Сержантские лычки

Сержантские лычки
(об армии, что помнится)

После окончания института моя педагогическая карьера длилась недолго, всего один год. С детства питая нелюбовь к школе, институту принуждения, я пришёлся ей не ко двору и в качестве учителя, в результате чего я решительно сказал себе – Never again, то есть, ноги моей больше в школе не будет.
Но жить как-то надо. Не только деньги на еду зарабатывать, но и вообще жизнь свою чем-то наполнять, ибо пустая жизнь – это совсем неинтересно, особенно если тебе лишь недавно перевалило за двадцать.
Возраст достаточно зрелый, но в этом возрасте я ничего не умею и ничего не знаю, кроме иностранных языков.
Однако, есть у меня козыри. Я – молод, силён, быстро бегаю, отлично плаваю, говорю на трёх языках. Неужели я, такой хороший, никому не нужен? А не послужить ли мне Родине? С думой об этом я решил отправиться в армию.
* * *
… Весь день я отлёживал бока в томительном ожидании на деревянных нарах призывного пункта. Никто из «покупателей» не хотел приобретать такого перезрелого субъекта. Наконец, ближе к вечеру, кто-то на меня скинулся, видно, клюнув на моё высшее образование. В группе коротко подстриженных парней меня затолкнули в электричку и повезли в учебную часть в Подольске. Итак, из меня будут делать командира.
* * *
Полгода учебки (хотя без буквы буквы «Ч» было бы точнее). Бесконечная шагистика на плацу. Новые кирзовые сапоги, твёрдые как колодки, в кровь натирают ноги. В учебном корпусе – зубрёжка уставов и правил дорожного движения (мы – будущие сержанты автомобильных войск). Армяне кое-что кое-как заучивают. Призванные из кишлаков и аулов азербайджанцы практически ничего по-русски заучить не могут.
Очень скудная кормёжка. На завтрак какая-то каша, которую я больше никогда и нигде не ел и не видел. В рот она не лезла. Но мы её заталкивали. Пара кусков серого (не чёрного и не белого) хлеба с кругляшом сливочного масла в 20 граммов. На общей тарелке – куски сахара по два в рот. В чай почему-то мы никогда сахар не бросали. Ели вприкуску. Так казалось слаще. Чай горячий. В воскресный завтрак выдавалось по два крутых яйца (какая роскошь!), которые мы крошили в рисовую кашу. Это было единственное блюдо, более-менее напоминавшее еду на гражданке и принимавшееся организмом без отвращения. В обед – щи из прокисшей кислой капусты. На второе – кусочек говяжьего мяса, твёрдого, как сапожная подмётка, наверное, от коровы-долгожительницы. Такое не всем по зубам. Иногда вместо «говядины» давали «свинину», то есть куски варёного сала, к которым никто не притрагивался. В ужин картофельное пюре с куском рыбы самого дешёвого сорта, минтай или путассу, по виду и по вкусу напоминающим растрёпанную верёвку.

После учебки мне приходилось бывать в разных воинских частях, но почему-то нигде солдатам не выдавались вермишель и макароны. То ли это была расточительная роскошь, то ли поступил приказ не кормить солдат этим блюдом после случившегося где-то отравления макаронами по-флотски. Абсолютно везде и всегда на ужин была картошка с рыбой. Иногда в виде оной выступала консервированная килька в томате, 33 копейки за банку (помню цену по гражданской жизни), поделённую на нескольких солдат. За всю службу я не увидел в солдатском рационе ни одного стакана молока или кефира (опасения несварения лактозы?), ни одного яблочка или ягодки (страх диареи?) Какие-либо соки были так же немыслимы, как снег в Сахаре.
Первейший дискомфорт, особенно на первых порах – это постоянное чувство голода. Поэтому наряд по кухне, сам по себе очень тяжёлый из-за необходимости вымыть до блеска немаленькую солдатскую столовую, воспринимался с определённой радостью. Здесь можно было поесть морковки и перехватить кусок-другой хлеба.

Столовой заведовал прапорщик Гусев, бойкий жизнерадостный мужичок, ветеран египетской кампании. Про него говорили, что он даже имел награды тамошнего государства.
Меня, фрукта перезрелого, знали во всём батальоне. И однажды, подавая мне через стойку бачок с супом, Гусев спросил:
- Как тебе служится, воин?
