Бабушка-шептунья

В отчётной таблице было слишком много красного.
Марина уже минут двадцать смотрела на экран и не двигалась: на мониторе висела сводка по аварийным заявкам за месяц - адреса, подъезды, стояки, подвалы, лифты, крыши, сроки устранения, ответственные, жалобы жильцов, повторные обращения, задолженности, пометки начальника, - и красные ячейки расползались по листу, как сыпь: просрочено, повторно, не закрыто, требует акта, нет доступа, нет подрядчика, жалоба в администрацию, жалоба в прокуратуру, жалоба в жилищную инспекцию.
В нормальном состоянии она воспринимала таблицу как работу, неприятную, но понятную. Каждая строка была маленькой технической задачей: где-то течёт крыша, где-то стоит лифт, где-то в подвале вода, где-то старшая по дому третий день требует заменить лампу, хотя лампу уже заменили, просто её выбили подростки. Но сегодня таблица перестала быть таблицей - она стала картой чужого распада, который почему-то записали на неё.
Марина работала в управляющей компании «Городской контур» специалистом отдела эксплуатации. Должность звучала нейтрально и технически, но фактически означала, что на неё стекались все проблемы городского хозяйства: злые звонки жильцов, просроченные заявки, подрядчики, которые «завтра точно выйдут», начальник, который требовал закрывать то, что физически не было сделано, аварийная служба, которая перекладывала ответственность, и городская администрация, которая раз в месяц просила красивые цифры.
На часах было 19:43, рабочий день закончился около двух часов назад, а в офисе оставались только она, уборщица где-то в коридоре и начальник, который сидел в своём кабинете за стеклянной перегородкой и делал вид, что работает, хотя Марина знала: он ждёт, пока она доделает отчёт, чтобы утром отправить его от своего имени.
В мессенджере мигнуло новое сообщение.
«Марина, отчёт сегодня будет или мне самому всё делать?»
Отправитель: Сергей Викторович.
Она посмотрела через стекло: Сергей Викторович сидел в кресле, откинувшись назад, и смотрел в телефон. Ему было около сорока пяти, он носил дорогие рубашки, любил говорить «мы команда» и никогда не брал на себя ни одной ошибки команды: если заявка закрывалась вовремя, он докладывал «мы отработали», если срывалась - писал «Марина не проконтролировала». За последние три месяца он приспособился произносить её имя так, будто это не имя, а пункт в списке недочётов.
Она набрала: «Будет через 20 минут».
Стерла.
Набрала: «Я уже отправляла подрядчикам уточнения, жду ответы».
Стерла.
В итоге написала: «Доделываю».
Ответ пришёл сразу:
«Ты всегда доделываешь. Работать надо быстрее».
Марина закрыла чат и снова посмотрела на таблицу: в строке 148 значились дом 17, корпус 2, подъезд 3, запах из подвала и повторная жалоба; в строке 149 - следы сырости на первом этаже по тому же адресу; в строке 150 - ещё одно обращение жителей, жаловавшихся на «шорохи в стенах». Она машинально поставила пометку: «Передано подрядчику. Проверить вентиляцию и подвал», а потом задержала взгляд на последней формулировке.
Шорохи в стенах.
Жильцы писали всякое: в старых домах стены шуршали постоянно - мыши, трубы, воздух, соседи, мусоропровод, усадка, фантазия. Но в последнее время таких заявок стало больше: шорохи, запах сырой крупы, низкие звуки в стояке, детский страх перед лестницей, миски на площадке, просьба старшей по дому проверить, «нет ли в стене пустоты». Марина обычно не вчитывалась в такие жалобы и распределяла их по категориям - сантехника, вентиляция, дезинсекция, текущий ремонт, - потому что вникать в каждое обращение значило сойти с ума раньше жильцов.
Телефон завибрировал.
На экране: «Андрей».
Она несколько секунд смотрела на имя, прежде чем ответить.
- Да.
- Ты ещё на работе? - спросил он.
Голос у него был усталый и холодный; если бы Андрей злился, ей было бы проще отвечать.
- Да. Отчёт закрываю.
- Сколько их у тебя ещё?
- Много...
- Марин, нам надо поговорить.
Она закрыла глаза и потёрла переносицу.
- Сейчас?
