Когда происшествие впереди

 Рассказ из сборника "Лето в историях после ДТП", который доступен бесплатно на книжных ресурсах, так как Литрес. (В том числе и на Проза.ру)

 Автобус, петлявший по узеньким улочкам между дворов, причалил к одной из многочисленных остановок - таких, о которых не знает никто в этом мире, кроме лишь местных жителей, для которых они - неотъемлемая часть картины мира - и, разве что, ещё таких городских путешественников, как наш сказочник Женя. Он колесит по просторам огромного города на бесчисленных городских маршрутах наземного транспорта, и порой (когда не строчит, разумеется, в телефоне свои драгоценные сказки) в такие вот остановочки вглядывается, как и в дома, и в поликлиники, и в магазины, и в отделения почты, аптеки, площадки детские, детсады и торговые центры, пытаясь представить себя обитателем этих мест и представить свои ощущения, что внутри бы имел, знай, что всё это - не чужая, а лично его повседневная реальность. Из наблюдений таких вырастают порой его новые сказки. Порой же и сам он чуть-чуть вырастает, учась у всё новых и новых мест свежим истинам, ощущениям, взглядам. Вот и в эту невзрачную остановочку он вгляделся теперь с интересом, да даже и в дом, что над ней возвышается. Из окошка, с усилием преодолеть препятствие взгляду в виде перекладины на стекле расположенной, выглянул, и улыбнулся по-доброму, понимающе ветхому зданию и его одушевленным людской жизнью окнам.

 "Не правда ли то, что окружающая людей каждый день обстановка накладывает свой отпечаток на их понимание мира и взгляды?.. - спросил он у дома беззвучно, - Как думаешь?.. Я не знаю людей, что живут здесь и ходят к тебе в магазинчики-крошки, что, вот, на первом твоем этаже расположены. Я вижу только лишь пару случайных прохожих, что в этот час по предгрозовой идут улице по каким-то делам, и могу ошибиться, пытаясь сравнить внешний вид их - одежду, прически, фигуры, походки - с фасадом твоим и тебя окружающей улицей, а их настрой, что написан на лицах - с тем впечатлением, что ты, вот, на меня оказал. Ведь они вполне могут такими же, абсолютно случайными, оказаться, как я, путешественниками, которые здесь не живут, а заехали только сюда по делам. Я не могу знать наверное, как себя чувствуют люди, живущие здесь. Я могу только представить - как сам бы себя ощущал, если б этот балкон, например, с развешенным на веревке бельем, был моим, или то вот окно, обклеенное с одной стороны чем-то вроде фольги - от солнца яркого, вероятно - меня отделяло от мира часть дня, когда я у себя дома. Могу вообразить, как хожу каждый день в магазинчик вот этот с уставшею выцветшей вывеской, и даже представить - какой он внутри. Могу подумать, как мог бы я жить здесь, когда этот дом ещё только недавно построен был, и когда необычные эти вот арочки и колонночки вокруг некоторых окон, ещё были новыми, свежими - не потрепанными дождем, ветром, временем. Тогда весь мир был другим, и я мог быть иным, соответственно. Ты мог, знаешь, дом, в разном возрасте разные совершенно накладывать отпечатки на тех, кто тебя видел, знал, кто в тебе жил и только мечтал в тебе жить. Пока ты был молод - ты, может, внушал проходящим под стенами этими (просто случайным прохожим) невольные трепет, волнение, уважение, желание соответствовать. Ты был тогда ещё совсем новым, статусным, горделивым. Те, кто имели счастье жить в тебе - наверное считали себя чуточку выше других, если это, конечно же, были те глупые люди, которых всегда очень много. Теперь же... Теперь проходящему мимо ты только внушаешь брезгливость, тоску и то тяжкое чувство жалости к обитающим здесь, что заставляет на миг разделить с ними всю эту древность, убогость, разруху, грязь, обветшание, увядание, зловоние... А что те, кто живет в тебе?.. Иногда люди, что живут в старых домах с давних очень времен, и что сами уже того возраста, почти, что и жилища их - выглядят странно, нелепо заносчивыми, горделивыми, хоть и, одновременно, убогими, увядающими, внушающими жалость и недоумение, как и их обиталища. Но почему же не видят они ни домов своих будто бы, ни собственных отражений?.. Не ведут себя соответственно им?.. До сих пор они шествуют так величаво, как будто и сами они, и дома их, ещё могут зависть внушать другим. Неужели они до сих пор так из ранней игры своей этой в величие и не выросли?.. Они похожи на малых капризненьких вредных детей, которые изморщинились уж, потеряли как минимум восемьдесят пять процентов волос, обрюзгли и сгорбились, но так детьми невоспитанными, надменными, готовыми в любую секунду жизни дразнить каждого слабого на пути своем, задирать, травить, язык показывать, так и остались. Как так получается, что люди стареют и чахнут вместе с тем, чем гордились они, а вот гордость их всё молодеет внутри?..
 Но что-то я долго уже слишком думаю, дом, о тебе. Мы давно уж должны были бы отъезжать. Что случилось?.."

 Женя прямо у первой двери сидел - рядом с кабиной водителя - и ответ к нему тотчас пришел на вопрос его мысленный. Но не сам пришел, а в обличие полненькой, улыбчивой женщины с палочкой, лет шестидесяти пяти -  вошел в салон с уже приготовленным проездным в чехольчике на шнурке, и обратился к водителю через окошечко.

- Вы там не проедете... - радостно, тяжело дыша после ходьбы, сообщила женщина, махнув рукой вперед, куда Женя наш тоже тотчас посмотрел через стекло лобовое, что перед ним. - Авария... Вы там не проедете... - повторила она, выдохнув, ещё раз в той тональности бодрой, довольной, которая, вообще-то, намерению её сесть в автобус и ехать куда-то, не очень-то соответствовала. Есть такая особенность у людей, что живут очень скучно - в однообразной реальности, ничем особенно не раскрашенной, кроме серых унылых тонов повседневной рутины - оживать, ободряться, зажигаться новым, полным интереса к жизни, огнем, тогда даже, когда что-то не очень-то положительное происходит поблизости (но не с ними), врываясь в зацикленную реальность каким-то свежим движением, ей чуждым, и вращать начинает сию круговерть в направлении обратном - как если бы ложкой размешивать чай быстро-быстро в одном направлении, создать так воронку, кружащуюся дико, байховую, а потом ту же ложку вернуть в чашку и вдруг начать мешать против вихря, наблюдая за тем, как движение рушится, разбивается о пищевой алюминий. - Не проедете... - ещё раз махнула рукой на полушепоте-выдохе женщина, уже не водителю, а салону, на девяносто семь процентов пустому (здесь, кроме Жени, ещё только парочка пассажиров была), - Вы проехать там сможете?.. - тут же снова она обратилась к водителю бодро и радостно, на что тот что-то там пробурчал из кабины - что, Жене здесь не было слышно. - Они-то давно уже тут. Я, вот, шла - так ещё предыдущий автобус проехал - вот, мимо меня шел как раз. А теперь вот... У них постоянно тут эта стройка, а вон теперь, видно, ждать ДПС будут. Хотя может быть и решат сейчас быстренько что-нибудь и разъедутся. Я не знаю. Машины-то их объезжают, вон, легковушки... А Вы-то наверное там не проедете?.. Они, может быть, ещё долго тут будут стоять... А может быть, что и отгонит машину он-то. Сами решат что-нибудь, и всё, правильно?.. А может и долго тут будут стоять...