Не знаю, что меня дёрнуло, но я ответил ему по-арабски (который тогда ещё не совсем забыл).
- ХИна мудИр катИр, лякИн мух швЕе (начальников тут много, а толку мало).
Гусев сделал удивлённые глаза, но всё понял верно. После этого с его подачи по батальону пошёл слух о нечаянно затесавшемся супермене, говорящем по-арабски.
Вот почему когда в нашу часть неизвестно каким ветром занесло какого-то генерала, то он пожелал непременно лицезреть меня.
Я явился в штаб. С некоторым волнением вошёл в кабинет нашего комбата, подполковника Сатановского.
За столом сидел генерал. Самый настоящий, крупной комплекции и с зычным голосом.
Я представился по форме.
- Значит, решили Родине послужить? – спросил меня высокий гость из столицы.
- Так точно, товарищ генерал.
- А что Вы на гражданке делали?
Меня подмывало ответить, что я на гражданке занимался сексом, но у меня хватило благоразумия не играть словами. Поэтому я ответил:
- Учился в институте. Потом работал.
- Где? Кем?
- В школе учителем.
- А отчего решили форму надеть? Мы ведь учителей не призываем.
- Не нашёл себе применения в школе. Не моё это.
- Откуда арабский знаете?
- В разведке выучил.
- Какой разведке?
- Геологической. На границе Эфиопии и Судана.
- Нашли что-нибудь?
- Нашли мрамор. А им нужна нефть, которой там нет. Я могу переводчиком служить, товарищ генерал. Ещё я немецкий знаю. Хотелось бы в ГДР на службу попасть.
- Ладно, посмотрим, - говорит генерал. – Напишите рапорт командиру части.
- Есть! – с готовностью отвечаю я и делаю под козырёк.
* * *
В положенный срок нас, новобранцев, выстраивают на плацу. Мы принимаем присягу. Клянёмся быть храбрыми и дисциплинированными воинами, беспрекословно выполнять все приказы командиров и начальников. Обязуемся быть преданными Родине и Правительству, не щадить своей крови и жизни в защите отечества. Нас предупреждают, что в случае нарушения присяги нас постигнет суровая кара закона.
В знак согласия мы ставим подписи.
На день присяги к некоторым курсантам из мест не самых дальних приехали родители. Я заметил, как постарели мои. Сильно поседела мать. Как-то осунулся и ссутулился отец. В этот день командование части категорически запретило сержантам применять «меры педагогического воздействия» на курсантов, то есть, тычки, затрещины, устные и прочие унижения.
* * *
Учебка закончилась. У меня на чёрных погонах с буквами СА (Советская Армия) появляются три золотистые лычки. За полгода меня научили чеканить шаг, правильно отдавать честь (к лысому черепу руку не прикладывать!), лихо вскидывать автомат на плечо и цитировать уставы караульной службы. Могу, закрыв глаза, намотать портянки и в тёмной комнате подшить белый подворотничок. Больше ничего. Даже применению автомата никто нас не обучал. Стреляли мы всего лишь один раз на полигоне. Дали по пять патронов. Всё. Ничего другого из военного дела я не знаю и не умею.
Нас распределили по войскам, дислоцированным от Владивостока до Дрездена. В ГДР отправляется киргиз Джумабаев, плохо понимающий по-русски. Я со своим немецким еду на станцию Верейцы, затерявшуюся где-то в болотах Белоруссии. Кто служил в армии, тот знает её универсальный закон – круглое таскать, квадратное катать.
* * *
Год моей жизни пройдёт в казарме, спрятавшейся в экологически чистейшем сосновом лесу Могилёвской области. На многие километры вокруг – ни души. Только сосны, сосны и сосны. Сейчас, по прошествии времени (десятков лет) трудно нарисовать цельную картину того периода моей жизни, а тем более написать связный рассказ с литературным сюжетом. А посему я вынимаю из памяти отрывочные эпизоды, собирая их в подобие мемуарной мозаики. Что было – то было.
Самое первое, что я заметил в Белоруссии – это сбив дыхания. Воздух настолько чист, что для насыщения хватает нескольких глотков. Но организм, привыкший дышать чаще, глотает ещё и ещё. От передозировки кислорода кружится голова.