- А когда? Ты домой приходишь после десяти, падаешь, утром опять убегаешь. Я тебе уже неделю пытаюсь сказать.
В стекле монитора она увидела своё отражение: бледное лицо, волосы, убранные кое-как, красные глаза. Ей было двадцать семь, но в такие вечера она выглядела так, будто городское хозяйство не обслуживало дома, а медленно снимало годы с её лица.
- Говори, - сказала она.
Андрей помолчал.
- Я думаю, нам надо сделать паузу.
Слова были ожидаемыми и не ударили сразу: она увидела их заранее, как красные ячейки в таблице - просрочено, не закрыто, требует акта.
- Понятно.
- Не говори так.
- А как говорить?
- Нормально. Я не хочу ругаться.
- Ты хочешь сделать паузу.
- Да. Потому что мы уже не вместе, Марин. Мы просто иногда ночуем в одной квартире. Точнее, я иногда у тебя, когда ты не на работе. Ты всё время на нервах. Тебе всё время плохо. Я прихожу - ты либо плачешь, либо молчишь, либо открываешь ноутбук. Я тоже не железный.
Она посмотрела на таблицу: дом 22, подъезд 1, нет горячей воды в двух квартирах; дом 9, лифт не работает третий день; дом 17, шорохи в стенах.
- Хорошо, - сказала она.
- Что хорошо?
- Делай паузу.
- Марин…
- Мне сейчас правда некогда.
Она сбросила звонок.
Секунд десять телефон лежал тихо, потом пришло сообщение от хозяина квартиры.
«Марина, добрый вечер. Напоминаю, с нового месяца аренда будет 38, как обсуждали. Если не устраивает, давайте решать заранее, желающие есть».
Они ничего не обсуждали: месяц назад аренда была тридцать две тысячи, потом хозяин сказал, что «рынок вырос», «коммуналка выросла», «все поднимают», «вы же понимаете»; она ответила, что подумает, а он решил считать это согласием.
Марина набрала: «Я не смогу 38».
Ответ пришёл через минуту:
«Тогда освобождайте до 25-го. Без обид, мне тоже надо жить».
Она посмотрела на дату: до 25-го оставалось девять дней.
В кабинете Сергей Викторович встал, вышел к ней и остановился за спиной. Она не обернулась, но почувствовала запах его парфюма - густой, сладковатый, слишком дорогой для этого офиса с пластиковыми перегородками и вечно забитым принтером.
- Ну что у нас? - спросил он.
«У нас»: когда плохо - «у тебя», когда надо подписать - «у нас».
- Почти готово.
Он наклонился к монитору.
- Почти - это не статус. Статус должен быть зелёный.
- Там часть заявок реально не закрыта.
- Значит, формулируй так, чтобы не было красного.
- Но жильцы повторно пишут.
- Марина, ты в управляющей компании работаешь или в институте благородных девиц? Повторно пишут все. Если мы будем каждую истерику в красный ставить, завтра будем объясняться в администрации.
Она молчала.
- Вот это что? - он ткнул пальцем в экран. - «Шорохи в стенах». Ты серьёзно? Мы теперь шорохи обслуживаем?
- Это повторная жалоба. Там ещё запах из подвала.
- Запах - подрядчику. Шорохи - психиатру. Закрыть.
- Нужен акт осмотра.
- Напиши: «Проведена первичная проверка, признаков аварийной ситуации не выявлено». Всё. Закрыть.
- Проверки же не было.
Он выпрямился.
- Ты меня услышала?
Марина наконец обернулась.
- Да.
- Тогда не спорь.
Он задержал на ней взгляд, и в этом взгляде было всё: её задержка на работе, её зависимость от зарплаты, её испытательный срок на новой должности, его право одним письмом сделать её виноватой за любое число красных ячеек. Потом он сказал уже мягче:
- Я понимаю, ты устала. Все устали. Но если ты не тянешь, скажи сразу. Я найду человека, который будет тянуть.
Она кивнула.
- Доделаю.
- До девяти отправь мне.
Он ушёл.
Марина сидела неподвижно: в горле стоял ком, но плакать при нём она не стала бы ни за что. Подождав, пока дверь его кабинета закроется, она открыла строку с шорохами в стенах и машинально начала менять формулировку.
«Проведена первичная проверка…»
Пальцы остановились.
