Вечер в Ницце

Вечер в Ницце
(почти фантастический рассказ)

Вечер в Ницце наступал постепенно...
Сначала он долго примерялся к городу, ложился прозрачной синевой на крыши, на пальмы, на белые корпуса санатория «Лазурный Интернационал», на старые виллы, где прежде, как сообщала мемориальная табличка, отдыхали банкиры, князья, авантюристы и прочие исторически преодолённые категории граждан.

Теперь в этих виллах размещались читальные залы, лаборатории мягкого климата, клуб дружбы народов и детская астрономическая станция имени Камиля Фламмариона, переименованная после объединения Европы в станцию имени Фламмариона, Циолковского и неизвестного радиолюбителя из Марселя, первым поймавшего отражённый сигнал от советского лунного ретранслятора.

Игорь сидел на балконе семейного номера и спокойно, расслабленно смотрел на море…

Море было безупречно. Оно вело себя так, как море должно вести себя в развитом социализме: держало мерный ритм, пахло солью, принимало лунный свет ровно и спокойно.

Его берег принадлежал всем, как воздух, как библиотека, как утренний гимнастический комплекс на террасе.

На столике стоял чайник с грузинским чаем, блюдо с персиками из Провансальской агрокоммуны, сыр из Альпийского кооператива и тонкая вазочка с крымской лавандой.

Всё это было красиво, разумно и немного неправдоподобно, как всегда бывает с хорошо организованной жизнью.

Игорь протянул руку к папке, но Станислава, не поднимая глаз от своего блокнота, сказала:

- Не трогай.
- Я только посмотрю один чертёж.
- Ты уже смотрел один чертёж после завтрака, потом один чертёж после купания, потом один чертёж перед экскурсией в музей античного рыболовства. Если ты сейчас снова посмотришь один чертёж, Луна решит, что без тебя она сорвётся с орбиты.

Игорь вздохнул...

- Иногда у меня есть основания так думать.
- Вот видишь, - сказала Станислава. - Типичное поведение инженера космической отрасли: сначала вы запускаете человечество в космос, потом начинаете подозревать, что человечество без вас упадёт обратно.

Игорь улыбнулся. Он любил, когда жена говорила так. В её голосе было что-то от её любимой археологии: она умела аккуратно снимать верхние слои важности, пока под ними не обнаруживался смешной и довольно хрупкий человек...

Станислава сидела в плетёном кресле у открытой двери. На коленях у неё лежали образцы тканей: льняная, крапивная, конопляная, тонкая шерстяная, окрашенная корой, мареной и каким-то растением, название которого Игорь не запомнил, хотя Станислава объясняла ему трижды.

Она работала над проектом женской одежды по историческим образцам: не музейной реконструкции, а живой одежды для современных женщин, удобной, красивой, естественной, без химического блеска и без того странного духа победы над телом, которым, по её словам, страдала мода капиталистической эпохи.

- У нас сегодня на семинаре спорили, - сказала она. - Можно ли считать платье технологией?
- Конечно, можно, - сказал Игорь. - Всё, что изменяет условия взаимодействия человека со средой, является технологией.
- Вот поэтому тебя нельзя пускать на этнографические семинары. Через десять минут ты объявишь сарафан инженерной системой с переменной аэродинамикой.
- А разве нет?

Станислава посмотрела на него поверх рабочих очков виртуальной коррекции узора.

- Иногда мне кажется, что ты женился на мне только ради доступа к древним технологиям...

- Нет, - сказал Игорь. - Ради доступа к древней мудрости.
- Не знаю, что лучше...

В комнату вошёл сын Василий, худой, долговязый, почти взрослый, но ещё с той подростковой нескладностью, которую любой общественный строй обязан терпеливо пережидать, потому что она относится, видимо, к фундаментальным законам Вселенной.

Он нёс под мышкой учебник «Введение в радиофизику галактик» и тарелку с виноградом.

- Пап, - сказал он, - а правда, что на лунной базе скоро будут ставить интерферометр на обратной стороне?
- Правда.
- А почему не сразу три?

- Потому что даже при развитом социализме алюминий нужно добыть, выплавить, доставить, смонтировать и по возможности не уронить на голову начальнику смены.

- Но если это сделают роботы?
- Роботы тоже любят, когда им есть из чего строить...