И какое необычное небо ночью! Оно буквально серое от обилия звёзд. То здесь, то там, почти непрерывно мелькают шлейфы падающих метеоритов. Я редко наблюдал такое на родине в центральной России, наверное, из-за более загрязнённого и менее прозрачного воздуха. А в последние годы в своём родном городе я звёзд не вижу вовсе. Надо полагать, что не из-за облаков, а из-за ставшей непрозрачной атмосферы.

Ещё я удивился многочисленным язвам на руках солдат. И вскоре сам заполучил такие. Вечером невозможно было спрятаться от туч комаров. Стоило почесать укус – и появлялась язвочка, долго не заживавшая то ли от влажности болотного воздуха, то ли от нехватки какого-то витамина в солдатском рационе, то ли по обеим причинам.
* * *
Сразу бросился в глаза «расслабленный режим» жизни воинской части. В учебке перед отбоем взвод выстраивался в казарме для переклички и осмотра дежурным сержантом. Звучала команда «Отбой», после чего курсанты разбегались по койкам. Всем строго спать. А здесь каждый «отваливал на боковую» когда ему хотелось.
Обязательная утренняя зарядка обязательна не для всех. В учебке после «зарядки» в любую погоду на плацу или вокруг казармы хотелось плюхнуться в койку и отдохнуть часок-другой. В регулярной части на зарядку выбегают, а точней, выползают только салаги (салабоны, духи), то есть те, кто служит первое полугодие. Черпакам (статус после года службы) выходить на зарядку необязательно. А дедушке (после полутора лет) просто неприлично.
Однажды в казарму после подъёма заглянул командир роты капитан Попов. Он, конечно, в расположение захаживал регулярно, но не после отбоя или сразу после подъёма. Увидев рядового Кулькова (черпак) в постели, он пришёл в неописуемую ярость.

Трудно объяснить такое поведение капитана. Возможно, что-то случилось у него дома, и был он крепко не в духе. Вот почему он выдернул Кулькова из постели и поволок в кальсонах и нательной рубахе на выход.
- Что? Дедушка? Постарел? Сейчас я тебя омоложу! – кричал капитан, одной ногой распахивая дверь казармы, а другой выталкивая Кулькова на свежий морозный воздух.
Кульков не думал сопротивляться. Как можно? Сопротивление командиру – вещь в армии абсолютно немыслимая. Тем более, что капитан – мужик дюжий, 120-130 кг живого веса.
Однако, трудно представить подобную ситуацию с любым из «дедушек». Это как будто существовал негласный договор, согласно которому офицеры не вмешивались в епархию старослужащих.
* * *
Неуставные отношения, то есть так называемая «дедовщина» расцветала в части буйным цветом и воспринималась как норма жизни, или как естественная составляющая службы.
В роте каждый понимает, к какой касте он принадлежит, знает своё место и строго соблюдает неформальное штатное расписание. Нарушение карается быстро и строго. Что-то не по чину сказал в столовой младший сержант Молчанов.
Пришли в расположение роты.
- Давай в умывальник, - скомандовал Молчанову рядовой дагестанец дедушка Юсупов.
Они вышли в умывальник.
- Ты кто здесь такой? – спрашивает Юсупов и тут же боксёрским ударом наносит младшему сержанту апперкот. - Ты здесь никто! – Другой рукой Юсупов обрабатывает Молчанову корпус. Бьёт звонко, смачно как деревянной лопаткой по тесту.
- Ты шишку здесь поставишь, когда мы уйдём. Понял?
- Понял, - отвечает Молчанов, вытирая струйку крови, капающую из носа.
* * *
Самые тяжёлые и грязные работы выполняют салаги. Дедушки тем временем пребывают где-нибудь в зоне комфорта, например, в сушильной комнате. Здесь, сбросив бушлаты на пол, можно подремать в тепле и неге, помня святую армейскую истину – солдат спит, а служба идёт.
После отбоя на прикроватную тумбочку вскакивает салобон и негромким почти нежным голосом начинает диалог с дедами:
- Старики, день прошёл!
- Х… с ним! – отзываются старики.
- Дембель стал на день короче, старикам спокойной ночи.
- Спасибо.
Диалог может быть подлинней, с упоминанием женских прелестей и пожеланием пива пенного и кристально чистой водки в скорой гражданской жизни.