Она вдруг представила себе жильца, который ночью слышит в стене что-то маленькое, живое, скребущее, звонит в управляющую компанию, пишет заявку и получает ответ: «Признаков аварийной ситуации не выявлено». Если в стене труба - это авария, если проводка - авария, если крысы - дезинсекция; но что делать, если человек на самом деле слышит не мышей?
Марина резко стёрла мысль вместе с фразой и написала, как требовал Сергей Викторович: «Передано подрядчику. Осмотр запланирован»; это была не ложь в чистом виде и не правда, а типовой язык выживания.
Отчёт она отправила в 20:57.
Сергей Викторович из кабинета написал: «Ок, завтра в 9 обсудим ошибки».
Спасибо, подумала она. Конечно, ошибки.
Когда она вышла из офиса, на улице уже стемнело: фонари давали грязно-жёлтый свет, асфальт у бордюров блестел после дневного дождя, у остановки стояли люди с одинаково пустыми лицами. Марина шла быстро, хотя домой теперь тоже не хотелось: там была квартира, которую через девять дней могли забрать, коробки с вещами, которые она не знала куда перевезти, и Андрей, который, возможно, уже мысленно вынес из их отношений свои последние вещи.
Автобус пришёл переполненный, и Марина ехала стоя, держась за липкий поручень и глядя в тёмное окно, где за её плечом мелькали чужие лица. На одной остановке вошла женщина с ребёнком; ребёнок плакал, мать шипела: «Замолчи, люди смотрят!» Марина отвернулась: этот плач раздражал её главным образом потому, что свой собственный она удерживала только усилием воли.
У подъезда она оказалась около десяти.
Дом был обычной старой девятиэтажкой: подъездная дверь закрывалась плохо, домофон иногда открывался от удара ладонью по корпусу. На первом этаже висело объявление: «Уважаемые жильцы! В связи с происшествием просьба не распространять слухи», а ниже кто-то маркером приписал: «А камеры когда поставите?»
Марина не знала подробностей происшествия, потому что в чате дома писали слишком много, и она читала поверху: кажется, у кого-то украли деньги, потом кто-то погиб. В старых домах трагедии быстро становились фоном: день обсуждают, потом живут дальше, пока следующая труба не прорвёт потолок.
Она поднялась на четвёртый этаж: лифт не работал, на дверях висела бумажка «Аварийная служба уведомлена», а на площадке у её квартиры стоял сосед из квартиры напротив - Никита, молодой парень, чуть младше её, с бледным лицом и усталыми глазами. После переезда она видела его несколько раз: здоровался, выносил мусор, однажды придержал дверь. В последние дни он выглядел всё хуже, но в этом доме многие выглядели плохо.
Он курил у приоткрытого окна на лестнице, хотя в подъезде курить было нельзя. Услышав шаги, обернулся.
- Поздно вы.
Марина хотела просто кивнуть и пройти, но голос неожиданно дрогнул.
- Да. Работа.
Он посмотрел на неё внимательнее.
- С вами всё нормально?
Этот простой вопрос оказался ошибкой - не его, а её. Она могла ответить «да», открыть дверь и зайти, как взрослые люди, которые держат лицо до квартиры, а потом плачут в ванной, чтобы не слышали соседи; но сил на это уже не осталось.
- Нет, - сказала она.
Никита затушил сигарету о край банки, стоявшей на подоконнике.
- Понятно.
- Ничего вам не понятно.
Сказала она резко и тут же пожалела, но Никита не обиделся: только чуть отступил от окна, освобождая место на площадке.
- Может, и не понятно. Но видно.
Марина усмехнулась, но усмешка сразу сломалась; она отвернулась к стене, чтобы он не видел лицо, однако слёзы уже пошли, без красивого начала, как вода из прорванной трубы. Она закрыла рот рукой, но плечи всё равно затряслись.
Никита молчал.
Это было неожиданно правильно: он не стал говорить «ну что вы», «успокойтесь», «всё наладится», а просто стоял рядом и молчал, пока она пыталась собрать себя обратно.
- Извините, - сказала она наконец. - Я просто…
- Работа?
- И работа. И не только.
- Начальство?
Она кивнула.
- Начальник, квартира, парень. Всё сразу. Как по расписанию.
Никита посмотрел вниз, в тёмный пролёт лестницы, где между третьим и четвёртым этажом опять не горела лампочка.