 Пассажирка автобуса новая, что ещё пассажиркой как таковой до сих пор и не стала, ведь проездной всё ещё не пробила, да и в салон от двери не прошла, на радостях продолжала и дальше делиться с водителем и немногочисленной публикой, что повставала с сидений своих и навострила уши за Жениной спиной, обеспокоенная непонятной задержкой, всяческими рассуждениями о том как и что может сложится впереди на дороге при том или ином вероятном развитии ситуации и информацией о том, что и так все могли разглядеть своими глазами без её дополнительной помощи, а Женя тем временем стал разглядывать - что там  такое, действительно, впереди них произошло. Да, при первых словах об аварии всё внутри у него встрепенулось и заколотилось тревожно, пришло в готовность тотчас же на помощь спешить хоть в привычном того понимании, хоть просто, может, в молитве о людях, в том ДТП пострадавших, которая может быть иногда даже много ценней, чем попытки стороннего человека хоть как-то силами скромными собственными решить что-нибудь в незнакомой ему совершенно ситуации. Но сразу же после того, как увидел он положение там, впереди - в душе у него, как говорится, полегчало. Там погибших и раненых быть не могло. Даже средства передвижения отделались явно лишь легкими только ушибами. Водители двух машин - легковой небольшой и огромнейшей фуры с открытым кузовом, где помещались воздушные кольца-тоннели длиннющей какой-то там металлической арматуры - целы-невредимы топтались у автомобилей своих с телефонами и наблюдали за тем, как скопившиеся между ними и Жениным автобусом легковушки потихонечку, по одной объезжают сих слона и моську транспортного мира, взбираясь наполовину на узенький тротуарчик, который немного расширить дорогу мог до состояния достаточного для них чтоб проехать, но конечно не для громады-автобуса - за тротуаром забор сразу высится - между ним и столкнувшимися машинами ему не проехать. Столкнулись они только краешками, да так слабо, похоже, бортами соприкоснулись, что, не смотря на то, что водители явно решили не разъезжаться, пока дорожные службы не зафиксируют их положение, толком и разглядеть-то не получалось: где место их этого самого соприкосновения. Всё же Женя, конечно, вознес внутри себя Богу молитву за тех, кто попал в происшествие, ведь даже и малый ущерб может быть для кого-то серьезным, и даже сущий пустяк на твой взгляд, для кого-нибудь может быть настоящей бедой. А после вернулся к происходящему рядом с ним.
 Водитель открыл дверь кабины и вышел наружу под продолжающие на него сыпаться вопросы и рассказы этой, приятной довольно, как Жене действительно показалось, немножечко эксцентричной женщины. Посмотрел на ситуацию отсюда - издалека - а потом пошел ближе - снимать на телефон, чтобы, видимо, отчитаться начальству. Поболтав ещё чуть об аварии, позитивная странная женщина вышла опять из автобуса и присела снаружи на небольшую скамеечку, что стояла здесь под навесом хлипеньким в качестве остановки, и, тяжело дыша с дороги, стала веером, что достала из сумки с покупками, обмахиваться, да наблюдать за водителем и машинами впереди. А пассажиры, один за одним, бормоча себе что-то под нос, выходить из салона за ней следом стали и расходиться понемножку, на происшесшествие, все-таки, понемногу оглядываясь, чтоб не упустить из виду, если там затор прямо сейчас рассосется, пока они не ушли ещё далеко своим ходом. И Женя остался на время - необычное ощущение от этого было - совсем один в пустом этом автобусе с открытыми всеми дверями. Без водителя даже. Мог тоже уйти, но подумал что, ладно уж, подождет. Он всё равно никуда не спешит - просто ездит-гуляет по городу, да строчит свои сказки и тексты обдумывает про себя. Так какая же разница?.. Даже будет энергозатратнее выходить сейчас и брести до другой остановки, что где-то поблизости, может быть, расположена - не в тупике - и дожидаться там другого какого-нибудь случайного маршрута, который появится там тоже невесть ещё через сколько. Уж лучше он это же время спокойненько просидит здесь, за литературным трудом своим, дожидаясь когда путь открыт для автобуса будет, и, лишних сил не затратив, в какой-то момент всё ж уедет отсюда. Он так с удовольствием бы посидел на скамеечке где-нибудь в незнакомом дворе или парке. Только тут ещё крыша над головой, и сиденье со спинкой - удобства всё ж, как ни как. Да к тому же и атмосфера сейчас очень-очень приятная здесь, в салоне: все двери открыты, и воздух гуляет свободней, чем при движении транспорта, когда только кондиционер от жары и спасает от летней. И сам воздух стал сейчас свеже-прохладным и синеватым. Стремительно он по дороге несется, перебирая листочки деревьев, как суперзвезда, что бежит на концерте своем вдоль фанатской толпы и ладошки, протянутые к ней, своей, знаменитою, пересчитывает. Порывистый ветер снаружи там налетел, и всё чуть потемнело - гроза намечается легонькая, или дождик хотя бы. Жене славно сидеть здесь, под крышей, в салоне, и этим воздухом свежим, чуть пыльным и сыроватым, дышать. А пошел бы наружу - так скоро бы дождь стал проблемой: пришлось бы и зонт раскрывать, когда б он начался, и скорей телефон в карман прятать, чтоб не замочить... Кстати, да - телефон. Он ведь скоро разрядится. Женя вспомнил, что скоро он сядет, да сядет и в спящем режиме - так лучше его хоть использовать, пока бодрствует агрегат, а потом уж спокойненько думать-мечтать о чем хочется, без него, пока что до дому не доберется. Да и на всё, что вокруг, насмотрелся достаточно - дальше дом, и вообще эта улочка, уже угнетать начинает - когда на них дольше, чем нужно на то, чтобы только поймать атмосферу, глядишь. Начинает уже становиться и тягостно, и уныло, и тоскливо уж сильно - как будто, и правда, ты здесь живешь каждый день, и не видел давно лучшей жизни. Пора наконец-то от дома чужого, в котором немножко пожил в своем воображении, возвращаться опять к своему - он о нем хотел чуточку написать как раз, до того, как на этой затерянной среди старинных дворов остановочке задержался. Он хотел написать Ане первое, наконец-то, письмо из тех многих, что всё так хотел ей составить. Эти письма - его невысказанные вслух мысли, которые, опасается он, так озвучить ей вовсе никогда и не решится, но хотелось бы их донести как-нибудь. Это те мысли, что могут вызвать жену молодую на спор, а то даже на ссору, ведь во многом они - и о ней. Но ему почему-то так кажется, что скрывать их всегда - как-то нехорошо. Даже если они могут быть чем-то Ане обидными (тем, допустим, что Женя расскажет о том, что обидно ему из её многих мыслей, и слов, и движений, и чувств, и получувств о нем, которые она, как девушка очень прямая, открытая, почти никогда не скрывает) - то всё же лучше их высказать, чем держать взаперти, ведь когда их таишь абсолютно осознанно - они могут, в конце концов, из простых твоих небольших поверхностных обид и претензий перерасти в затаенную, глубокую, слежавшуюся в слои плотные, словно горных пород пласты, обиду. Очень с близким тебе человеком хотелось бы быть абсолютно открытым, и не скрывать от него ничего - даже обид на него своих собственных. Даже боли, которую он тебе мог причинить. Нехорошо таить что-то, когда хочешь быть с человеком так близок, как только с самим собой. Но говорить с Аней Женя о том, что тревожит его, никогда не решится - сам знает. Что ж делать?.. Ну, можно, вот, письма ей написать, значит, и пусть прочтет она только в том случае, если он, всё ж, уйдет. Женя знает, что может в любой момент в мир иной перейти - говорили врачи год назад, что ему совсем мало осталось - совсем-совсем мало. Но он прожил больше уже, и не ясно - как долго ещё проживет. Может быть, что прочтет она эти послания уже совсем скоро... но, нет, он ещё не решил точно - будет ли их оставлять, или просто напишет, чтоб душу излить, и сотрет, и получится ли вообще внятно выразить то, что он хочет, словами?.. Он не решил, но попробовать вознамерился сделать сегодня хоть первый шаг - свою. первую только попытку. Его побудила к тому их последняя, свежая ссора - та, что с утра приключилась на ровном месте и по такой пустяковой причине, что даже упоминать здесь об этом нет смысла. Простой бытовой незначительнейший вопрос к ней привел (привел Аню, которая ссору ту начала и продолжила, и за которой остался её, так же, самый финал), но ведь Женя-то знает, что привела к ссоре всё же другая вещь, или, вернее даже, много вещей вместе взятых - все те, что в душе Ани тоже горят и кипят, и скулят и скребутся, и тяготеют и давят, и режут и колят - как в Жениной иногда его собственные обиды, которые он не решается оглашать только, в отличие от Ани. Он знает, что дело не в том, что он как-нибудь там накосячил в простых мелочах, из-за чего поднялась очень сложная буря - а в том, что его слишком много - как часто бывает на свете людей слишком много родных, мест слишком много привычных, работы слишком много постоянной, много каждодневной рутины и надоедливых звуков, цветов, запахов, которые можно терпеть и любить в небольшом их количестве, но когда их становится "слишком" - они начинают уже выводить из себя. Женя знал - понимал, видел, чувствовал, слышал по Ане - когда его "слишком" становится. И хотя она только недавно, когда о диагнозе Жени узнала, ему говорила, что хочет ценить теперь каждую из минут, проведенных с ним рядом, и искренне абсолютно - он в этом нисколько не сомневался - но, время прошло, и она опять к Жене привыкла, опять стало, видно, казаться, что он на земле навсегда, и стал он иногда даже надоедать тем, что рядом всё время. Он ведь сам не работает - и ещё до болезни так было, а уж теперь-то тем более - а у Ани работа из дома. Вот потому и получается, что всё время вдвоём, и немножечко происходит, порой, от того у Анюты такая, некая, передозировка Женею. Да он и сам попривык к тому факту, что на земле задержался подольше и может быть ещё долго пробудет здесь. Перестал тоже время свое так ценить, как тогда начал было, когда только-только услышал, что времени остается немного. Он тоже уже не считает теперь исключительной по значению своему каждую из минут, проведенных здесь. Он и сам даже это в себе замечал краем мозга, а вот теперь, призадумавшись после того, как всё чаще у них дома ссоры пустячные, что в огромные перерастали, случаться начали, понял полностью - осознал, что и сам своей Ани не лучше. Ещё даже хуже. Ведь это его жизнь. Его. Его личная. У нее - своя жизнь. Она её как раз ценит, когда неосознанно борется за свое право жить ею так полноценно, как ей того хочется. Он же, забыл. Хоть не полностью, хоть, может быть, сейчас помнит и лучше намного, чем до диагноза - но забыл по сравнению с первыми днями после известия о том, что жизнь земная теперь - не бег времени в даль далекую, а обратный отсчет. Это скверно. Сегодня он ехал по городу, удивлялся красивым и необычным местам, куда попадал он впервые, и любовался не просто так ими, а вспомнив о том, что, так думалось - он до этого лета уже и не доживет. Если только представить, что ты вообще мог не быть здесь сейчас - так места удивительные становятся тотчас ещё удивительнее, и душа сама Богу поет, кричит, шепчет: "Спасибо". Возможно ему нужно вспомнить - возможно ему даже очень полезны скандалы Анютины, что она иногда вот так вдруг, как снег на голову, учиняет из-за каких-нибудь пустяков. Она ведь его Аня - близкая, родная, почти что единая с ним во многом душа. Она чувствует ведь, что вина Жени в чем-то большом, но не знает того - в чем же именно - раз уж Женя и сам-то не знает о ней. И её возмущение, желание предупредить, обличить его вовремя - то, что свыше дается порой родным душам, которые могут и в силах на нас повлиять - выливается в крик по, казалось бы, незначительным поводам. Всё это уже Женя, кстати, ей изложил в том письме, что строчит на своем, уж почти что разряженном, телефоне, на время отвлекшись от сказок для этого. Всё это он изложил, объяснил (постарался) ещё до того, как попал в тупик на автобусе. Теперь же вернется к письму и продолжить ещё постарается.