Процедура эта нерегулярная, зависит от настроения дедушек. Но в любом случае салобон должен знать количество дней, остающихся дедушке до приказа об увольнении.
Я в этой клоунаде не участвовал и никто ко мне с ней не приставал. Но однажды (хохмить – так по-крупному) я сам залез на тумбочку и произнёс здравицу за дедушек по-английски.
Это никого не впечатлило. Что взять с чудака?
* * *
Да, в части я считался чудаком. Потому что отвергал (стараясь откровенно этого не демонстрировать) принятые здесь стандарты поведения. Это касалось разных  аспектов службы, от внешнего вида до питания. Считалось, что салага должен застёгивать китель на все пуговицы и крючки. Ремень должен быть утянут на животе. Черпаку разрешалось крючок на воротнике игнорировать, а бляху ремня спускать ниже пупка. Это были показатели служебного стажа. Лично мне ходить расстёгнутым и со спущенным ремнём не нравилось.
Разница в статусе была особенно заметна в столовой. Здесь за завтраком дед отрезал себе от куска масла столько, сколько хотел. А хотел он много. Затем к маслу протягивали руки черпаки, и только после них салаги имели право притронуться к маслу. На их долю выпадал шматок величиной с ноготок. Его необходимо было немедленно размазать  по хлебу, чтобы скрыть вопиюще несправедливую делёжку и объедание молодняка. Почему масло не подавалось нарезанным дозатором на равные порции, я не понимал. Неужели про это не знали офицеры? Или молчаливо поддерживали установленную иерархию? Во всяком случае, я отказался участвовать в этой унизительной процедуре. Я буду есть только то, что мне предписывается по рациону министерством обороны. Или не притронусь совсем.
Такой подход не приветствовали ни старики, ни молодые. Первые считали это бунтом против устоявшихся правил, вторые воспринимали как гордыню и нежелание унижаться. Ты что? Лучше нас? Поунижайся годик. А потом придёт и твоё времечко шпынять молодых.

Но я не желаю унижаться сейчас и не собираюсь кого-либо унижать в будущем.
Естественно, что такое поведение не способствовало моему авторитету. Строго говоря, у меня его не было вовсе, хотя по возрасту я уже сравнялся с некоторыми офицерами.
Старик или иной черпак мог дать команду младшему сослуживцу: «Филя (боец Филиппов), сделай мне паечку». Это означало, что на столе будет оставлена тарелка с едой для пришедшего позже дедушки (котлетка побольше, рыбка покрупней). Дедушку боятся. Дедушку уважают. Было совершенно немыслимо, чтобы я кому-то дал бы такой приказ, а его кто-нибудь стал выполнять.
В каком-то смысле я был в части like a square peg in a round hole или a wrench in the works, то есть, посторонним предметом.   
Был ли я одиноким изгоем в солдатской среде? И да, и нет. Тем не менее, с некоторыми ребятами складывались доверительные и дружеские отношения, сохранившиеся даже после демобилизации. Это был и таджик Саид Саидов из медчасти, и украинец Вовка Ткаченко из взвода связи, и армянин Самвел Абгарян из ремонтного цеха.
* * *
Наша часть была небольшой, но национальный состав был чрезвычайно пёстрый. Кроме русских  и украинцев с белорусами (которых никто не считал за нацменов), были грузины, прибалты, немцы, поляки, кавказцы и ребята из Средней Азии. Не было цыган и евреев (возможно, где-то они есть, но в нашей части их не было). Каких-либо трений на национальной почве не наблюдалось абсолютно. Все говорили по-русски. Однако, следует отметить, что если кто-то обидит Ваню – никому до этого нет дела. Но если затронут Гагика, то на разборку прибудут все наличные в части грузины.
Хотя формально все военные – несут службу одинаково, нельзя не заметить определённого распределения обязанностей по национальному признаку. Не ищи грузин на тяжёлой и грязной работе. Это удел ребят из Азии. Командирские должности часто занимают немцы, ребята дисциплинированные и ответственные. Начальство им доверяет. Хотя, как всегда и везде не обходится без исключений. Главным свинопасом был назначен немец Краузе, редкостный разгильдяй, которому нельзя было доверить оружие.
На стройке безо всякого энтузиазма орудует лопатой рядовой Махмудов, и, если черенок лопаты попадает на излом, он с удовольствием ломает его.
