Смерть авангардиста. Рассказ

Этой осенью художнику снился один и тот же кошмарный сон. С наступлением ночи, когда тягучая мгла окутывала южно-европейский город, а его сознание погружалось в небытие, появлялось видение:
"Закончилось громкое открытие очередной выставки на Родине, в музее современного искусства в Алматы, умолкли бурные аплодисменты, были розданы десятки интервью и выслушаны хвалебные отзывы, и замечены неподдельные завистливые взгляды менее удачливых коллег. Двери закрывались и наступало время властвования техперсонала. В этот момент во сне всегда почему-то появлялась медленная, тягучая, тревожная мелодия любимой рок-панк группы Dirt, напоминающая мрачный реквием, предвещавший ужасы и нагнетающий страх.
Коренастые и мужеподобные женщины в одинаковых серых халатах бойко принимались за работу. Не обращая внимания на инсталляции, аннотации и таблички к ним, они уверенно сгребали их в кучу, мяли и закидывали в свои безразмерные мешки. Подметали и мыли зал, с удовлетворением оглядывали чистые стены и пол и, отпустив пару непристойных шуток в адрес художников, покидали выставку.
В этот момент авангардист всегда просыпался в холодном поту, дрожал и беззвучно кричал в темноте: Не смейте прикасаться к высокому искусству! Как вы можете осквернять своими грязными тряпками и швабрами шедевры contemporary art! Мне рукоплескали в Маниле, Бангкоке, Сингапуре и Москве, мои творения поражали и удивляли самую изысканную публику в Европе и Азии!"
Он бессильно махал руками, пинал ногами тяжёлое одеяло и пытался открыть слипшиеся глаза. Этот сон повторялся так часто, что художник боялся приближающейся ночи, всегда искал повод, чтобы задержаться где-нибудь в уличном баре, или безостановочно смотрел убойные сериалы-ужасы, надеясь на усталость мозга и истощение психики.
Но роковой сон не пропадал. С упрямым постоянством, с редкими перерывами, он возвращался.
Авангардист тяжело признавал, что выставки уже ушли в прошлое, что давно уже никто его не приглашает не только на Родине, но и на международном art/contemporary-рынке. Сменились приоритеты у кураторов, ушла прежняя злободневная повестка, и поэтому он не понимал, с чем связаны эти сны. Однажды художнику пришла мысль: «Надо напомнить о себе всему миру! Сделать арт-акцию, создать скандальный перформанс, сотворить авангардное высказывание!» Возможно, тогда это видение, этот злосчастный сон исчезнет.
— Я покажу этим бездарям, этим злопыхателям, кто является классиком contemporary art! Они забыли, кто был самым цитируемым и активным на арт-площадках, как минимум постсовка!
Художник несколько дней обдумывал свой план и заметил, что в эти ночи мрачный сон исчезал. Значит, размышлял он, эти события связаны, и он должен совершить акцию!
Подготовка была скорой, мысль била ключом, и, как в былые молодые годы, желание и горячая амбициозность опережали практичность и расчёт опытного мастера. Художник был уверен, что в этот раз акция будет громкой, и весь мир вспомнит скандального автора, а подросшая молодёжь сделает его героем ТикТока и Инстаграма.
Авангардист со знанием дела составил пресс-релиз для рассылки в самые популярные СМИ, арт-журналы, сообщества и не забыл правозащитные организации. Конечно, как без них? Акция ведь будет о свободе, правах и смысле жизни! Неожиданно художник задумался: а кому я посвящаю свою акцию?
Своему родному городу? Слишком мелко! Мало там осталось настоящих ценителей искусства, все занимаются бизнесом и устройством своего быта. А «культурная тусовка» умиляется выставленным лошадиным копытам и разбитым эмалированным тазикам, кускам ржавого железа, объявленными кураторами современным искусством. «Fuck you!» — выругался художник.
Республике? Ещё чего! А они поддержали художника в трудной ситуации? Выходили на митинги в его поддержку? Может, собирали передачи в СИЗО? Пусть дальше живут в своём маленьком мире. Возможно, народам Центральной Азии? Ведь он выходец из этого региона, у них общие проблемы и интересы.
— Да пошли они, я для них слишком радикальный! — распалялся художник. — Живут только своими региональными интересами, нет у них понимания, что только вместе народы Туркестана смогут изменить свою жизнь к лучшему.
Ну что же, размышлял авангардист, зачем замыкаться в рамках постсовка, надо смотреть шире. Его творчество достойно мирового признания. Решено, он посвятит свою акцию всем странам и народам, чей цивилизационный уровень способен понять и принять его искусство.
В последние годы он чувствовал, как таяла его надежда на свободу и справедливость, как на его глазах рассыпалась страна грёз, он понимал, что молчать об этом невозможно. Когда-то он переехал на Запад, надеясь обрести комфорт и душевное спокойствие, ведь здесь находились его кумиры молодости, рок-группы, атмосфера свободы творчества и высказывания, близость к морям и океану. Но сейчас авангардист опасался, что теряет субъектность, что нарушается свобода его творчества.