- Бывает, - сказал он.
- Это вы сейчас так утешаете?
- Нет. Просто бывает.
Марина вытерла лицо рукавом. В другой ситуации ей стало бы стыдно, что она стоит в подъезде перед малознакомым соседом, размазанная, уставшая, с красными глазами, но сейчас всего случилось за день столько, что стыд не успевал.
- Я не знаю, что делать, - сказала она. - Правда не знаю. На работе меня сожрут. Квартиру, видимо, придётся искать срочно. Андрей… - она махнула рукой. - Да какая разница. Я всё делала нормально. Работала, терпела, платила, пыталась быть адекватной. И всё равно всё разваливается. Как будто надо было не нормально делать, а как-то иначе. Только я не знаю как.
Никита слушал внимательно и немного неловко, будто хотел помочь, но не знал, насколько далеко можно заходить в разговоре с соседкой, которая только что расплакалась на лестничной площадке.
- Есть одна бабушка, - сказал он наконец.
Марина моргнула.
- Что?
- В деревне Кривые Пруды. Прасковья Ильинична.
Она чуть не рассмеялась.
- Бабушка?
- Шептунья. Ну… знахарка. К ней ездят, когда совсем прижимает.
- Вы серьёзно?
- Да.
- Я вам говорю: начальник, аренда, отношения. А вы мне советуете бабку-знахарку?
- Обычные способы вы уже все пробовали?
Вместо ответа Марина вздохнула. Обычные способы: говорить с начальником - он и так знает; искать новую квартиру - денег нет; просить Андрея остаться - унижение; брать кредит - ещё одна петля; увольняться - некуда; терпеть - она уже терпит.
- И что она делает? - спросила Марина. - Заговаривает начальников?
Никита усмехнулся.
- Иногда.
- Вы сами к ней ездили?
Никита попытался затянуться, хотя сигарета была уже потушена; поняв это, он поморщился и выбросил окурок в банку.
- Нет.
- Тогда откуда знаете?
- Слышал.
- От кого?
Он помялся и ответил:
- Мне сказали ... знающие люди, которые сами к ней обращались.
Марина посмотрела на него внимательнее.
- Адрес дадите? - спросила она, сама удивившись.
Никита кивнул.
- Записывайте.
Она достала телефон: экран был треснут в углу, заряд - 9 процентов. Никита продиктовал маршрут - автобус до районного центра, потом маршрутка, потом пешком от остановки «Старый мост», дом с тёмной грушей за огородом, - и, когда она спросила, как зовут бабку полностью, запнулся на долю секунды.
- Прасковья Ильинична.
Марина убрала телефон в карман.
- Вы сами понимаете, как это звучит?
- Понимаю.
- И всё равно советуете?
- Да.
- Спасибо, наверное.
- Не за что.
Помолчав ещё с полминуты, он виновато улыбнулся, пожелал доброго вечера, развернулся и закрыл за собой дверь своей квартиры.
Марина осталась одна на площадке, сжимая телефон с записанным адресом. Слёзы уже высохли, оставив на лице стянутую солёную кожу; внизу было темно, в стене где-то за трубами прошла вода. Она открыла свою квартиру.
Внутри было холодно. На столе лежала неоплаченная квитанция, на ноутбуке мигал рабочий чат, на телефоне было новое сообщение от Андрея:
«Давай завтра спокойно поговорим».
Марина села на стул, не раздеваясь, и посмотрела на записанный адрес.
Кривые Пруды. Прасковья Ильинична.
Обычные способы, подумала она, действительно не работают.
Телефон погас. В тёмном экране отразилось её лицо, а за ним - окно, батарея, узкий кусок стены и старая труба в углу комнаты.
Утром Марина всё-таки пошла на работу: нельзя было просто исчезнуть. Если человек, который закрывает аварийные заявки, не приходит на работу, его собственная жизнь тут же превращается в аварийную заявку - звонки, сообщения, объяснительные, чужие раздражённые лица, отметка в табеле. Она проснулась в шесть сорок, хотя легла около двух; на кухне было зябко, в кружке с вечера стоял недопитый чай, на поверхности плавала тонкая пыльная плёнка.
Кривые Пруды. Прасковья Ильинична. Старый мост. Дом с тёмной грушей.