Приезжает командир роты капитан Попов.
- Отчего не работаешь, Махмудов?
- Лопата сломата, товарищ капитан.
- Эх, мать вашу! – восклицает капитан и уезжает.
Через некоторое время он возвращается.
- Вот тебе лопата. Работай!
- Есть! – отвечает Махмудов. И как только командир скрывается из вида, он подходит к углу здания и ударяет по нему лопатой. Черенок снова сломан. Опять работать нельзя.

Отношение к материальным ценностям и казённому имуществу даже не безразличное, а пренебрежительное. Всё вокруг – не моё и незачем его жалеть. Военный должен регулярно подшивать к кителю белый чистый подворотничок. Можно постирать старый или купить подшивочный материал в солдатском ларьке, где продаются среди прочего, вакса, паста для чистки бляхи, нитки, иголки, писчая бумага и т.д. Для этого солдатам выплачивается совсем небольшая, но зарплата. Однако, зачем на это тратить деньги? На деньги солдат покупает сгущёнку и печенье, а от простыни отдирает кусок на подшивку.
Старшина, рассматривая оборванные простыни, орёт благим матом.
- Какой разор! Вы что, суки, делаете?
Но «суки» что делали, то и делают.
У меня рука не поднимается на казённое имущество. Поэтому в моей тумбочке рядом с русско-немецким словарём всегда лежат подшивочный материал, бритвенные лезвия, мыло, щётка и вакса для сапог.
Ещё в моей тумбочке лежал помазок, который поездил со мной по многим командировкам, включая заграничные. Симпатичная вещица с наборной ручкой. Кому-то он приглянулся. И поэтому исчез. Жалко было потерять такого давнего спутника. Исчезли также старенькие дедушкины часы (бабушкин подарок) и книжка по культуризму, которым я надеялся позаниматься в армии (разве там не нужны крепкие ребята? – наивные представления не служившего губошлёпа!)
В тумбочку регулярно заглядывают сослуживцы и берут, что им нужно или что приглянулось. Мне это не нравится. Не жалко мне ваксы, но обеспечивать всю роту подшивочным материалом я не могу. А шастать по чужим тумбочкам – не в моих правилах. Поэтому я делаю нечто беспрецедентное – навешиваю на тумбочку замок. Правда, небольшой, скорее символический, но теперь без фомки или спец. инструмента проникнуть в мою тумбочку невозможно. Наверное, это был уникальный случай во всех вооружённых силах СССР, который закончился следующим образом.
Батальон выстроен на плацу. В центр выходит начальник штаба капитан Агранович.
В руках у него мой замочек.
- Это что такое? – возглашает он и поднимает замочек над головой. – Вы до чего докатились, воины? И кто тот умник, который додумался до этого? Вот он!
Капитан подходит ко мне.
- Ты для чего это сделал?
- Для  предотвращения несанкционированного доступа к имуществу.
- Я тебе устрою предотвращение, мерзавец! – цедит капитан и, сплюнув, отходит в сторону.
* * *
Наши офицеры – звания невысокого. Самое высокое – у командира батальона. Майор Остапенко. Видим мы его нерегулярно. А в казарме он вообще гость редкий. Чаще видим его зама, капитана Чепурина. У него одутловатое красное лицо крепко пьющего человека. Однако в состоянии опьянения его никто не видел. А вот его сослуживца майора Рожкина видели неоднократно выходящим из штаба на согнутых, непослушных ногах. 
Да, выпивают наши служивые. А что ещё делать на болоте?
Техникой заведует старший лейтенант Гольдштейн из Киева. Офицер, но поговорить с ним можно как с человеком гражданским. Он общается с солдатами просто, по-товарищески, избегая при этом панибратства. Всегда трезв, рассказывает много чего интересного.
Старлей Мишин – куда бы он ни вошёл, везде смех. Знает кучу анекдотов и умеет создать весёлую атмосферу. Посмотрит на иного нерадивого солдата, ругать не станет, скажет только:
- Вот он, защитник отечества и гроза империализма.
Всем всё ясно, все смеются.
Наш замполит - майор Закорецкий. В армии комиссаров частенько недолюбливают. Слывут они занудами и бюрократами. Но это не про нашего комиссара. Невысокий, крепко сбитый мужик средних лет, губастенький и улыбчивый. Всегда внимательно выслушает, вникнет в солдатскую проблему. Никто не припомнит, чтобы он хоть кому отказал. В нашу часть он прибыл после службы в ГДР.
