Три стука 3

Три коротких стука из спальни ударили по тишине, как молоточки по стеклу. Она не двинулась. Не потому что не было страшно — а потому что любое движение теперь казалось опасным, будто от резкого шага квартира могла треснуть, и из трещины полезет то, что пряталось за привычными стенами.

Она стояла в коридоре, сжимая брелок;фонарик, и вдруг заметила, что часы на стене перестали тикать. Не просто остановились — а будто забыли, как это делать. Стрелки застыли на 03:17. Она моргнула, посмотрела снова — и поняла, что это не её часы. Её показывали 03:02. А эти… эти висели на том же месте, но были другими: чуть темнее, с царапиной на стекле, которой раньше не было. И самое жуткое — они показывали то самое время, когда она впервые проснулась от холода.

Тогда она решилась. Не бежать, не кричать, а идти медленно, шаг за шагом, как будто каждый шаг — это щит.

В спальне было темно, но не так, как бывает, когда гаснет свет. Это была густая, плотная темнота, которая не просто поглощала свет, а будто его ела. Ночник горел, но его свет не дотягивался до кровати — он обрывался в полуметре от неё, как упирался в невидимую стену.

Саша сидел на краю кровати. Не лежал. Сидел, опустив голову, так что лицо оставалось в тени.

— Саша, — прошептала она, и слово вышло сухим, как будто воздух в комнате высосал из него все чувства. — Что это за стук?

Он не поднял головы. Но пальцы его чуть шевельнулись, будто он хотел что;то сказать, но не мог подобрать язык, на котором теперь умел говорить.

И тут она увидела это.

На стене за ним тень. Только это была не его тень. У неё были плечи шире, чем у Саши, и голова чуть наклонена, как у хищной птицы. И она двигалась. Не вслед за ним, а сама по себе — медленно покачивалась, будто прислушивалась.

А потом тень подняла руку. Не человеческую. Пальцы были длинными, изогнутыми, как сухие ветки. И эта рука медленно указала на дверь.

В ту же секунду в прихожей снова прозвучали три коротких стука.

Теперь она поняла: стучали не в дверь. Стучали изнутри стены. Как будто кто;то стоял по ту сторону кирпичей и считал: раз, два, три. И ждал, когда ему откроют.

Она попятилась, не сводя глаз с тени, и наткнулась спиной на шкаф. От удара дверца чуть приоткрылась, и изнутри пахнуло не одеждой, а сыростью и старым деревом — так пахнет в заброшенных домах, где давно никто не живёт.

Из щели что;то выпало.

Конверт. Пожелтевший, с её именем, написанным почерком Саши. Только она никогда не видела этого почерка: буквы были острые, ломаные, будто их выцарапывали.

Дрожащими пальцами она надорвала конверт. Внутри лежал сложенный лист и маленькая фотография. На фото — тот самый городок, куда он уехал в командировку. Узкая улица, покосившиеся дома, и в центре — один дом, который выделялся: слишком ровный, слишком чёрный, будто его вынули из другого мира. А на обороте фотографии карандашом было выведено: «Не ищи меня там. Я уже не тот, кто уезжал».

И ниже — ещё одна строчка, будто дописанная позже, другим почерком, дрожащим, почти неразборчивым: «Они считают до трёх. И когда досчитают, дверь откроется сама».

Она подняла глаза от записки — и увидела, что тень на стене теперь стоит не за Сашей, а рядом с ним. И Саша всё так же не поднимал головы, но плечи его дрожали, как будто он сдерживал крик, который не мог вырваться наружу.

Стук раздался снова.

Только теперь не три удара.

Четыре.