Ночью это звучало как бредовая подсказка уставшего соседа, утром - как плохой план, но всё-таки план. Марина не любила планы, которые не опираются на расписание, деньги и документы: они казались ей чем-то не серьёзным. Взрослая женщина пишет резюме, ищет квартиру, разговаривает с арендодателем, ставит границы начальнику, расстаётся с мужчиной без истерик и идёт дальше; но всё это требовало ресурсов, которых у неё не было. Денег, сил и времени не было, а злости на борьбу оставалось так мало: она уходила внутрь и там застаивалась, как вода в подвале.
На работе Сергей Викторович устроил разбор отчёта.
Сначала Сергей Викторович прошёл мимо её стола с кофе, не поздоровался, закрылся в кабинете и прислал сообщение: «Через 10 минут ко мне». За эти десять минут Марина успела открыть таблицу, проверить вчерашние правки, увидеть новые красные ячейки и понять, что ничего она уже не спасёт.
- Садись, - сказал он, когда она вошла.
Она села.
На его мониторе был открыт её отчёт, несколько строк выделены жёлтым.
- Марина, я не понимаю, что у тебя происходит.
Она молчала.
- Вот строка по дому 17. Я тебе вчера сказал: закрыть формулировку про шорохи. Ты оставила «осмотр запланирован». Кто будет осматривать шорохи?
- Там не только шорохи. Там запах из подвала и сырость.
- Сырость - это одно. Шорохи - другое. Жильцы пишут бред, а ты его легализуешь. Потом они приходят с этим в администрацию и говорят: «Сама управляющая компания признала проблему». Ты понимаешь последствия?
- Я понимаю, что если мы совсем не проверим, потом будет хуже.
- Хуже кому?
Она посмотрела на него.
Он усмехнулся.
- Не делай такое лицо. Ты не прокурор и не мать Тереза. Твоя задача - чтобы показатели не горели. Если что-то реально прорвало, сгорело или упало - занимаемся. Если кому-то кажется, что в стене кто-то живёт, - это не наша епархия.
- Ты меня слушаешь? - спросил Сергей Викторович.
- Конечно.
- У меня такое ощущение, что нет.
Он откинулся в кресле.
- Смотри. Я честно говорю. Ты умная, исполнительная, но последнее время у тебя всё валится из рук. Я не могу держать человека, который не тянет нагрузку.
- Сергей Викторович, я делаю всё, что в моих силах!
- По отчёту не видно.
Он снял очки, положил на стол и потёр глаза.
- Марина, ты или перестаёшь спорить и делаешь так, как требуется, или мы расстаёмся. Без скандала. Я найду другого специалиста, ты найдёшь место поспокойнее; эксплуатация, жильцы, аварийка и подрядчики подходят не каждому.
Она смотрела на его руки: ухоженные пальцы, дорогие часы, тонкая синяя жилка у запястья. Эти руки не открывали подвалы, не проверяли стояки, не печатали объяснительные до ночи, не таскали на себе чужие жалобы, но именно они сейчас спокойно передвигали её жизнь как ячейку в таблице: оставить, закрыть, заменить.
- Я всё исправлю, - сказала она.
Голос получился ровный.
- Надеюсь. До конца дня хочу чистую версию.
Она вышла из кабинета, села за стол и около часа механически правила формулировки. «Повторная жалоба» превращалась в «обращение находится в работе», «не выполнено» - в «выполнение перенесено в связи с необходимостью согласования», «шорохи в стенах» - в «дополнительная проверка не выявила признаков аварийности». Ложь была сухой и административной; такая ложь не пахла кровью, потому что давно пропахла канцелярией.
В обед Андрей прислал сообщение:
«Я заеду вечером, заберу зарядку и пару вещей. Поговорим?»
Марина ответила:
«Меня не будет».
«Куда ты?»
Она посмотрела на экран: написала «По делам», стёрла, написала «К врачу», снова стёрла и в итоге ответила:
«Неважно. Завтра».
Он прислал: «Марин, ну не надо так», но она не ответила.
В три часа она открыла расписание автобусов: до районного центра шёл автобус в 16:20, дальше маршрутка в 17:45, потом пешком около получаса от остановки «Старый мост», и, если всё совпадёт, к Прасковье Ильиничне она попадёт уже в сумерках. Обратно в тот же день было не выбраться - можно доехать до райцентра, переночевать в дешёвой гостинице или вернуться поздней попуткой, - но план был плохой, и именно поэтому она выбрала его.