Обращаясь ко мне, спрашивает по-немецки:
- Man hat mir gesagt, dass Sie Deutsch k;nnen. Stimmt das? (Мне тут сказали, что Вы немецкий знаете. Это так?)
- Jawohl, Genosse Major! (Так точно, товарищ майор!)
- Wie? Woher? (Как? Откуда?)
- Ich bin Deutschlehrer im Zivilleben.(Я учитель немецкого на гражданке)
- Und wie ist der Dienst so? Haben Sie irgendeinen Wunsch?(Ну и как Вам служится? Чего-нибудь хочется?)
- Ich will so schnell wie m;glich nach Hause. (Хочется домой поскорей).
- Ничего, служба кончится, - говорит он по-русски. - Дембель неизбежен как крах капитализма. У меня есть толковый учебник немецкого. Принести?
- Да. Буду очень признателен.
Наверное, про таких сказал классик: «Слуга царю, отец солдатам».
* * *
Что бы там ни было, но мы – люди военные. Мы, призывные солдаты, служим временно. А для офицеров служба – это карьерная профессия.
Как сказано в одном фильме – есть такая профессия – Родину защищать.
Будет дан приказ – и эти офицеры приступят к его исполнению. Я в этом не сомневаюсь. Капитан Чепурин примет стопку (майор Рожкин – две) и, крикнув: «За мной!» поведут нас в бой.
Вот только воевать мы совсем не умеем…
Уже тогда я задумывался – что бы я делал, если … если бы получил приказ применить оружие? Применять оружие – значит убивать. Или кто-то думает иначе? Стрелял бы? (Убивал бы?) Очень трудно ответить честно. А врать не хочется.

* * *
Однажды пришёл приказ – выгрузить асфальт из железнодорожного вагона. Гора асфальта, схватившегося сильней бетона. Лопата его не берёт. Только киркой и ломом можно отколоть маленькие крошки. Ночь, свирепый февральский мороз за 30.
Наш взвод на асфальте. Мы долбим эту гору. Пот струится между лопаток. Мы сбросили бушлаты. Рукавицы в клочья. Пальцы в крови. Совершенно бесполезное и бессмысленное занятие. Пустая трата сил молодых ребят. Здесь только отбойным молотком (которого нет) можно не без труда справиться. Но приказы в армии, какие бы они ни были, не обсуждают, а выполняют.
И я долблю и долблю эту гору, понимая, что долбёжка всё равно когда-то кончится, а я – молодой и здоровый – выживу.
* * *
Однажды в части случилось ЧП. На учениях водитель рядовой Урбонас потерял … автомобиль. ГАЗ-66 – это не иголка, потерять его сложно. Но если водитель, вырвавшись «на волю», напился в хлам, то потерять можно всё что угодно,
Командир Урбонаса, старший лейтенант Хомский был вне себя. Я (и не только) был свидетелем этой сцены вечером в казарме.
- Где машина?! – кричит старлей.
- Не знаю.
- Как не знаешь? Ты где останавливался?
- Не помню.
- Вспоминай, мать твою, а то…
- А то что?
- А то по стенке размажу.
- Ничего ты мне сделаешь…
Видно, эти слова взорвали старшего лейтенанта.
 -  А вот сделаю! – вскрикнул он и с размаху ударил Урбонаса в скулу так, что тот действительно отлетел к стене.
- Теперь вспомнил?
- Нет.
- Вспоминай! – и старлей ударил ещё раз…
… Через пару дней машину нашли. Но этим инцидент не кончился. Кто-то донёс наверх (возможно, сам Урбонас), что офицер ударил рядового.
Прошёл слух, что начальство крепко наказало старшего лейтенанта Хомского. Через некоторое время на его погонах исчезла звёздочка. Разжалован до лейтенанта. А ведь вызревал уже на капитана. Потеряно несколько лет службы, годы жизни…
Жалко парня. Он был хороший офицер. Но не выдержал, сорвался.
* * *
Мордобой случается, но редко. Иерархия в части строгая и чёткая, отношения внутри коллектива настолько ясны и понятны, что выяснять что-либо дополнительно кулаками нет необходимости.