 "Ань, сегодня семнадцатое число. Это июнь, кстати. Поставлю здесь дату, а то вдруг тебе интересно то вспомнить будет - когда это я написал, после каких событий, в какой период. На всякий случай. Я, вот, пишу тебе всё сейчас, что о наших я ссорах думаю - что считаю их неслучайными, пусть и кажется, что они будто по пустякам (если б я тебе прямо в лицо так сказал, Ань, во время ссоры - что это всё из-за каких-то там пустяков - ты бы мне и тогда возразила, конечно, считая пустячную тему весомой, и получил бы я по мордам полотенцем, наверное, кухонным, или, что ещё хуже, прожег бы меня возмущенный твой взгляд очень милый - я знаю, я проверял - но ведь я о другом: о ещё куда более важных смыслах - серьезных, весомых, сильных. Надеюсь, ты поняла это из тех слов, что я выше писал тебе о том, что ты чувствуешь меня и мои неосознанные грехи, недостатки, и против них восстаешь.), а ведь начал, ты знаешь, с намерением просто тебе тут нажаловаться на свое бытие разнесчастное, что ты мне иногда, понимаешь, устраиваешь. Хотел написать обо всех днях последних, когда я стараюсь уехать из дому пораньше, вернуться попозже, и дома почти на глаза не показываться - только сделать то, что я смогу тебе, Аня, на благо - прибраться, там, приготовить - и снова смыться скорее, как говорится, на улицу. Хотел написать, как я принял теперь это самосознание слуги, что внимания господского не достоин - достоин лишь только служить верой-правдой, да не тревожить иной раз без сильной нужды. Чтобы ты посмотрела: какой я там бедный-несчастный был в эти дни с тобой рядом, да пожалела, что так меня не ценила и довела до такого к себе отношения, да заревела в сто сот раз сильнее, когда прочтешь, чем ревела и так там на похоронах моих. "Вот! - сказала бы, - Слишком много мне Женечки было, ишь!.. А теперь-то?!. Хоть капельку Жени бы... ну хоть кро-шеч-ку-уу!.." Вот видишь, какой я был злой?.. Ведь обида - она сильно ест изнутри. Грызет сердце. И отгрызает, порой, те куски, что должны сострадать, понимать, осуждать себя самого за вину свою и желать изменить ситуацию к лучшему. А вот стал свои мысли записывать - так стало мне стыдно, и стал умнеть с каждой строчкой. Мне почему мое дело писательское очень нравится?.. Ты, пока что-то пишешь, находишь себя, смысл, истину. С каждой строчкой ты пишешь себе, Аня, новое сердце, заместо погрызанного, изъязвленного - доставляешь куски его вырванные. И его, и мозгов, видишь, тоже. Ты однажды кричала в запале мне, что люблю я морализаторствовать в своих книжках, а вот на деле-то, в жизни - сам должен ещё поучиться отдельным вещам. Я тогда возразить не сумел - ты кричала, Анют, ещё дальше, и безопаснее было тебя мне не прерывать. Но я вот что хотел возразить: я ведь книжки пишу больше сам для себя в этом смысле - не только лишь для других. Я работаю сам над собой за тем делом, которое кажется лишь работой над душами будущих, понимаешь, читателей. Я так много всего нахожу в те минуты, когда за "перо" берусь - что полезно мне для моей, Аня, жизни душевной, духовной. Что в первый раз нахожу - удивляюсь находке такой очень, радуюсь, ведь полезная вещь - а что вспоминаю, вот, просто - то, что уже у меня давно было из выводов, истин и смыслов, но из-за извечного беспорядка, с которым борюсь я внутри себя, но не всегда совершенно успешно, опять затерялось под слоем каких-то неважных вещей, и поэтому я тем не пользуюсь, хоть оно у меня уж давно под рукой. Я тогда, Ань, находкам таким тоже радуюсь - это конечно... но и стыжусь, и пугаюсь себя сам, и обвиняю и... масса ещё чего. Сложно так находить в себе то, что забыто и признавать, что ты тот ещё разгильдяй. Хотя находка сама по себе и облегчит тебе жизнь, конечно же. Вот теперь я нашел (с твоей помощью тоже, как видишь), опять нашел понимание то, что ценить надо жизнь ту, что ты на земле, здесь, проводишь. Не так, как её ценят те, кто боятся уйти, потому что не верят либо в Рай и в Бога, что там их ждет, либо сами в себя, сами зная, что недостойны Небесной Обители. Нет - не так. Ань, ты знаешь, что так я жизнь не ценю, как они -так как эти неверующие уйти не боюсь. Я боюсь только здесь не успеть сделать то, что был должен, или что просто мог сделать доброго, или, наоборот - успеть наделать здесь зла и того, что не должен был ни при каких обстоятельствах. Я вот так жизнь земную ценю. А точнее порой забываю ценить и живу просто так - без особенной благодарности за нее, без особых стараний в ней, не относясь бережно к своему времени. И к тем людям, что рядом - как ты. Я, вот, тут на тебя обижался за то, что не терпишь меня ты в последнее время, а сам ведь был должен за это же самое на себя я обидеться: значит я допустил, что часть времени моего, с тобой проведенного, не одно только счастье тебе принесла (от которого ты б не устала, конечно же), а чего-нибудь неприятное или болезненное. Да даже и просто - будь это пустое какое-то время - и без того, и, как будто бы без другого особенно... я не должен был этой, тогда, пустоты допускать. Я не должен был и не мог бы, когда бы всегда о том помнил, что каждая здесь минута важна, как возможность чего-нибудь сделать хорошее, доброе, теплое, нужное. Если б я в те минуты, когда был с тобой, про то помнил всё время - то я бы, конечно, старался наполнить минуту ту, что провел дома, пользой весомой какой-нибудь для единственного человека, что рядом - тем более, что других, правда, тогда рядом не было, кому бы я мог что-то сделать хорошего. Но, вот - я, как минимум, просто спустил часть бесценных минут тех на ветер, а что ещё хуже - может быть и перепортил их для тебя и себя. Прости, Ань. Я, может быть, и сотру теперь это письмо, когда до таких дошел выводов. Потому что ведь стыдно теперь самому за себя... Очень-очень. А может быть, что и оставлю - прочти. Стыдно, да. Ну, а так мне и надо. Пусть знает мой самый родной человек - с кем он жил, и что это за порося рядом мысленно хрюкала всякие там разобиженные свои измышления, пока сама развлекалась, каталась по городу с проездным своим безлимитным, в то время как ты дома там всё работала, чтобы этой свинье жизнь достойную обеспечить. Ань, я козел. Баран, осел, индюк, и прочие обитатели фермы. Хотя может быть и они меня лучше. Прости, что хотел, чтобы ты у меня попросила прощения. И за мелкие, пустяковые те просчеты, из-за которых мы ссорились, тоже прости. Да, сейчас ты о них уже даже не вспомнишь, наверное, когда это читаешь - не сможешь, ведь слишком они незначительные, бытовые. Но ведь они тоже были обидными тебе, правда, в моменте - иначе бы ты из-за них так не переживала. А я всё прощал себе их, потому что, мол, слишком мелкие. Нет - не слишком, Ань. Если в чужой душе они много пространства заняли по моей вине - значит это проблемы уже вовсе не пустяковые. Значит я допустил, что пустяк запустил в тебе ту реакцию, что тебя очень ранит. Я ткнул, понимаешь, случайно всего только, может, одну доминошку - но это моя вина, что я под ноги не смотрел, по той комнате беззаботно прохаживаясь, где из этих-то доминошек, друг к другу тесно примыкающих, твое сердце, Ань, собрано. Я дурак, если считаю, что мелочи позволительны по отношению к чужой жизни, которая вся состоит из многочисленных, взаимосвязанных между собой, и формирующих так одно огромное целое, мелочей.
          Прости и не плачь, если вдруг ты там плачешь о том, что меня больше нет. Нет и нет. Баба с возу. Не слишком полезный-то это был груз. Туповатый местами, Ань. Знаешь сама. Вот и плакать не надо. Из-за мерзавца, который хотел, чтоб ты после письма этого разревелась сильней - уж особенно. И целую. Надеюсь, что встретимся, как надеялся и при жизни всегда.
                Люблю. Женя. "