В 15:40 она написала Сергею Викторовичу: «Чистую версию отправила, у меня личные обстоятельства, можно сегодня уйти пораньше».
Он ответил через минуту:
«У тебя каждый день личные обстоятельства; завтра к 9 без опозданий».
Марина закрыла ноутбук.
На улице шёл мелкий холодный дождь, и до автовокзала она добралась на маршрутке, всё время проверяя телефон, будто адрес мог исчезнуть. На автовокзале пахло шаурмой и дешёвым кофе; люди стояли с пакетами, сумками, коробками, цветами в целлофане, у кассы ругалась женщина, которой продали билет не на тот рейс, под потолком мигал экран с расписанием. Всё было настолько будничным, что поездка к шептунье стала казаться не мистическим предприятием, а очередным унизительным бытовым действием вроде похода в МФЦ или просьбы о рассрочке.
В автобусе она села у окна.
Город кончался долго: сначала тянулись торговые центры, склады, автомойки, шиномонтажи, заправки, серые новостройки, недостроенные коробки с пустыми окнами, потом пошли частные дома, промзона, пустыри с рекламными щитами, лесополоса. Марина смотрела на всё это и думала, что городское хозяйство не заканчивается у городской черты, а трансформируется: трубы уходят в канавы, подвалы - в погреба, домовые чаты становятся разговорами у магазина, аварийные заявки превращаются в просьбы к соседу «посмотреть, что там течёт». Везде что-то ломается, сыреет, шумит, гниёт, требует ремонта, и везде есть люди, которые отвечают за это слишком поздно или вовсе не отвечают.
В райцентре она пересела на маршрутку: там было тесно и жарко, водитель слушал радио, где бодрый голос рассказывал о скидках на строительные материалы, а на сиденье перед Мариной две женщины обсуждали умершую родственницу, наследство, её сына, повадившегося бегать на реку по ночам, и «одну старую, которая могла бы помочь, но к ней лучше не ездить». Марина прислушалась, но они быстро перешли на цены на картошку.
К остановке «Старый мост» маршрутка подъехала, когда уже темнело.
- Вам точно тут? - спросил водитель, когда Марина поднялась.
- Да.
- Тут до деревни пешком.
- Знаю.
Он пожал плечами и открыл дверь.
Старый мост оказался низким бетонным переходом через узкую речку или большой ручей: вода под ним была чёрная, медленная, с прошлогодними листьями у берегов, за мостом уходила дорога к деревне. Фонарей не было, дождь уже перестал, но воздух оставался мокрым и липким; Марина включила фонарик на телефоне и пошла.
Кривые Пруды появились после тёмных кустов, редких деревьев и поля с прошлогодней травой: сначала возникли первые заборы, сарай с проваленной крышей, столб с оборванным проводом, дом с погасшими окнами. Деревня не была пустой, но выглядела так, будто давно привыкла к мысли, что люди здесь временное явление; где-то лаяла собака, из трубы одного дома шёл дым, у магазина горела единственная лампа под козырьком, освещая грязную воду у крыльца.
Марина остановилась, чтобы свериться с адресом, но связь была плохая, карта открылась серым квадратом и зависла; пришлось идти по описанию Никиты: от магазина направо, мимо колодца, потом к дому с тёмной грушей за огородом.
Дом Прасковьи Ильиничны стоял чуть в стороне от других, за низким забором. Тёмная груша действительно была: старая, кривая, с голыми ветками, которые в сумерках казались застывшими корнями, поднятыми в воздух.
Марина остановилась у калитки.
Ведьминской декорации не было: старый деревенский дом, занавески на окнах, крыльцо, ведро у стены, связка дров под навесом. В одном окне горел жёлтый свет, и это возвращало происходящее к обычному деревенскому порядку, где просьба о помощи выглядит не как приключение, а как поздний визит к старой женщине по чужому адресу.
Она постучала.
Сначала никто не ответил, потом за дверью послышались шаги. Затем дверь отворилась. На пороге стояла бабушка-шептунья. Она была ниже, чем Марина ожидала: сухая, узкая, в тёмном платке и серой кофте. Лицо старое, но не расплывшееся; морщины лежали тонко, резко, как трещины на пересохшей земле. Глаза тёмно-зелёные, и смотрела она на Марину так, будто та не пришла, а наконец добралась.
