Кеша. Исповедь мёртвого хомяка

Меня зовут Кеша. Я хомяк. Я был хомяком. Теперь я — нечто среднее. Я не живой, но и не мёртвый. Я просто есть. И, честно говоря, мне это надоело.

Всё началось с того, что я умер. Это не было драматично. Я просто закрыл глаза и перестал дышать. Никаких белых коридоров, никаких голосов из ниоткуда. Просто тишина. Хорошая, правильная тишина, в которой не нужно никуда бежать.

Мне было полтора года. Для хомяка это много. Я прожил хорошую жизнь: колёсико, семечки, чистые опилки. Хозяин был добрым. Он менял воду, чистил клетку и иногда разговаривал со мной по вечерам. Я не понимал слов, но чувствовал, что он одинокий. В этом мы были похожи.

А потом я очнулся.

Я не понял, что случилось. Просто открыл глаза и увидел тот же стол, те же обои, тот же свет из окна. Всё было как раньше, но по-другому. Я не чувствовал запахов. Не слышал шуршания пакетов. И самое странное — я не чувствовал себя.

Я попытался вздохнуть — и не смог. Лёгкие не расширялись. Сердце не билось.

«Хм», — подумал я. Или не подумал, а просто понял. Я мёртв. Но я здесь.

Потом вошёл Женя. Он посмотрел на меня, и его глаза стали большими и круглыми.

— Что за… — сказал он.

Я хотел сказать: «Я же умер, идиот. Что теперь будет?». Но вместо слов он услышал тихий, писклявый голос прямо у себя в голове. Я сам удивился. Я не знал, что хомяки умеют разговаривать. Тем более мёртвые.

«Женя, я здесь», — сказал я мысленно.

Он отшатнулся.

— Ты говоришь?

«Я не говорю. Ты слышишь. Это твоя проблема».

Он долго сидел и смотрел на меня. Потом заплакал. Я сидел и смотрел в стену. Плакать я не мог. У меня не было слёз. Я был сухим, как старый лист.

Он попытался меня накормить. Насыпал семечек. Я не хотел есть. Я вообще ничего не хотел. Он почесал меня за ухом. Я не чувствовал. Он посадил меня в колесо. Я не побежал.

— Ты не хочешь бегать? — спросил он.

«Я не хочу ничего, Женя. Я мёртв. Отпусти меня».

— Я не могу, — сказал он. — Ты — мой друг.

Я хотел сказать: «Я не друг. Я — твоя боль. Твоя ошибка». Но я промолчал. Потому что хомяки не умеют кричать.

Я сидел на столе и смотрел на стену дни, недели, месяцы. Я перестал считать. Время для меня остановилось. Я видел, как Женя уходит на работу, как возвращается, как ест, как плачет по ночам. Я видел, как он тоскует. И я тосковал вместе с ним. Но по-другому. Я тосковал по тишине, по покою, по тому, чтобы меня наконец оставили в покое.

Потом появилась бабушка.

Я не знаю, как она попала в квартиру. Я просто однажды увидел её на диване. Она вязала шарф. Очень длинный. И ворчала на Женю.

— Внучек, у тебя в холодильнике мыши повесились, — говорила она. — Это не еда. Это надругательство.

Женя пытался объяснить, что она умерла два года назад. Она не слушала. Она требовала борщ.

«Бабушка», — подумал я. — «Ты тоже воскресла?»

Она не слышала меня. Она была занята. Она жаловалась на жизнь, критиковала Женю и иногда требовала, чтобы он женился.

— У тебя девушки нет? — спрашивала она. — А кто виноват? Я в твоём возрасте уже замужем была, а ты всё в хомяков своих.

Я сидел на столе и смотрел на них. Два мертвеца и один живой, который страдал от нас обоих. Это было смешно. И грустно. Но смешно — тоже.

Однажды Женя ушёл в клуб.

Я не знаю, что такое «клуб некромантов». Но когда он вернулся, он был другим. Он стал спокойнее. Он перестал плакать по ночам. Он перестал кормить меня семечками. Он просто смотрел на меня, как на старого друга, с которым уже попрощался.

«Ты отпускаешь меня?» — спросил я мысленно.

— Учусь, — ответил он.

Это было хорошо. Это было правильно.

Потом он пошёл на кладбище. Я не знаю, что он там делал. Но когда он вернулся, в его глазах не было боли. Только лёгкая грусть.

Ночью я почувствовал, что моё тело становится легче. Я перестал чувствовать стол под лапами. Я больше не чувствовал жары и холода. Я просто плыл, как пушинка, в тёплой пустоте.

Я знал: это конец. И я был рад.

Когда я открыл глаза, я снова был в той тёмной ямке. Рядом — корни фикуса. Вокруг — тишина. Никакого Жени. Никаких семечек. Только мой покой.

Где-то над землёй раздался голос Жени:

— Спасибо тебе, Кеша. За то, что ты был рядом.

Я хотел сказать: «Я не был рядом. Я был твоей болью. Но теперь я свободен». Но я промолчал. Потому что хомяки всё-таки не умеют говорить.

И теперь я просто лежу в земле и слушаю тишину. Иногда мне кажется, что я слышу, как Женя говорит с кем-то. С бабушкой. С новыми друзьями. С теми, кто тоже учится отпускать.

Я улыбаюсь. Хотя у хомяков улыбка не получается.

Но я улыбаюсь мысленно. Потому что я наконец-то там, где должен быть.

В земле. В покое. В тишине.

А Женя научился отпускать. И это — моя самая большая победа.