 Ну вот и готово, наверное, письмо. Женя, дописывая, краем мозга всерьёз призадумался снова о том, чтоб пойти поискать остановку другую - ведь атмосфера испортилась несколько: в свежий воздух предгрозовой - сухо-пыльный и, одновременно сине-влажный, вплелась струйка терпкого сигаретного дыма. Она защипала и так не здоровые легкие, пошла по ним сухой, острой наждачкой, и стала, какой бы она ни была тонкой, чуточку Женю придушивать (ну и что же, что тонкая?.. Ведь и тонким шнурком душат тоже. Он даже ещё режет больно, наверное, как и этот вот самый седой сигаретный дымок режет легкие.). Это водитель, который уже возвращался в кабину за тем, чтоб оставить там свой телефон, по которому долго созванивался с кем-то (наверное с начальством), теперь курил неподалёку от вверенной ему единицы общественного транспорта. Из-за дыма всерьёз Женя думать стал о побеге, но очень, только, хотелось сперва дописать, не прерывая свой мысленный разговор с Аней из-за какого-то мелкого кашля, который в груди не замедлил проснуться. И не успел ещё даже закончить, как мощный свежий поток холодного - холодней, чем всё время до этого - воздуха снес субтильный дымок сигаретный с ног и уволок из пространства, что перед Женей, куда-то вглубь - в дальний конец салона - наградив его ноздри за долготерпение душистым, благоуханным, живительным водопадом из ноток-брызг листьев, цветов, пыли, трав и живых дождевых первых капель. Тотчас над щекой всё ещё в телефоне строчащего человека, в стекло ударили, принесенные этим же мощным воздушным потоком, те самые, первые несколько капель, и косо легли на стекло, чиркнув длинными по нему водяными штрихами. Теперь точно нужно сидеть, ждать. Не сильный дождь, чтобы уж ливнем назваться - но всё же. Без зонтика не обойтись уже точно снаружи. Все эти некрупные, но от того колко-острые капельки, что в штормовых скорых ветра потоках несутся на скорости очень внушительной, на плечи, шею, затылок обрушатся словно умалишенная стайка испуганных микроежей, что, конечно, не много ущерба тебе принесет, но не очень-то будет приятно оно.
 Вот водитель, окурок как дротик метнув на асфальт и откашлявшись, зашел снова в кабину и в телефон погрузился - какие-то видео смотрит. Вот уж и женщина полненькая, что всё ждет, с остановки уже тоже перебазироваться в салон, где есть крыша нормальная, а не подобие навеса, что над остановкой, решила.

- Может сейчас и уедет. - сообщила она, улыбаясь, Евгению и водителю, - Вон, садится он, кажется... Вроде в кабину полез. - и стал Женя смотреть тоже, как большой фуры водитель, действительно, лезет вверх по ступенькам в кабину. А лез он в резиновых тапках, как был, и спортивных штанах, что сползают вниз при движении, в противовес той футболке его, что, при том же движении, уползает вверх по стандартному для мужчин его возраста пивному животику. В общем - смотрится так тот водила со стороны, будто он на балкон подышать выходил, и опять идет в кухню - пельмешков покушать. Видно чувствует он себя на работе как дома. Женя с женщиной вместе зачем-то следил, как он лезет, под предположения своей собеседницы о том, чем закончиться может такое движение (отъездом наконец, либо не отъездом всё-таки), и даже напрягся с чего-то, когда тот, наполовину поднявшись, движение сделал назад. Наверное просто проникся неосознанно к интересу женщины и свой собственный приобрел интерес. А потом вновь в нем затрепетала надежда, когда снова вверх сделал шаг по ступенькам водитель. И снова в нем рухнула, когда вновь стал спускаться с бумагами, что ли, какими-то в руках, да спустился уже окончательно.

- Нет. Не поедет. - констатировала женщина.

 А водитель прошел всего пару шагов, глядя в эти бумажки, что только что вытащил, и опять стал в кабину лезть. Женя плюнул, опомнившись, мысленно, и не стал смотреть больше - а то в нем опять появилось, уж было, то самое напряжение волнительное, что испытывает у экрана футбольный болельщик, когда игроки его сборной к воротам противника близко достаточно и вот-вот уже могут забить. Для чего ему так волноваться из-за водителя?.. Он там лазит туда-сюда и не знает, что тут все следят за ним, ожидая, каким же развитие сюжета будет, да делают ставки - кто мысленно, а кто, как эта женщина, вслух.
 Правда ставки от женщины тоже вдруг перестали звучать. Она еле слышно, изменив настроение, охнула и, тяжело задышав, направилась к низенькому сиденью, что позади Жени наискосок. Там села, дыша всё ещё тяжело, и дышала с минуту, пока Женя дождь наблюдал и смотрел с интересом за тем, как меняется вид окружающей местности под воздействием влаги.

