Три стука 2

Она не закричала. Не потому что не было страшно — а потому что крик будто не вписывался в эту квартиру, в этот ровный свет ночника, в привычную тень от вешалки, которая теперь лежала на полу как-то слишком остро, будто у неё появились новые углы.

Вместо крика она сделала самое обычное: пошла на кухню, налила стакан воды. Руки дрожали, но она специально двигалась медленно, будто если делать всё как всегда — мир снова станет правильным. Вода в стакане чуть рябила, и в этой ряби мелькало что-то чужое, как будто отражение не поспевало за реальностью.

Потом она достала телефон.

Сначала сфотографировала Сашу. Просто чтобы было доказательство: вот он, лежит, глаза открыты, но не моргают. На фото в галерее он выглядел… нормальным. Слишком нормальным. Как на постановочном снимке, где человек старательно делает вид, что он живой. Она посмотрела на экран, потом на него — и поняла: на фото у него были тёплые глаза. В жизни — нет.

Тогда она решила ставить метки.

Взяла красный маркер и аккуратно, чтобы не разбудить (хотя какой тут сон), нарисовала крошечную точку на его запястье — там, где проступала вена, которую она столько раз касалась, когда хотела убедиться, что он рядом. Потом ещё одну — на спинке кровати, в углу, где дерево чуть потемнело от времени. И ещё одну — на дверце шкафа. Маленькие, незаметные, как тайный язык, понятный только ей.

А потом она стала ждать утра.

Но утро не принесло облегчения.

Когда рассвело, она первым делом проверила метки. Точка на запястье Саши исчезла. Не стёрлась — её не было, будто её никогда и не рисовали. Точка на спинке кровати осталась. А вот на дверце шкафа появилась вторая — точно такая же, но чуть ниже, будто кто-то ночью тихо подошёл и добавил её, чтобы поиграть в эту игру.

И тогда она заметила ещё одну вещь: тени.

В квартире всегда было понятно, откуда падает свет: из окна, от лампы, от ночника. Тени ложились правильно, послушно. А теперь они будто жили своей жизнью. Тень от чашки на столе не совпадала с углом падения света. Тень от стула была длиннее, чем положено, и на конце у неё дрожало что-то вроде рваного края, как у обгоревшей бумаги.

Она подошла к зеркалу в прихожей.

Собственное отражение посмотрело на неё спокойно. Слишком спокойно. И только в глазах была та самая дрожь, которую она не могла спрятать. Она подняла руку — отражение подняло тоже. Но на долю секунды позже. Совсем чуть-чуть, как если бы кто-то в другом конце комнаты нажал кнопку «воспроизвести» с небольшой задержкой.

«Это не я, — подумала она вдруг с ледяной ясностью. — Это квартира делает меня чужой».

Саша всё так же лежал в спальне. Она не решалась туда заходить, но и уйти не могла. Вместо этого она стала собирать улики: сфотографировала тени, записала время, когда исчезали метки, положила в карман маленький брелок-фонарик, будто он мог быть щитом.

И тут снова раздался звук.

Три коротких стука.

На этот раз не из прихожей. Из спальни.

Будто кто-то стучал изнутри по стене, рядом с кроватью. Или по изголовью. Или… по самому Саше.

Она застыла посреди коридора, сжимая в руке фонарик, и вдруг поняла одну самую страшную вещь: она больше не пыталась доказать себе, что ей всё кажется. Она собирала улики, потому что уже знала — это правда. И теперь вопрос был не в том, «случается ли это», а в том, «что оно хочет от неё».