, дерьмо! Как? Из всего, что могло бы…
— Потише, молодой чело…
Но студент не дал старику закончить, выхватил книгу со стола, и рванул из домика. Дверь перед ним распахнулась, и он влетел лбом во что-то металлическое, в глазах помутнело, а в ушах загудело. Две железные руки сдавили тисками его плечи и вышвырнули на улицу. Когда чистота взгляда вернулась, он увидел троих человек в доспехах. Схвативший его был в красном нагруднике, на котором были выдавлены три шестерни с коронами. В его лице выделялись только густые усы, из-под которых торчала дымящаяся папироса. Лик глядел на него округлёнными глазами. Студента обступили, и, игнорируя его беспомощные попытки сбежать, связали, заломили руки, вывихнули плечо. Лик кричал, из глаз прыснули слёзы. Струйка теплой крови текла из свернутого набок носа, в вывихнутой руке защемило. Уворачиваясь от боли, он рванулся, но вышло лишь шлёпнуться лбом на плитку тротуара. Тогда, скрюченного, его подняли и посадили на коня. Красный нагрудник взял его за путы, стягивающие руки вокруг шеи. И так поехали они.
Показалась таможня центрального кольца — огромная каменная крепость, окружённая стеной, валом и отрядом солдат. Лик обмяк на седле, словно уже мертвый. Его книгу, виновницу всего произошедшего, везли в специальном ящике, скреплённым цепями, словно она была каким-то демоном, который то и дело мог вырваться наружу. Пока солдаты спешивались, чтобы пройти таможню, красный нагрудник решил расспросить пленника:
— Больно тебе?
— Нет. — Лик взглянул на него глазами ястреба, пикирующего на добычу.
— Ну и славно, мы старались бить тебя нежнее, — мило улыбнулся сержант, — не держи зла, это всего лишь служба.
Лик молчал.
— Не кисни, малой, держи, вот, — и пошарившись в сумке, солдат вытащил мятую папиросу, — вот, закури лучше. Она вкусная, настоящий черноморский табак, Зубатые жалуют каждому по пачке в неделю. «Шестерня», называется.
Лик не мог отказаться — он ведь был связан. Сержант вставил ему в зубы папиросу, поджег её. Студент закурил — второй раз за день и пятый раз за жизнь — нельзя отказываться от роскоши перед смертью.
Плаха — рука закона, если считать, что суд — его голова. Но рука эта левая, потому что бьёт она не так верно и точно, как её сестра темница, зато наверняка. Теперь она готовилась ударить вновь, беззащитного, но виновного.
Лика поставили на колени. Тело дрожало, голова — как ватная, глаза хаотично бегают в глазницах, пытаясь убежать. Лишь бы не видеть и не слышать этого. Взгляд его налетел на фигуру. Маленький толстенький человечек стоял в толпе зевак, собравшихся на казнь. Человечек, влекомый взглядом студента, пробивался через толпу, подходил ближе, подползал. Это был Уко. Он что-то кричал, но Лик совсем его не слышал, пока друг не подошёл под самый помост.
— Лик, Лик, слышишь!..
— Это ты… — прошептал Лик, — Ты меня сдал?
— Лик, я не мог раньше! Мой дядя, он…
— Сдохни, ублюдок! Сдохни! — кричал Лик, — Я, ради тебя… а ты! Сдохни, мразь!
— Лик!
Палач объявлял имя студента: «Лик Дубокин, сын Рухля, повинный в грабеже титула, ниспосланного высочайшему роду Зубатых, а также виновный в злонамеренном поджоге сокровищницы вышеназванных владетелей, приговаривается, как нарушитель сословного закона, грабитель и поджигатель…».
Лик, думал только о том, как так вышло, что Уко его выдал, предал. Он же не мог, он же хороший… они так давно друг друга знают. И ведь все это — его идея была. Но если не Уко, то кто?
Его мысль прервалась звякающим щелчком. Огромный топор слетел со своего постамента вниз, удерживаемый меж двух реек, он стремился познакомиться с шеей Лика. Хлоп! Голова, отчаянная, скатилась в корзину. В глазах, обращённых к небу, отражалась голубая гладь, облака, разбрасываемые ветром, и светлое, тёплое солнце, нежно ласкавшее улюлюкавших зевак, плачущего Уко, и бледнеющее, холодеющее тело Лика.