- Простите пожалуйста, молодой человек?.. - услышал он голос её наконец за спиной. Оглянулся, - У Вас не найдется случайно конфетки какой-нибудь, или чего-то... я диабетик - в больницу, вот, ехала за инсулином. И чтой-то слегка прихватило... ох... я думала - будет быстрее - а вот тут... какая история, видите?..

- Да, сейчас я... - засуетился Жека, отыскивая в кармашках рубашки и брюк те залипшие пару конфеток от горла сосательных, что ещё у него оставаться должны были. - Сейчас... - вот, пропали куда-то же!.. То под руку всегда подворачиваются, когда мелочь или ключи достаешь, и приходится их возвращать из ладошки в карман, стыдливо оглядываясь на окружающих - не подумают ли, что ты абсолютный разиня беспорядочный, что хранит всё подряд в куче, прямо в кармане одном (да и осознаешь в такой момент, что оно так и есть) - а то их не найти. Женя быстренько отложил телефон на сиденье и принялся помогать руке первой второю. Нашли они вместе в конце концов леденцы и отдали под "Вот, возьмите", дышащей всё тяжелей женщине.

- Ох, спасибо большое... - зашуршала она бумажной оберткой, - Спасибо... А то... - взяла в рот карамельку, - Я надеюсь сейчас хоть уедут... - карамелька звякнула по зубам, - А то, знала бы, что так долго - пешком бы дошла... Тут всего-ничего-то, да лень идти!.. - засмеялась она, извиняясь, попутно причмокивая тихонечко и гремя по зубам леденцом, - Ещё сумки, вон, набрала в магазине... Чтоб по пути... Надо было идти и всё... Ох, спасибо...

- Да не за что. А Вам это надолго поможет, или?.. Я, просто, не знаю... Может быть, всё-таки, лучше как-то в больницу ещё побыстрее добраться попробовать? Если недалеко...

- Да... Пожалуй, что да. - согласилась, задумавшись озадаченно, женщина. - Лучше. Только... Я не дойду в таком... сумки ещё... дождь...

- Ну, если плохо - то, да, Вам ходить так куда же?.. Нет... Надо, наверное, скорую вызвать - пусть приезжают сюда... - стал искать телефон по карманам полу осознанно Женя, нащупывая его тут и там.

- Да не-еет... Они пока прие-еедут!.. Тут легче дойти уже. Только... Сейчас отдохну чуть...

 Женя больше не стал предлагать вариантов - ведь их пока не было. А чтобы в мозгу появиться им ничего не мешало особенно, устремил взгляд в окно и, на стену стоящего без движения дома глядя, усиленно стал напрягать все свои мыслительные силы, ожидая, когда идея прийдет из глубин сознания. Но пришла она (а вернее приехала) не оттуда, а извне. Приехала и за мгновение уехала, мимо промчавшись. Исчезла из виду вместе с каким-то взлохмаченным пареньком, в развеваюшейся на ветру позади и прилипающей к телу спереди мешковатой футболке. Исчезла из виду, но не из памяти.

- А Вы на электросамокате кататься не умеете случайно?..

- Не-еет конечно... - ужаснулась женщина, - С моим-то весом...

- Я тоже... Да тут не в весе дело - он выдержит, это точно - вы не такая уж то... полная. Просто держаться на нем надо... наверное... чтоб равновесие не терять. Я сам-то не ездил - не знаю. Но можно кого-то спросить, кто на штуке такой проезжает - а может помогут Вас на такой довезти до больницы?.. Раз тут недалеко... Как Вы?.. На это смотрите?..