Старик Вольф бросит вечером свои сапоги молодому бойцу Филимонову:
- Филя! Чтобы к утру блестели как у кота яйца.
И ляжет спать с приёмником на животе. Слушает музыку. Никому в голову не придёт возмутиться и попросить выключить бандуру. Нет такого безумца. Откроешь рот – и старик заткнёт его кулаком или сапогом. Вольф есть Вольф. Его все боятся.

* * *
Так случилось, что за «выдающиеся подвиги» я был разжалован из сержантов в рядовые. Следующая ступень наказаний – дисбат. Но это большая и сложная тема, достойная отдельного рассказа. Здесь лишь упомяну по касательной. При всей строгости и болезненности наказания, это было для меня a blessing in disguise, то есть, большая неприятность, обернувшаяся для меня в конечном итоге благом.
Сержант в армии, младший командир – важное звено во всей служебной цепочке. Он отвечает за переданных ему в подчинение людей и – самое главное - за выполнение задания.
А рядовой боец отвечает только за себя. Много раз я ловил себя на мысли о том, что мне повезло, что не пришлось нести ответственность за невыполнение приказов подчинёнными.
Для большинства призывников служба – это временная и досадная обуза, об окончании которой они думают каждый день.
* * *
Пришлось мне побывать и на «губе» (за что – тоже отдельная история). Ничего приятного на гауптвахте нет и быть не может. Оказывается, пребывание в одиночной камере – это серьёзное психологическое испытание. Поэтому даже вывоз на физически тяжёлую работу на стройке воспринимается как облегчение. На ночь арестанты заносят в камеру деревянные лежаки, но которых спят без постельных принадлежностей. Единственное развлечение – прогулка во внутреннем дворе гауптвахты.
Арестанты идут гуськом друг за другом. Передо мной ковыляет верзила Ширинов (даже фамилию этого азербайджанца запомнил). Он то и дело останавливается и двигает толстым задом мне навстречу.
- Иди нормально, - говорю я ему.
Он оборачивается и, видя перед собой невысокого очкарика (невелика фигура! чего с ним церемониться!) бьёт меня кулаком в лицо. У меня темнеет в глазах, больше от возмущения, чем от боли. За что? Ах, ты гад!
Да, рядом с этим двухметровых детиной я смотрюсь совсем невыигрышно. Именно поэтому он меня ударил. Меня, чемпиона белорусского военного округа по армейской гимнастике. Я гирей пудовой легко жонглирую. Урыл бы его на месте как тряпичную куклу.
Но… если я сейчас дам ответку, устрою бучу на плацу гауптвахты, мне ещё срок добавят, припишут нарушение воинской дисциплины под арестом….
Стерпел я. Проглотил… Прошли десятилетия, но говнюка Ширинова я до сих пор помню.
* * *
Однажды, по наивности и совершенно того не желая, я сильно подставил командира части. В ремонтном цехе, где я работал, он подошёл к нашей машине с каким-то гражданским человеком. Отдав ему честь и представившись по всей форме, я спросил, когда же нам заменят обмундирование, в частности, сапоги, которые отслужили уже весь положенный срок. При этом я показал ему свой дырявый сапог на правой ноге, из которого выглядывала портянка.
- Всё заменим по графику, не переживай, - успокоительно буркнул комбат.
На следующий день, выступая на плацу с текущими инструкциями, комбат коснулся меня персонально.
Оказывается, рядом с ним был высокий гражданский чин, который, увидев мой замечательный сапог, сделал комбату строгое внушение за недолжное вещевое содержание подчинённых. Так я, совершенно не подозревая об этом, опозорил командира перед большим начальником.
- Выдать этому мерзавцу сапоги! Немедленно! – приказал майор старшине роты.
Вечером старшина выдал мне сапоги БУ. Они были мне сильно велики, но других не было. Так я стал ходить немного шаркающей походкой.
На состоявшихся вскоре соревнованиях по преодолению препятствий я показал высший пилотаж. Запыхавшись, прибежал к финишу первым. Но … босиком.
- Где твои сапоги, боец? - изумлённо спросил записывающий результаты старлей Мишин.
- Улетели на бегу. Подбирать было некогда…
Рассмеялся тогда Мишин. Да и я улыбаюсь, вспоминая тот эпизод.