Василий сел на край балконной двери и задумался. Он вообще часто думал с таким видом, будто уже поступил в колледж астрономии, успешно окончил его, улетел к ближайшей звезде и теперь вежливо терпит разговоры землян.

- А если галактики говорят? - спросил он.
- В каком смысле?
- Ну, мы считаем, что они излучают естественно: радиошумы, пульсары, облака водорода. А если это речь, просто очень медленная? Такая большая речь, что мы принимаем её за фон.

Игорь посмотрел на сына внимательно.

- Это хорошая мысль. Пока сырая, но хорошая.

- В колледже за сырые мысли ругают?
- В плохом колледже ругают. В хорошем просят уточнить, как ты собираешься сделать их проверяемыми.
- А в очень хорошем?
- В очень хорошем дают тебе лабораторию и говорят: «Товарищ Василий, постарайтесь сохранить Солнечную систему в рабочем состоянии».

Василий удовлетворённо кивнул. Видимо, такой вариант его устраивал.

Из коридора донёсся голос дочери Маши:
- Кто это тут сохраняет Солнечную систему без меня?

Она вошла с мокрыми волосами, в лёгкой белой рубашке и с планшетом под мышкой.

Маша училась в Университете Социализма на факультете Природных Ресурсов и уже обладала тем особым студенческим выражением лица, при котором человек одновременно любит всё живое и готов немедленно составить на него строгий межреспубликанский отчёт.

- Мы пока только обсуждаем, - сказал Игорь.
- Тогда ладно. Я принесла новости.
- Опять про водоросли? - спросил Василий.
- Не «опять», а «снова».
И не просто водоросли, а программу восстановления Средиземноморских подводных лугов.
Между прочим, твои галактики могут подождать, а кислород нужен сейчас.

- Галактики тоже производят элементы.

- Очень мило с их стороны. Но салат на ужин из них пока не делают.
- Из некоторых туманностей, - сказал Василий, - при должной технологии...

- Стоп, - сказала Станислава. - В этой семье туманности на ужин подаваться не будут. Я против.

Все засмеялись.

Внизу, в саду санатория, начинался вечерний концерт. Болгарский квартет играл что-то тихое, струнное, похожее одновременно на народную песню и на воспоминание о будущем.

По дорожке шли отдыхающие: польские учителя, испанские врачи, немецкие металлурги, французские виноградари, советские геологи из Сибири, две пожилые женщины из Неаполя, всю неделю спорившие с инструктором по дыхательной гимнастике о том, имеет ли право дыхание быть таким медленным.

На фасаде главного корпуса светились слова:

"Отдых есть форма восстановления сил для радостного труда".

Игорь каждый раз, проходя мимо, мысленно добавлял: «А также для тихого сопротивления рутинной служебной переписке».

- Ты когда улетаешь? - спросила Маша отца.

- Через десять дней на Байконур, потом на орбитальную станцию. Потом, если медицинская комиссия признает меня достаточно пригодным, на Луну.

- Смешно, - сказала Станислава. - У тебя уже двадцать лет находят только повышенное чувство ответственности и пониженное чувство отдыха. Все остальное в порядке.

- Это профессиональное.

- Это семейное, - сказала Маша. - Я сегодня читала по истории Европы. После войны вся Европа тоже решила, что теперь она за всё отвечает: за мир, за хлеб, за фабрики, за колонии, которых больше нет, за моря, за языки, за память, за будущее.
Может быть, поэтому у нас такие длинные заседания.

- Длинные заседания, - сказал Игорь, - это плата за короткие и не состоявшиеся войны...

Сказал он это спокойно, но все на мгновение замолчали.

В их мире война закончилась у Атлантики. Красная Армия дошла до края Европы, потому что с другого края никто не пришёл.

Историки потом писали об этом сдержанно: «Западные союзники отложили высадку на континенте до политически безопасного момента».
Старики говорили проще: «Не решились». Иногда говорили еще проще, но этот язык уже вышел из употребления...

А потом началась долгая работа, куда менее кинематографичная, чем штурм городов: советы, коммуны, национализация, суды над коллаборационистами, отмена монархий, ликвидация нищеты, общий хлебный план, восстановление портов, школ, больниц, дорог.