Он подошёл к своему юбилею с депрессивными мыслями и разочарованиями, с обрушением последней мечты и этапа жизни.
Ранее, в период активной деятельности, авангардист выбирал темы, где есть наивысший накал современных страстей и гримасы злободневных отношений. В его раскалённом сознании кипели мысли, он часто был взмылен; когда он бродил по улицам, от него шёл невидимый пар; прохожие, озабоченные своими, как ему казалось, мелкими бытовыми делами, шарахались от художника, как от прокажённого. Только иногда мелькал силуэт сутулого человека, возможно, живущего  похожими проблемами, но они никогда не пересекались.
Ведь каждая творческая личность, до болезненности амбициозная и самовлюблённая, редко сближается с себе подобным. Им необходимы только толпы обожателей и фанатов. А наличие трудностей и противников расценивается для них как необходимость — это их родная стихия. Ведь большая часть их творчества держится на противостоянии и борьбе с критиками и недоброжелателями.
Сейчас он верил, что его очередное арт-высказывание будет совершенно новым воплощением гениальной мысли, что оно точно соответствует велению времени и эмоциям художника. Он злорадно потирал руки, осознавая, что его активизм последовательно разлагает искусство и нарушает все обычные представления.
Художник мечтал сделать то, что никто не привык видеть, даже в обществе, шокированном работами Джона Кейджа, Марины Абрамович, Павленского и Мавроматти. Ему хотелось больше крови и шока, неподдельных эмоций и глаз, в которых бы читались вопросы и интерес к его личности.
Художник прибыл в Брюссель в выходные, снял скромный номер в дешёвом отеле и, не привлекая внимания, начал подготовку к акции. Столица европейского содружества бурлила: центральные улицы и площади были заполнены толпой митингующих и туристов. «Отлично! — подумал художник, вслушиваясь в гул людской массы, — чем больше народу, тем лучше для меня! И «журиков», наверное, набежало немало! Всё складывается как нельзя лучше!»
В понедельник, завтракая в тесной столовой отеля среди шумных и раскованных мигрантов, художник заметил, как у него слегка дрожат руки, покалывает в области сердца и наливаются тяжестью ноги. Да, давно он так не чувствовал себя, подумал он, даже когда участвовал в судебных заседаниях на Родине и за бугром. Тогда он воспринимал эти «судилища» с азартом — это были словно очередные вызовы для его мятежного характера, этакое своеобразное шоу, спектакль одного актёра. Ему нравилось быть в центре внимания СМИ, гражданских активистов и правозащитников. Но сейчас всё по-другому, возраст, что ли? Расслабился в свободном мире.
Когда-то художник занимался живописью, довольно активно выставлялся, имел приличную репутацию крепкого мастера. Но его неустанное желание выйти за рамки традиций и установок в искусстве толкало к экспериментам. Не всем это нравилось. Часть коллег и друзей увидели тревожные изменения. Они советовали ему остановиться. Такая живопись не приведёт ни к чему хорошему!
Как и всякого творческого человека, его мучили приступы сомнений в правильности выбранного пути. Но возрастающие амбиции и редкие похвалы зарубежных кураторов заставляли упорствовать. Он стал чаще выезжать на зарубежные выставки и биеннале, чтобы доказать востребованность своих произведений и опровергнуть обвинения в творческой неполноценности со стороны коллег и общественности. И карьера вполне складывалась, если бы не его беспокойная натура. Внезапно он осознал, что традиционные картины на холстах уже не имеют того воздействия, на которое он рассчитывал: нет того жаркого обсуждения, нет горячих глаз и общественного резонанса. Однажды, наблюдая за перформансом коллеги из Европы, художник почувствовал сильнейшее биение сердца и прилив горячей крови к голове. Вот то, чем он займётся! И сделает это намного лучше, креативнее, скандальнее! Его арт-акция ударит по самым сокровенным мыслям и разбудит спящее сознание соотечественников!
С тех пор жизнь его круто изменилась. Ушли из его жизни одни друзья, пришли другие, сменились, а потом вообще исчезли жёны, появились спонсоры из сомнительных политических групп. Ему это нравилось! Нравилось наблюдать, как громкое арт-высказывание комментируют все вокруг, нравилось быть в центре внимания прессы и активистов. И даже льстило приглашение в круг бизнесменов и чиновников, управляющих умами и действиями жителей не только его Родины, но и соседей.
За короткое время художник успел поработать на власть и на оппозицию, на сторонников защиты животных и религиозных сект. Но натура авангардиста была настолько чувствительной и мнительной, что вскоре он почувствовал, что им манипулируют, направляют его арт-акционизм в нужное им русло. Он разругался со своими спонсорами и остался один. Перед ним словно выросла стена, появились невидимые преграды, возник вакуум — бездушное пространство, сквозь которое он не мог пройти.