- Из города, - сказала старуха.
Это не было вопросом.
- Да, здравствуйте, вы Прасковья Ильинична? Меня зовут Марина, мне… мне вас посоветовали.
- Кто?
Марина замялась.
- Никита... сосед.
Прасковья Ильинична чуть прищурилась.
- Никита, - повторила она. - Тот, что слушает снизу?
Марина не поняла.
- Не знаю. Он просто сказал, что вы можете помочь.
- Все «просто говорят». Ну заходи, не стой в дверях.
В доме было тепло и сухо, пахло печью, травами, старым деревом и чем-то мучным, как от мешков с зерном, которые долго стояли в тёмном углу и успели состариться от скуки. Кухня была маленькая, на полках стояли банки с сушёными травами, нитки, соль в жестяной коробке, старые чашки, ножи; несколько связок корешков висели над окном, на столе лежала выцветшая клеёнка, у печи стояла табуретка.
- Садись, - проговорила Прасковья Ильинична.
Марина села.
Старуха поставила чайник, достала две чашки, не спросив, будет ли Марина чай; движения у неё были хозяйские, и от этого разговор снова начинал казаться бытовым.
- Рассказывай.
Марина не знала, с чего начать: с начальника, аренды, Андрея, таблицы или того, что она устала просыпаться с ощущением, будто день проигран до начала.
- У меня всё рушится, - сказала она.
Прасковья Ильинична кивнула, будто это было достаточно точное вступление.
И Марина рассказала.
Сначала она говорила сухо: работа, начальник, отчёт, угроза увольнения, аренда, молодой человек. Потом подробнее, потом уже не выбирая слова: как Сергей Викторович заставляет закрывать незакрытые заявки и делает её виноватой, как хозяин квартиры поднял аренду и угрожает выселением, как Андрей говорит про «паузу», но на самом деле просто устал от неё и ищет способ уйти так, чтобы выглядеть порядочным. Она всё время делает то, что должна, и всё равно оказывается виноватой, слабой, лишней, заменяемой.
Прасковья Ильинична слушала: не перебивала, не охала, не говорила «мужики все такие» или «начальники нынче звери», только иногда подливала чай. Один раз спросила имя начальника, второй - имя хозяина квартиры, третий - полное имя Андрея; Марина назвала и только потом поняла, что старуха не записывает, а запоминает.
Когда она закончила, на кухне стало тихо, а за окнами окончательно стемнело.
- Помочь можно, - сказала Прасковья Ильинична.
Марина не почувствовала облегчения, так как слова прозвучали слишком просто.
- Что нужно делать, и сколько вы за это возьмёте?
Старуха посмотрела на неё с лёгким прищуром.
- С тебя - нисколько.
- Так не бывает.
- Бывает, когда человек пригодный.
Марина устала настолько, что не стала делать вид, будто не понимает намёка.
- Пригодный для чего?
Прасковья Ильинична села напротив.
- У тебя голова правильная. Не добрая и не злая, а цепкая. Ты видишь, где у людей слабые места. По работе привыкла. Где труба старая, где подвал сырой, где жильцы между собой грызутся, где начальник врёт, где бумага прикрывает дырку. Только ты это всё терпишь. А можно не терпеть.
-  А как это «не терпеть»?
- Бороться.
Марина усмехнулась.
- Я борюсь каждый день.
- Нет. Ты упираешься, чтобы тебя не сдвинули. Это не борьба. Борьба - когда сама двигаешь.
Старуха встала, подошла к полке и достала три маленьких полотняных мешочка, перевязанных суровой ниткой; один за другим положила их на стол перед Мариной.
- Что это?
- Кудрявица.
- Трава? Она волшебная?
- Она сушёная.
Марина осторожно взяла один мешочек - он был лёгкий, но почему-то казался плотным; внутри шуршало что-то мелкое, а сквозь ткань пробивался запах сухой земли, горькой зелени и старого погреба после дождя.
- Я не умею… - начала она.
- Умеешь говорить?
- Да.
- Умеешь помнить имена?
- Да.
- Умеешь хотеть, чтобы человеку стало плохо? Вот и всё умение.
Марина замолчала, а Прасковья Ильинична чуть улыбнулась.