Европа стала социалистической постепенно. Она сперва сопротивлялась, потом спорила, потом привыкала, потом внезапно обнаружила, что дети, выросшие без безработицы и страха выселения, думают иначе. Не правильнее и не святее, просто свободнее от некоторых древних ужасов.

И всё же иногда по вечерам Игорю казалось, что под ровным светом санаторных ламп ещё лежит что-то старое. Не зло, скорее память о другом варианте, о мире, который не случился, но почему-то продолжал отбрасывать тень.

- Пап, - тихо спросил Василий, - а ты думаешь, бывают вероятностные остатки истории?

Игорь нахмурился.
- Что ты имеешь в виду?

- Ну, как в физике. Если событие могло произойти, но не произошло, оно всё равно где-то учитывается: в формулах, в амплитудах.

Может быть, с историей так же? Например, была вероятность, что Европа станет другой: разделённой, богатой в одном месте и бедной в другом, с военными базами, рекламой, частными пляжами, платными больницами. Эта вероятность не реализовалась. Но она же была.

Маша фыркнула.

- Ты слишком много читаешь космогонической философии.

- А ты слишком мало смотришь на звёзды.

- Я смотрю на почву. Она честнее.

- Почва тоже врёт. В ней всё перемешано.

- Она хранит память!

Станислава подняла руку, как школьница… или учительница.

- Вот здесь Маша права. Земля хранит. Но говорит она редко и не простыми словами. Поэтому археолог и этнограф нужны обществу не меньше, чем инженер космической отрасли.

- Больше, - сказала Маша.

- Сравнимо, - сказал Игорь...

- Меньше, - сказал Василий, но сразу спрятался за учебник.

Станислава взяла со стола кусочек ткани, тёмно-синий, почти ночной.
- Сегодня я держала в руках фрагмент женской туники из раскопок под Арлем. Простая вещь: лён, ручное крашение, следы починки. Ей почти две тысячи лет.

И я вдруг подумала: женщина, которая её носила, тоже жила в огромной системе, которую считала вечной. Империя, дороги, законы, налоги, боги, рынки. А потом всё это стало слоем земли. А ткань осталась.

- Намекаешь, что развитой социализм тоже станет слоем земли? - спросил Игорь.

- Я намекаю, что любая система должна помнить: человек важнее системы. Даже самой справедливой.

Внизу зааплодировали. Болгарский квартет закончил пьесу. На несколько секунд стало слышно море.

И тут настенный информатор, до этого мирно показывавший температуру воды, расписание экскурсий и нормы потребления абрикосов на душу отдыхающего, тихо щёлкнул и произнёс:

- Внимание. Поступило персональное сообщение для инженера Игоря Павловича. Приоритет: лунный. Срочность: нормальная.

- Срочность нормальная? - спросила Маша. – Это… что-то новое.

- Это когда начальство уже волнуется, но ещё стесняется испортить человеку отпуск, - объяснил Игорь.

Он подошёл к информатору. На экране появилось лицо его коллеги, бледное и немного счастливое.

- Игорь, извини. Мы получили данные с автоматической станции на обратной стороне. Там, под реголитом, структура.
Не наша - не метеоритная - не геологическая. Правильная.
Слишком правильная. Комиссия собирается завтра. Тебя просят подключиться.

- Насколько правильная? - спросил Игорь.

Коллега помолчал.

- Как чертёж, который кто-то зарыл миллион лет назад, чтобы мы не нашли его слишком рано.

На балконе стало тихо.

Василий медленно опустил учебник.
Маша перестала есть виноград.
Станислава посмотрела сначала на Игоря, потом на тёмно-синий кусочек древней ткани у себя в руках.

- Вот видишь, - сказала она наконец. - Я же говорила: не трогай папку.

Игорь хотел ответить что-нибудь разумное, но не нашёлся.
Море внизу было всё таким же безупречным. Санаторий светился мягкими окнами.

В саду снова заиграла музыка. Люди гуляли, смеялись, говорили на десятках языков единой Европы, спорили о театре, климате, воспитании детей и качестве персиков.

А над ними, невидимая в вечернем небе, плыла Луна.

Теперь Игорь знал: она пустовала не всегда и не вся. Там уже были обитатели. И скоро она снова станет обитаемой.

Советские люди бережно, но уверенно, освоят не только Луну, но и другие планеты…