 Смотрела на это женщина округлившимися от удивления и шока глазами ещё с пол минуты. Потом начались испуганные возражения и попытки отговорить Женю от этой идеи. Не тут то было. Когда что-то сказочник выдумал, в чем уверен, что это на пользу и хорошо - так уж он это либо в реальность каким-нибудь образом воплотит, либо хоть потом текстик об этом напишет толковый. Сейчас тексты Жеку не интересовали - в контексте данной сложившейся ситуации - а потому, уже через минуты четыре, водитель автобуса, что с места так и не сдвинулся, курил, плечом опершись о дверь транспортного средства и наблюдал с недоверием явным к сей странной затее, за тем, как Женя и им остановленный на тротуаре всадник электросамоката - лысоватый мужчина в очках, с рюкзаком на спине и пузиком спереди, растерянный и податливый, робкий заика (таких всегда Женя очень, сказать нужно, кстати, ценил и уважал) - помогают той женщине, что уже хорошо нам известна, оседлать электрического двухколесного коня и удержаться на нем при движении. Ей это, вопреки скептицизму водителя, кое-как удается, при том условии, что и Женя и человек в очках осторожно поддерживают её и самокат, направляя его и катя куда нужно на медленной скорости, а Женька ещё и взял на себя её сумки. Она же, от шока, что оказалась в такой непривычной ситуации, уже позабыла почти, кажется, и о том, что ей плохо, и о последних, некрупных, легоньких каплях дождя, что ещё на уже посветлевшую улицу капают.
 План удался, одним словом. Уже скоро женщину довезли-довели до больницы мужчина и Женя, и под её искренние благодарности, распрощались, доверив врачам. Поликлиника, правда, совсем близко здесь оказалась - ещё куда ближе, чем Женя мог ожидать: почти что сразу же за фурой той с арматурой железной. Всего-ничего прошло времени, а уже человек с самокатом простился застенчиво с Женей и восвояси уехал, и тот остался стоять на выезде со двора поликлиники совершенно один в свежеющем и светлеющем постдождевом воздухе и лучах выглядывающего из-за туч солнышка. На душе было тихо, спокойно и радостно. Женя выдохнул счастливо и вокруг огляделся, любуясь прохожими пестрыми, что шагали спешно по противоположной стороне летней улочки кто куда. "Как же я люблю людей..." - улыбнулся он внутренне начетвертинку врачу, что женщину забирал на прием только что, начетвертиночку с маленьким хвостиком всем незнакомым прохожим, и на большу-уу-ущую половину - мужчине в очках, что ему вот так встретился и приятной той женщине, чье здоровье теперь уж, наверное, в безопасности хоть на ближайшее время. Такие все люди разные и приятные!.. Ну как их не любить?!. Тут, вдруг, солнышко вышло мгновенно почти до конца - ещё раз в пять, наверное, темп своей вылазки из-за тучек ускорив. Как ребенок, который с утра из постельки своей мягкой, да из пухового одеяльца не хочет всё вылезать - потихоньку высовывает то одну ручку из-под него, то одну ножку свесит с кроватки - что солнышко вот сейчас свои лучики из-под тучек лишь понемногу, зевая как будто бы, протягивало - а потом вдруг услышит приятнейший аромат свежих блинчиков с кухни, да как поснется в миг, да как сорвется вдруг с места - и вот, мгновенно уже покидает кровать окончательно, да на завтрак бежит. Вот и солнышко выкатилось наконец-то совсем из-за туч - своего одеяльца - навстречу миру красивому, чистому, дождичком свежим умытому. А у Жени внутри тотчас, так же вот, вышел из самого сердца родной самый образ, и моментально покрыл собой всю его к людям любовь, что была сейчас разделена между несколькими сразу малознакомыми Жене счастливцами, захватив все-все-все его чувства, и обратив на себя всю улыбку его безмятежно счастливую внутреннюю, которая даже не уместилась внутри теперь, и вышла прямо наружу, и растянулась там (как бы то глупо со стороны ни казалось) до самых ушей. Это Аня. Анюта его, Анюша, Анна, Аннетта и просто Анечка. Его личное солнышко, что иногда и за тучками хмурящимися насупленных бровок сердито прячется - но когда улыбается Жене в реальности или из памяти - так всегда согревает и радует, мир окрашивая в самый светлый тон радостными своими, любимыми и любящими лучами. Нельзя было, вспомнив о том, как он любит людей, не вспомнить о том человеке, кого любит одного, как всех-всех. Самого близкого и любимого. Женя вспомнил заодно про письмо, и про то, что хотел в нем сказать, и подумал, что надо стереть. Это всё, может быть, и хорошие размышления, и полезные... для него... но читать ей не стоит. Ни при жизни его, ни потом. Для чего?.. Все вопросы, что он поднимает и обсуждает с самим собой в этом письме - столь немыслимо мелочны, незаметны почти что, микроскопически совершенно в сравнении с этим большим, главным чувством любви. Вот о нем он и должен сказать ей тотчас же, когда доберется домой. Ещё раз хоть сказать, пока время есть. Это главное. Остальное - мельчайших молекул в большом веществе копошение, что не значит совсем ничего для того, кто на главное смотрит не в микроскоп, а в большой телескоп.
 Женя полез в карман, чтоб достать телефон и стереть свое слишком уж мелочное и ненужное больше, по обретении нужных и стоящих выводов, Ане послание. Не нашел телефона в кармане и принялся по другим шарить, иные ощупывать... и пока всё ещё размышлял о большом, улыбаясь холодному из-за всё набегающих туч солнцу летнему, ощутил, что испытывает дежавю. Так же точно искал он сегодня уже телефон и карманы ощупывал. Где?.. В автобусе, где хотел вызвать скорую. Но вот недоискал тогда и недощупал. Теперь же - прошел все карманы руками и понял, что нет телефона. Нет, точно. Так где же он?.. Женя экстренно зашагал к месту бывшей аварии, вспоминая... Да-да, он наверное выложил телефон из кармана или из рук, когда женщине отыскать карамельки пытался... Да, точно, но... Дальше Женя уже не пошел. Сделав несколько только размашистых, спешных шагов от ворот поликлиники, он взглянул на дорогу - теперь-то она была уже свободна. То место, что было перегорожено фурой, теперь ничто не занимало, машины сквозь этот участок свободнейше проезжали, а впереди, на теперь хорошо ему видной отсюда автобусной остановке, автобуса никакого, естественно, не было. Уехал. С его телефоном и... Женю заели тотчас же сомнения тревожные, и он снова тут же пустился карманы обшаривать... Кажется он проездной сейчас тоже нигде не встречал, когда, в поисках телефона, карманы свои поспешно исследовал. Да. Точно. Нет проездного. Наверное тоже забыл. Да-аа... Ведь мешался ещё проездной, когда он хотел дна кармана достать очень узкого, где конфеты и оказались в итоге. Вот так вот. Вот тебе, Женя, и безлимитный твой проездной... Стал лимитным. Вот телефон-то не жалко - он допотопный, лишь для набора простых текстов годный, что Жене, в целом, одно только в жизни и надо - а так его люди другие давно бы на свалку отправили. Всю информацию, что там есть, он привык тоже сразу копировать на ресурсы, которые можно потом и с другого устройства достать, ведь смартфон уж на ладан сто лет как дышит и может в любой момент вырубиться окончательно, так что хоть информацию надо с него сохранять всякий раз на случай чего. Удивительно, что ещё столько этот смартфон продержался в рабочем совсем состоянии, хотя Женя ждал, что давно он сломается окончательно. Это, прямо, как с ним самим, кстати. Не только собаки, наверное, на хозяев похожи, но и смартфоны. Так что уж ладно с ним - с телефоном. А вот билет проездной стоил много, да много не Жениных денег, что самое главное. Перед Аней так стыдно... Да и рассориться могут ещё сильней из-за этого, чего доброго - это уж знатный косяк - не какая-то мелочь. А так бы хотелось не ссориться больше... Ещё добираться-то как-то теперь... Далеко сейчас Женя от дома - часах, уж наверное, в четырех-пяти точно ходьбы от своего места жительства - а проездного нет, телефона нет, чтоб кому-нибудь позвонить, денег тоже - он их и не брал с собой из дому, чтобы не потерять (вот ведь, значит, как в воду глядел). Ну придется пешком, видно, как-нибудь, добираться. Благо, он ещё карту смотрел как раз только, когда от метро отъезжал, потому что весьма удивился тому, что автобус, в который он сел, имеет конечной своею указанной то, другое, метро, что, казалось ему, ну совсем в другой части города. И оно оказалось, и правда, в другой части города - просто длинный маршрут это был. Зато Женя увидел, что от метро того, где он был, в его домашнюю сторону тянется очень большое шоссе, по которому, так он подумал, наверное можно потом на каком-нибудь транспорте с пересадками и до дома добраться. Ну и пешком - вот теперь к нему мысль пришла - можно тоже. Вот только шоссе это нужно найти сперва, ведь уже от него он отъехал, не понял сам толком - в какую же, по итогу, сторону. Ведь автобус петлял по дворам до того, как остановился перед аварией, а Жека, сам, отвлекался всё время на телефон свой в пути, начиная писать письмо Ане. Теперь, вот, не отвлечется уже...