Однажды, уже в эмиграции, гуляя в одиночестве по ночным улицам европейского города, художник забрёл на мост. Он бросил взгляд вниз. Чёрный мрак скрывал вяло текущие волны, по ним прыгали и извивались, словно кровавые ручейки, красные ниточки уличного фонаря. Тёмные волны уносили и поглощали их. Художник смотрел на чернильную, движущуюся массу и не мог оторвать взора. Мрак реки словно притягивал его и манил. Вдруг ему захотелось откликнуться на этот призыв. Он наклонился. Неужели смерть — это лучшее решение для него? Из верхнего кармана рубашки выскользнула ручка и упала в невидимую реку. Всплеск подействовал на него отрезвляюще. Художник выпрямился. Нет, это слишком просто для такого авангардиста, как он. Если этому и суждено произойти, то не так тихо и незаметно!
Художник появился на Ла-Гранд-Плас, главной площади Брюсселя, к двенадцати часам. В этот день здесь митинговали ультраправые, левые, партия любителей пива и партия полоумных. Партия любви и интернет-партия соперничали по громкости с противниками ИИ, вегетарианской партией и партией красивых. Пиратская партия, сторонники ЛГБТ, экологи держались вместе с товарищами «за свободу Амбазонии», а сионисты, антисемиты, пропалестинцы и противники зоопарков яростно переругивались с коммунистами, маоистами и буддистами; только тхэквондисты и неопределившиеся, праздно гуляющие туристы, держались в стороне, равнодушно взирая на толпу.
Опытный мастер перформансов точно рассчитал время, когда спадёт первый запал митингующих, иссякнет словарный запас спикеров всех мастей, а журналисты начнут скучать, подумывая выключить камеры и микрофоны. Заприметив подиум, откуда идёт звуковое сопровождение митинга, он уверенно шагнул туда.
Вдруг наступила тишина. Это был тот самый момент, когда даже в оживлённой толпе на миг воцарялась пауза. Одни закончили говорить, другие ещё не начали; одновременно замолкали уличные зазывалы, рекламные объявления, переставала греметь музыка и тарахтеть машины. Художник всё рассчитал. Он бегом вскочил по ступеням на высокий, трёхметровый подиум, где толкались спикеры, выхватил микрофон у уставшего техника, крикнул неожиданно низким голосом «Achtung! Attention!», схватил полотнище флага Евросоюза, висящее на железном наклонном флагштоке прямо над головами людей. Одним уверенным и натренированным движением обмотал его вокруг шеи и спрыгнул вниз, в самую гущу митингующих.
Никто ничего не понял. Спикеры, персонал, журналисты и полицейские замерли с разинутыми ртами, никто не сдвинулся с мест. Так уж было принято в толерантной Европе. Ни власти, ни граждане никогда не спешили вмешиваться, ведь их жизнь и поведение давно были регламентированы, упорядочены и ограничены законами. Всегда есть опасность, что вмешательство может быть расценено как посягательство на чью-то свободу и собственность.
Ткань под тяжестью грузного тела натянулась, затрещала, но выдержала, смертельным обручем скрученная вокруг шеи художника. Надёжный железный флагшток, произведённый Arcelor Mittal, накренился, словно гигантская рыболовная удочка, под воздействием огромной рыбы. Невероятное действие и абсурдность ситуации заставили людей, заполонивших площадь, замереть, застыть и устремить свои взоры на последнюю скандальную акцию авангардиста.
Первыми спохватились находчивые фотографы популярных европейских изданий. Сотни камер защёлкали, замигали вспышками. Давно у художника не было столько зрителей, столько испуганных, ошарашенных и удивлённых глаз, столько искривлённых и раскрытых ртов, столько растерянных взмахов рук и невольных, отчаянных возгласов на десятках языков.
Именно этого авангардист хотел и ожидал. Он всё рассчитал, он хладнокровно подготовился, он давно изучил сущность людей, их жажду бесплатного зрелища, их склонность к подсматриванию за чужими страданиями и патологиями. Это была самая лучшая аудитория для художника. Теперь точно о нём заговорят! Прочтут его последнее послание-манифест, разосланное в СМИ. Его вспомнят! Начнут интересоваться его биографией, его творческим путём и непростой жизнью. Напишут много статей и арт-обзоров, а может, какой-нибудь искусствовед даже получит степень магистра или доктора, издав о нём научный труд, изучив своеобразный метод и язык художника.
Последняя мысль, мелькнувшая в сознании авангардиста, была довольно эгоистична, впрочем, вполне в его стиле. «Кто-то получит немалую выгоду из его акции, возможно, обогатится за его счёт». Так всегда было в его жизни.


P.S. Всякое совпадение случайно, все герои вымышлены