Спешить некуда

   Новый подход к раковине и одна тарелка вымыта. Справа от руки на столе стоит плоская тарелочка для вторых блюд с остатками муки от жарки рыбы. Муку высыпать жалко, а вдруг я ещё раз буду жарить рыбу. Так и стоит она уже который день.
Неделю назад в гостях у меня был сын и его бокал, а у него в моей квартире есть личный бокал, тоже стоит с недопитым чаем.
 Так у меня повелось с первых дней замужества: «У каждого должны быть свои личные кухонные и туалетные принадлежности!»

Эта болезнь ко мне пришла из бараков. Я до двадцати двух лет жила с мамой в бараке. Несколько лет с нами жил мамин племянник, сын старшей сестры и мой старший двоюродный брат. Его мать второй раз вышла замуж, а сын сначала не признавал отчима и до армии жил с тёткой, то есть с моей мамой и со мной.

Я даже замуж вышла в бараке и мой муж пришёл к нам в нашу маленькую келью. Хорошо, что мамин племянник к этому времени вернулся из армии, успел жениться, подружиться с отчимом и переехал жить к матери в частный дом. А мы с мамой остались жить в бараке. Если раньше мама спала на единственной кровати, а я — на раскладушке, то после моего замужества я с мужем стала спать на кровати, а мама — на раскладушке. Между кроватью и раскладушкой ногу нельзя было просунуть, поэтому по нужде  надо было терпеть до утра.

Теснота и жизнь нараспашку мне даже нравилась. В бараке было двадцать комнат и двадцать семей.  Вся жизнь проходила в длинном коридоре. В коридоре бегали дети, играли в домино и в карты мужики, стирали бельё в корытах и варили еду на керосинках женщины. Двери всегда были открыты. Вся жизнь была общая. Барак можно смело называть — Общежитием.

Но повзрослев, я стала любить частную жизнь, когда вокруг меня мои вещи, моя кухня, моя закрытая дверь и стираю я не в общем коридоре, а в своей ванной комнате. Поэтому я повесила в ванной пять полотенец: для мамы, потому что мы пятнадцать лет жили с ней в одной квартире, голубое в полосочку полотенце для мужа, чисто белое — для меня, чуть ниже муж прибил два маленьких крючочка в виде ромашки для дочери и в виде жучка — для сына. У каждого из них были свои полотенца, соответствующих расцветок: с цветочками — дочкино и с зайчиком для сына.
Тоже самое я придумала и на кухне. У каждого члена семьи свои тарелки, свои бокалы. Была одна чашка, которая называлась — больной. Больной чашкой пользовался тот, кто болел и больше никто.

Сейчас дети выросли, мамы не стало и мой муж умер. Живу я одна. Боль от этих утрат невыносима, настроения нет, сил нет, даже силы воли нет, чтобы вымыть посуду, среди которой всё-таки остались мои приоритеты: есть бокал для сына, бокалы, вилки, ложки, тарелки для внучек.

Полгода назад умер мой муж. Этого мало, чтобы прийти в себя, поэтому я не могу следить за собой и за домом. Посуда в раковине не моется неделями. Иногда я беру себя в руки и делаю подход к мойке. У сына и у дочери в квартирах есть посудомоечные машины, а у меня — нет. Мою посуду по-старинке — под струёй воды из-под крана.  Моя мама при этом всегда возмущалась: «Чтобы вымыть одну чайную ложку, ты выливаешь на неё ведро воды!»

Мама родилась в деревне, где воду приходилось качать из колодца, а потом, когда жили в бараке, носить её из колонки. В маленькой комнате барака у нас на столе всегда стояло ведро с водой, накрытое крышкой и рядом лежала кружка.

Мама мыла посуду в тазике, воду грела сначала на керогазе в коридоре, а потом мы купили электрическую плитку с открытой пружиной накаливания, которая раскалённой змейкой вилась по спирали.

Мама экономила воду, бережно относилась к хлебу, потому что перенесла блокаду Ленинграда и знала ему цену.
А я лила воду без умысла и бросала засохшую корочку хлеба в мусорное ведро, что очень огорчало маму. Она собирала после нас все крошки, мочила их и выносила во двор голубям. Её во дворе наших пятиэтажек так и называли: Катя - Голубка.

Сейчас я осталась одна в своей квартире. Боль от утрат такая сильная, что каждый подход к раковине вызывает почти физическую боль.

Раньше, когда муж был жив, я летала, как ласточка, по квартире, следила, чтобы посуда была чистой, чтобы муж сидел в выстиранной рубашке, в чистых носках и трико на диване, жила в заботах. А сейчас о ком заботиться? Вот и лежит посуда в раковине, ждёт моего внимания.

Вчера заходил сын, ел окрошку, пил чай. Теперь его тарелка и его бокал лежат рядом с плоской тарелкой с мукой. С большим усилием я вымыла его бокал и поставила на сушилку в посудный шкаф.

Это первое событие сегодняшнего дня.
Второй подход к раковине я сделаю потом, когда появятся новые силы. Два дня назад заходила внучка, покушала суп и сосиски. Её тарелка до сих пор не вымыта, а ковшик, в котором я варила соски, всё ещё пахнет сосисками. Рядом с ним на разделочном столе стоит большая стеклянная чаша, куда я резала овощи для окрошки.
В мусорном ведре уже прокисли картофельные очистки, остатки от лука, колбасы, яичная скорлупа.
Такого не было никогда. Даже в бараке мы выносили помойное ведро каждый день, потому что туалет был на улице и общий на весь район бараков. Зимой на ночь мы заносили ведро в комнату, не бежать же ночью в мороз на улицу, особенно, детям. Вот поэтому утром все жители барака первым делом выносили помои в помойные ямы тоже общие на весь район бараков. А бараков было много, около двадцати каменных и ещё были деревянные бараки, они стояли в стороне от наших. Над мусорными ямами летом витал рой огромных зелёных муж, а в глубине — кишели белые черви, поедая наши отходы.

Сейчас я живу одна в комфортабельной квартире, но тело болит так, что нет сил вынести мусорное ведро, хотя в современных мусорках идеальная чистота.  Для них построены специальные будки, куда вход исключительно по кодовому набору, свет включается автоматически. Внутри стоят разноцветные баки для раздельного мусора. Теперь я никогда не брошу стеклянную бутылку в общую кучу. Для стекла стоит особый бак, на котором так и написано: «Стекло». И так для всех отходов.

Жить бы да радоваться, но силы не те. Радости от того, что проснулась утром, нет. По утрам я говорила любимому мужу:
- Солнышко моё, просыпайся, мне без тебя темно и холодно!
Такие у нас были любовные игры до самой старости, а теперь моё солнышко померкло и как мне жить в душевной темноте и в холоде?

- Надо подойти к раковине и вымыть салатницу от позавчерашнего салата, который уже пропах прокисшей сметаной. — говорю я себе вслух, чтобы услышать себя, подхожу и вижу, что остатки огурцов и помидор присохли в стенкам. Залила салатницу водой.
- Пусть отмокает.

Вернулась на диван и легла, обнимая подушку, на которой мой муж любил днём прикорнуть.

Не помню, сколько я лежала, но вспомнив, что салатница отмокает, пошла на кухню, вымыла салатницу и даже внучкин бокал. Это событие для сегодняшнего дня. Всё остальное вымою или вечером, или, даст Бог, завтра утром. Дети бы помогли, но им некогда, а мне спешить некуда.