 И зашагал спешно Женя по дворикам незнакомым к шоссе, что не знал сам - с какой стороны - размышляя лишь мельком, лишь краем сознания только обо всех этих мелких проблемах - о том, как добраться до дому, как с Аней не поругаться опять, и тому подобное. Это всё сейчас было не очень-то важно в сравнении с главным: тем, что сейчас Женя испытывал некие шок, ужас, чувство вины (сам пока ещё не осознав  - за что именно), от того, что, раз влип он в такую значительную передрягу с большими последствиями - то уж значит он в чем-то огромном, наверное, виноват. Как верующий человек, Женька видел в больших неудачах своих на земле, да и в мелких, не горе-беду самоценные как таковые - нет, не такие, что проистекают непосредственно из последствий произошедшего, не такие, что очевидны. Всё это, что здесь, на земле, тебе кажется горем твоим - маловажно в сравнении с вечным. Но вот проекцию этих бед на большое, высшее, вечное, Женя как раз-таки видел всегда. А вернее - распознавал во всем происходящем здесь, на земле, проекцию вечного, высшего, что реагирует и воздействует на события земные, и, так как мы не способны воспринимать здесь те, более всеобъемлющие измерения, что очевидны в вечном мире - отображается здесь хоть в тех, очень немногих, размерностях, что восприятию нашему доступны. И если здесь неудачи ты терпишь какие-то, а особенно - вот такие вот, сокрушительно большие и серьёзные, внезапные и оглушительные - то, значит, допущено это зачем-то. И, может быть, это уже звучит третий звонок перед твоим окончательным падением в яму, которую перед собой ты не видишь упорно. Тебя, может быть, уже так останавливает Бог, который дитя свое любит и хочет от ямы его уберечь. Тебя, может быть, потому теперь не останавливает перед этой, земной неудачей, чтоб ты, в нее врезавшись на том полном ходу, на котором несешься, на время остановился и призадумался, от шока проснулся и огляделся по сторонам, начал сам себя проверять: а не делаю ли я чего-то не так, сам не зная того - не лечу ли на всех скоростях в преисподнюю?.. Неудачи такие - они значат, что связь твоя с Небесами потеряна перед ними была, а иначе ты поостерегся бы и не попал в передрягу такую, расслышав предупреждение вовремя. А связь может быть потому лишь потеряна, что ты сам провода перерезал своим поведением. Бог никогда связь не рвет с человеком, которого Сам создавал для общения. Только мы можем по своей глупости и невнимательности к пути своему, ну уж либо по злому умыслу (что ещё много хуже) перерубать тот канал, через который к нам, как к листве от корней по ветвям, текут соки, жизненно важные, которые мы не ценить можем, но жить без которых никак не способны. Если связь была временно с Богом потеряна - понимает прекраснейше Женя - то, значит, он сам чем-нибудь пережал или перекусил провод свой, от которого жизненным током питается. И не так важно то, что он далеко оказался от дома земного и потерял возможность добраться обратно легко, быстро, с радостью. Действительно важно то, что всё то же могло с его путем к Раю произойти. Он мог забрести далеко, уйдя с пути и забыв дорогу, и потерять из-за собственных прегрешений тот проездной, что помог бы вернуться легко, быстро, с радостью - Божье благоволение. И не так важно, что они с Аней поссориться могут - гораздо важнее, что, может быть, с Богом они могут быть теперь, тоже, как будто бы, в ссоре. Вот это - и правда, действительно, страшно: расстроить не просто любимого человека здесь, на земле, а своего Небесного Отца.
 Женя шел поначалу куда вспоминавшая кое-как путь его память подсказывала. Шел полу обдуманно, погруженный в испуг с головой. Испуг этот ему не давал поначалу и к Богу-то обратиться - уж внятно, по крайней-то мере, обдуманно точно. Боялся ещё даже спрашивать: что же не так. Но чуть-чуть походив спешным шагом по дворикам, улочкам незнакомым - в смятении, страхе, растерянности - он наконец-таки понял, что действует просто как человек, что блуждает в панике по коридорам отеля в поисках своего номера, сотни раз проходя, при том, мимо администрации и не додумавшись остановиться хоть раз и спросить здесь спокойно подсказки. Он остановился. Прелестное место тут было, где он наконец-то додумался успокоиться - среди небольшого двора фонтан бил большой для такого малыша дворика, да не просто фонтанчик - а даже с дельфинами в центре, да интересной голубенькой внутренней поверхностью резервуара основного, в котором вода из-за этого, и сама голубою такою казалась, как с картинки в журнале турфирмы. Хорошее место, чтоб отдохнуть и подумать. Женя собрал себя наконец-то в кулак, и обратился с вопросом к Отцу своему Небесному о том, что же он не так делал, думал в последнее время, где мог свернуть или свернул незаметно уже с пути, в чем согрешил или мог согрешить. Сам спросил и сам понял, что сконцентрироваться не может пока что на том, чтоб услышать ответ. Слишком сильно мешают сознанию мыслишки о собственной шкуре (земной, тленной, временной), что его мозг всё дергают за рукав, в глаза нетерпеливо заглядывая, и отвлекают внимание на себя. Когда слишком много тревоги внутри и по простым бытовым вопросам ещё - то не можешь ответственно сосредоточиться на вопросе, который всего уважения и внимания к нему требует, как Жене кажется. Тогда он решил для начала спросить и совета ещё - как добраться ему до шоссе до желанного, а потом уж, когда успокоится хоть, что нашел путь до дома земного - начнет по пути по этому самому находить ещё путь и к Небесному Дому. Путь, всё равно, должен быть долгим, и время подумать конечно же будет. И, этот вопрос задав, Женя почувствовал внутри себя некоторую подсказку от Высших Сил, что его направляла в другую сторону - не туда, куда шел он до этого, и куда понимал, что ему идти следует. Ну, хоть и очень в том сомневался, что, правда, шоссе там, куда ведет его это незримое чувство-подсказка - пошел. Надо было хотя бы попробовать, ведь он сам пока, что-то, совсем ничего не нашел из того, что искал. Даже мест тех не встретил, что на маршруте автобуса прежде встречались - наверное сразу свернул не туда, при начале. Шел и, теперь уже, думал о том, что могла означать его эта потеря и телефона и проездного, доверившись временно только лишь чувству, которое мозг его от работы освободило и место дало для его основных размышлений. Наверное проездной с телефоном (как ни боязно ему наконец-то сознанием коснуться решительно этой темы) одной вещью связаны - его мыслями, чувствами, рассуждениями и действиями, что место имели в последние дни. Их связующее звено - вся вот эта история с Аней: обиды его и поездки по городу, дома чтоб меньше бывать, его это письмо в телефоне потерянном, что, конечно, он сохранил, а теперь, значит, не потеряет - но которое, может быть, и совсем не должно иметь права существовать... или и мысли, в нем содержащиеся теперь, тоже?.. Возможно и выводы те, что он сделал при написании письма - тоже очень опасны и неверны - потому он его потерял с телефоном?.. Вот это страшнее всего - сомневаться в том, что только что освещало сознание, душу, казалось божественным озарением, счастьем познания истины и открытием новых прекраснейших граней духовного бытия. Страшно, если в тех светлых, возвышенных чувствах, ты мог ошибаться - если они были демонами, облаченными в одежды ангелов света. Вот это - действительно сотрясает всё Женино существо изнутри и преисполняет священным трепетом, страхом, желанием к Богу прильнуть и просить так испуганно, как ребенок, что под кроватью увидел какого-то монстра, которым коробки с игрушками были, и прибежал к маме или отцу за защитой - помочь, защитить, объяснить, не бросать, обнадежить, побыть просто рядом и только помочь со своим грехом вероятным расправиться под Его руководством. У Жени внутри трепетало всё при одной только мысли о том, что письмо и в нем сделанные наконец, очень верные, как казалось ему раньше, выводы - может быть тем, что, по-настоящему вредно, опасно, губительно, ядовито. Но ведь в нем абсолютно полярные мысли, одни за другими, излагались... Так что из них вредно, неверно?.. То, что он обижался и дулся, считал себя самым несчастным, обиженным брошенным?.. Это он сам и оспорил в конце. Сам подвел итог, что всё это безумно, эгоистично и плохо. И глупо, что главное. Может быть, тогда, этот итог не так верен?.. Возможно имел он, как раз-таки, право и обижаться, и чувствовать уязвленным себя, и... Возможно он так погрешил против истины - сам себя обвинив и лишив того права последними выводами?.. Но... А может быть... Женя вспомнил о том, что, прямо перед тем, как пропажу свою обнаружить, хотел он послание это и вовсе стереть. Может быть как раз этого делать не стоило?.. Может быть не судьба так замалчивать то, что сильно прозвучать и тем пользу кому-то ещё принести, а не только ему?.. Или наоборот... Или плохо то, что он хотел замолчать это даже до времени, написав письмо то, что прочтут только лишь после смерти его?.. Может быть откровенным сейчас во всем надо быть с близким тебе человеком?..
 На этой мысли о том, что открытым быть надо с родным человеком, заметил он, как и с ним вдруг открыт стал весь мир окружающий. То прикрывался домами, среди стен которых он шел, а теперь распахнул эти ставни панельно-кирпичные и открыл перед ним широко-широко свое небо, ведь вышел как раз Женя из лабиринта дворов на шоссе. Правда, нет, не на то, на которое он хотел выйти - другое. А может быть это был и проспект - не шоссе. Он посмотрел на табличку на доме. Название очень знакомое... очень... И тут изумление Женю накрыло огромной волной. Он в нем, пожалуй что, с головой оказался. И изумление это счастливейшим было, улыбчивым, светлым. Да, это название принадлежало той веточке автомобильного дерева городского, что привела б Женю, если бы только он захотел по ней в путь пуститься, к дому ещё чуть-чуть даже быстрее, чем то, искомое, шоссе, что он намеревался избрать своей первою направляющей в пути домой. Это было невероятно!.. Поистине невероятно! И тотчас же факт, что он нашел этот путь, за своим чувством вещим последовав, и не тот даже только, сам о котором просил, но ещё много лучше - всю душу залил ярким солнцем, согрел и обрадовал: значит Бог рядом. Он не совсем ещё далеко, даже если и сердится.
 Остаток пути провел Женя в приподнятом состоянии духа, шагая вдоль шумных дорог на уставших, конечно, и стертых к концу пути даже ногах, но зато с легким сердцем. О всех своих мыслях, что были в письме, рассуждал теперь с миром, с покоем в душе, и делал в пути соответствующие выводы.
 Домой наконец-то добрался, когда уже было темно - по-летнему, правда, темно: так, что сильно темно только снизу, да и то не совсем, а вот сверху - ещё очень светлая синь. Поднялся на этаж свой, открыл дверь. За Аню он не волновался - она за него не волнуется точно. Она знает ведь, что он ездит весь день, так и чего же волноваться?.. Ну, поздно пришел - ничего. Как обычно. А если она и звонила ему, и сказали ей, что абонент - тот, что Женька её - недоступен - так тоже она знает, что он в телефоне строчит до потери пульса (телефонного) всё время. Поэтому, думал он, если только сейчас ей не забабахает он за ужином эту веселую очень историю о его возвращении долгом домой (а придется бабахать - ведь сознаваться в потере вещей точно нужно), так она ничего о том и не подумает заподозрить.
 Но видимо он ошибался.
 Аня выскочила ему навстречу из комнаты - испуганная и растерянная, заплаканная и на себя не совсем-то похожая. А вернее похожая на себя наконец-то - не та, что обычно, в последнее время: усталая, раздраженная, рассерженная. Теперь в глазах круглых, как два больших знака дорожных, горела надежда на Женю, любовь к Жене, жалость, привязанность, доброта, даже радость большая, что Женька стоит перед нею на коврике и глазами в ответ только хлопает, не понимая совсем ничего - всё, что раньше он знал в ней, но даже, ещё и, усиленное во сто крат.