* * *
История со штыком. Однажды в полночь я поднялся и вышел в туалет. У входа в казарму увидел младшего сержанта Крючкова. Он спал, сидя на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой ноги. Но ведь это ночное дежурство! Он должен стоять и охранять спящих в бойцов и оружейную комнату, ключ от которой свисал у него с пояса вместе со штыком. Крючков! Ты не ходишь в караул, не работаешь на стройке. Ты не замучен службой. Весь день пропадаешь в клубе, бренчишь на гитаре, готовясь к очередному празднику. И вот тебя поставили в наряд, где надо не поспать несколько часов, но ты и этого не желаешь делать!
Оружейная комната поставлена на сигнализацию. Малейшее раскрытие дверей включит звонок здесь и в комнате дежурного офицера в штабе. Но я знаю, что он наверняка кемарит. Не раз ходил в наряд помощником дежурного, видел это.
Чёрт побери! Это что за армия такая? Всем на всё наплевать! И где та бдительность, про которую нам постоянно твердят? Заходи в расположение роты. Вырезай всех тут спящих. Забирай оружие и патроны…
Я снимаю ключ с ремня Крючкова. Раздвигаю и тут же сдвигаю (чтобы сигнал был недолгим) двери оружейной комнаты. Передо мной ряды автоматов Калашникова. Беру штык-нож с одного из них. Выхожу и закрываю комнату. Ключ кладу между ног спящего дежурного. Приятных тебе сновидений, Крючков! Штык просовываю за радиатор отопления. Теперь можно спать…

… Утром в части был переполох. В казарму явился сам комбат с начальником штаба. Мы шеренгой стоим перед ними.
Комбат темнее грозовой тучи. Он обращается к нам.
- Ночью произошло ЧП. Было похищено оружие. Это из ряда вон выходящий случай. Оружие должно быть найдено непременно. Будем искать всем батальоном.
- Искать не надо, - сказал я.
- Что? – переспросил комбат.
- Оружие здесь, - ответил я и отправился к отопительной батарее.
- Вот оно, - я протянул ему штык-нож…

… Не помню, чтобы за этот поступок я бы понёс какое-либо наказание. Его не было. Правда, сослуживцы не одобрили. Чего ему надо? Отчего он не такой как все? Офицеры молчали. И только старший лейтенант Гольдштейн сказал мне:
- Ты правильно поступил. Сигнал дал чёткий. Армия должна быть армией, а не цыганским табором.
* * *
Служба подходит к концу. Я узнаю новость, в которую не могу поверить. Мне возвращают сержантское звание. Мол, ошибочка вышла. Крепи лычки на погоны! Вернуть утерянное звание гораздо трудней, чем получить его в первый раз…
Домой я ехал сержантом Советской Армии. Родине я послужил. Но мои языковые знания оказались в армии совершенно ненужными. Тем не менее, считать военную службу потерянным временем я не могу. В армии я узнал кое-что важное и полезное.
Оказывается, можно прекрасно жить без футбола, хоккея и просмотра спортивных и прочих телепередач. Можно питаться простой пищей и мне её много не надо. Хорошо выспаться в тепле – великое благо. Никто мне не указывает, что и как делать. Я свободен. И вообще прекрасно, что я возвращаюсь домой живым, потому что хотя я служил не в боевой части и не участвовал в военных действиях, но были эпизоды, из которых я, слава Богу, вышел живым. От того света меня отделяло совсем чуть-чуть…
Я физически крепок. Тридцать раз подтягиваюсь, 60 раз делаю подъём переворотом, кручу «солнышко» на турнике. Молодой человек в самом соку. Меня тянет к женщинам. Я вспоминаю свои немногочисленные амурные похождения до армейской службы. Одна пассия живёт в Москве. Это по пути домой. Я к ней заезжаю.
Мой визит был для неё как снежный ком на голову. Да, когда-то что-то между нами было. Горячо и страстно. Но это было в прошлом. А теперь она замужем. У неё муж и ребёнок. (По срокам мог быть моим).
Она сказала, что я должен уйти. Не переступая порог её квартиры, я козырнул и развернулся назад…

Путь домой в родной город к родителям. То-то мать обрадуется! Она ждала меня так долго…Я еду домой. Впереди вся жизнь, в которой я не знаю что делать…