- Всё хорошо?.. - узнала Аня, вцепившись ладонями в Женькины плечи.

- Да... - ответил растерянный сказочник, силясь выдумать мозгом своим, к сочинению историй, вообще-то, способным, причину такого её поведения. Но и этот умелый мозг оказался пока не способен с задачей подобною справиться.

- Ну слава Богу!.. Я уж чего только не передумала!.. Что с тобой было?..

- Ой, много чего... Ань, ты прости, я не понял - чего ты так испугалась?.. Я не позвонил тебе что задержусь - думал что ты и так волноваться не будешь. Сейчас расскажу всё, что было, но только зайду, хорошо? Переобуюсь. Ты извини - просто ноги отваливаются... Хоть сесть.

- Что у тебя?.. Что с ногами?.. Жень, говори только честно?.. Я всё равно ведь узнаю...Тебе сильно их придавило?.. - испугалась ещё больше Аня и, готовясь, видимо, морально к какому-то явному ужасу, дрожащими руками в ногу Жени вцепилась и принялась судорожно сверху вниз - аж до самой туфли - ощупывать, а ощупав - вторую взялась точно так же испуганно проминать, в кожу цепкими пальцами так впиваясь, что Женя подумал: ну, у него сейчас точно с ногами уж что-нибудь будет, если ещё до сих пор даже не было.

- Мне?.. Придавило? Нет... С чего ты взяла? Просто шел долго. Со мной всё нормально. Всё хорошо... абсолютно. - попытался растерянно ободрительно улыбнуться ей Женя.

Аня выпрямилась, на него поглядела глазами испуганно дикими и покачала в ещё большем ужасе головой:

- Ну не ври-ии мне!.. Как же нормально, когда ты только что из больницы?!.

- Я?.. Нет... А, ну да - я там был, но не долго совсем. - почесал озадаченно Женя затылок, ломая голову над тем, как это Аня так узнала, да как это так она не так о том узнала, явно, как он сам об этом знал, и как оно на самом деле было, - На чуть-чуть зашел и...

- Зашел?!. Зачем ты врешь мне, Жень, ну?!. Тебя привезли туда?.. Я ведь всё знаю!.. Почти...

- Меня никуда не везли. Это я привез женщину... Да и то всё с ней было нормально. Ань, вот сейчас успокойся, договорились?.. Со мной всё в порядке и ничего не болит. Я в больнице не как пациент был, а как... а как... - как назвать статус свой при том посещении больницы, что совершил он сегодня, сам Женя не знал, - В общем, всё со мной было нормально. Но только я телефон потерял с проездным.

- Знаю.

- Знаешь?.. Откуда?

- Я позвонила тебе - сказать думала, чтоб ты за хлебом зашел на обратном пути. А взял трубку мужчина какой-то. Там всё прерывалось так сильно, но он сказал, что ты телефон свой забыл - это я поняла - и что авария... что-то... что-то такое, вот, про аварию, я поняла... что ты в автобусе ехал, а потом авария... а потом ещё, что в больницу увезли расслышала, ну и... Жень, я подумала, что ты в аварию где-то попал и в больницу тебя увезли. Вот... там быстро связь оборвалась - это твой телефон сел, мне так сказали потом. Чуть позже я дозвонилась... уж весь телефон сорвала и тебе звонить... то есть... мужчине тому... и во всякие службы, чтоб что-то узнать... Я ведь даже не знала - куда ты поехал,  где был, как связаться... Потом дозвонилась, а мне сказали, что телефон на зарядку специально в автобусном парке поставили, чтоб владелец смог дозвониться - им твой телефон с проездным и какой-то монеткой водитель привез, сказал, что пассажир забыл, когда авария была, о которой он сообщал... что кто-то звонил, а потом телефон сел. Вот... Он привез им всё это и снова ушел на маршрут. Я спросила - что это была за авария. Мне сказали: не знают - начальство знает. Ну, я поехала забирать телефон... твои вещи... Добилась с начальством поговорить, а они тоже знают, что только была перед этим автобусом на дороге авария, и из-за этого не мог он проехать. И всё. Я ничего не поняла - как ты мог и в автобусе ехать, и в нее попасть... но... но... Же-ее-ень?!. Я та-аа-ааак ис-пу-га-аалась!.. - заревела и обняла его Аня, - Я... те-бя... о-ч-чч-чень лбб-лю... - прошептала, прижавшись к нему крепко-крепко.

- Ань, ну... Спасибо... Я тоже... Там всё гораздо проще было... Не плач, зай, ладно?.. Там... просто... Ну, Аню-ют, пре-кра-ти!.. Слышишь? Ну-ка мне быстро сейчас улыбнуться!.. Там просто автобус по улице ехал... И я в нем ехал... Ань, правда?.. Я ведь живой, всё в порядке... А впереди, перед ним, была микро авария... Небольша-аая совсем... Ну малю-юю-сенькая. И из-за этого мы не могли там проехать. Стояли и ждали. И женщине стало плохо. Немножко. Не сильно плохо. Мы довезли её до больницы, которая в двух шагах, с одним человеком. И всё. Телефон я в салоне забыл. А потом, как вернулся - так просто уже и аварии не было больше, и мой автобус уехал. Всё?.. Понимаешь теперь?

- Понимаю... - носом шмыгнула тихонько чуть попритихшая Аня. - Я подумала - вдруг ты сегодня умре-еее-еешь?!. - снова в голос она заревела, а Женя невольно вздрогнул от осознания, что хотел он как раз-таки этого от нее все последние дни, а уж значит - сам виноват. - Что... что, если б мы так расстались с тобой в последний раз, как сегодня?.. Когда поругались и... и... почти что не помирились?.. Же-ее-ень... я тебя о-ч-ень люб-лю... Жень?.. Ты прости, а?.. Что я забываю всё время про то... что ты тут не навечно... прости... я... я, правда, должна каждый миг наш ценить и...

- Ань, не за что извиняться. Прости ты меня... Правда - это ведь я извиняться перед тобой должен... Это я не ценю, я тебя довожу, вынуждаю... сержу, понимаешь... Прости. Я сам должен о том помнить, что скоро... могу... понимаешь сама. И ценить те минуты, что мне здесь с тобою даны. Я, знаешь, письмо написать тебе думал как раз... да и уже написал... где, как раз, размышлял про всё это - сначала, вот, на тебя обижался, что ты, мол, не ценишь... потом пришел к выводу, что я сам виноват, и сам должен прощения просить, и... вообще, знаешь... Я лучше тебе прочитать его дам, хотя думал оставить, на тот день, когда меня уже здесь не будет. Прости, ну я трус - не хотел тебе прямо в лицо говорить, что меня обижает - ведь ты же рассердишься - а потом решил письма писать обо всем этом, чтоб ты потом прочитала... ну... ну, балбес, одним словом. А вот теперь я так думаю... знаю - что нужно всё прямо, открыто всегда говорить. Потому что не знаю - что завтра, что впереди на земле: какие события, катастрофы, беды... Лучше успеть все-все сразу. Я дам тебе это письмо почитать. Не сердись только сразу, когда начнешь, ладно?..

- Да... я его, Жень, прочитала уже... не... не надо... Я не сержусь. Это ведь то письмо, где... Где про осла, и козла, и барана?.. - засмеялась, всхлипывая, и щеку влажную вытирая о Женьки рубашку, и так уж промокшую от её слез насквозь, эта новая старая Анечка.

- Ну... ха-ха... да. В телефоне нашла?..

- Да... Там было открыто. Ну, я смотрю - "Анечке, на случай, если я умру"... А я ведь не знала - что-о-оо... ка-а-а-а-аак... Нет, всё, ладно. Не плачу. Жень, ты ведь живой... Живой?.. Да... Ну и... прочла. Жень, я тоже перед тобой виновата. Я когда злая - не слушаю, что ты мне хочешь сказать... Но я постараюсь всегда быть теперь очень доброй. А ты всё мне сразу теперь говори в лицо, ладно?..

- Да... хорошо. Говорю. Ань, я можно разуюсь и сяду чуть-чуть посидеть, а?.. А то просто ноги отваливаются...

      19-29.06.26