- Мне нужно, чтобы я кому-то навредила?
- Тебе нужно, чтобы ты перестала ждать милости от тех, кто тебя ест. Есть три слова, - продолжала она. - Не молитва и не просьба, а закон жизни: борись, решайся и шепчи.
Марина повторила про себя: борись, решайся и шепчи. Странный лозунг для деревенской бабушки.
- Бороться - значит выбрать, против кого слово: не против жизни вообще, не против судьбы и не против всех сразу, а против одного, точно. Решаться - значит знать, что назад не снимешь: сказала - пошло. Шептать - значит не кричать миру, какая ты обиженная, потому что мир глухой, а шепчут туда, где слышно.
- Куда?
Прасковья Ильинична подняла палец и указала им вниз, на пол и глубже.
- В воду. В порог. В тряпку. В документ. В имя. В то, через что человек каждый день проходит и не думает.
Марина смотрела на мешочки.
- А если я не хочу делать зло?
- Тогда зачем приехала?
Марина хотела сказать, что приехала за помощью, за защитой, за выходом, но она действительно хотела, чтобы Сергей Викторович перестал давить, чтобы хозяин квартиры перестал угрожать, чтобы Андрей пожалел, испугался, вернулся, понял, и если для этого им должно стать плохо, то значит так и должно быть.
Прасковья Ильинична увидела ход её мыслей и покачала головой.
- Не стану тебя уговаривать, - проговорила старуха. - Возьмёшь мешочки - сама решишь. Первый - для того, кто давит. Второй - для того, кто гонит. Третий - для того, кто уходит.
Марина подняла глаза.
- Вы же даже не знаете…
- Знаю достаточно.
Старуха взяла с полки листок бумаги и написала три коротких заговора - не тем тёмным церковно-славянским языком, которого Марина почему-то ждала, а обычными, простыми, сухими, направленными словами. В каждом было имя, предмет, действие и последняя строка, которую надо было сказать шёпотом.
- Первый скажешь на воду, - объяснила Прасковья Ильинична. - Воду он выпьет или руки ею сполоснёт - лучше. Если нельзя, под порог кабинета. Второй - на ключ или на дверную ручку. Кто жильём гонит, через дверь и получает. Третий - на дыхание. Тут сама поймёшь.
- А кудрявица?
- По щепоти, не больше. Остальное сохрани; если выйдет, дам ещё.
- Если выйдет?
- Закончится.
Марина сложила листок, убрала в сумку, положила туда же мешочки, и в какой-то момент ей стало смешно: она сидит в деревне у старой женщины, берёт заговоры на начальника, арендодателя и парня, будто это не безумие, а список лекарств - одно утром, одно вечером, одно при необходимости.
- А если я потом передумаю? - спросила она.
Прасковья Ильинична убрала чашки со стола.
- Перед первым - можно. После первого - трудно. После второго - жалко бросать. А после третьего - уже незачем.
- Почему?
- Потому что увидишь, как мир устроен.
- И как он устроен?
Старуха посмотрела на неё долго, устало.
- Кто шепчет точно, тот правит громкими.
Марина вышла от Прасковьи Ильиничны через час: на улице было темно, дождь перестал, над деревней низко висели сырые облака, где-то за огородами лаяла собака. Старуха не провожала её до калитки, только сказала на пороге:
- До моста прямо, потом к остановке. Если маршрутка ушла, у магазина спросишь Валеру с серой «Нивой», он по вечерам таксует.
- Спасибо, и до свидания.
- Как решишь дела, приедешь снова, - сухо ответила Прасковья Ильинична и закрыла дверь.
Марина дошла до калитки, поправила сумку под мышкой и пошла обратно той же дорогой. Внутри лежал сложенный листок и три мешочка сушёной травы, которая, по словам бабки, могла решить её проблемы. Они не светились, не шевелились, не подавали знаков, а просто прибавляли сумке веса, как документы, которые уже нельзя потерять. У магазина лампа всё ещё горела, возле колодца никого не было, в нескольких окнах за занавесками двигались люди, занятые ужином, телевизором, водой для скота или обычными вечерними делами.
У старого моста Марина остановилась, чтобы проверить связь и посмотреть расписание. Телефон долго искал сеть, потом показал одну полоску, и вместе с ней пришли накопившиеся сообщения.
Аппарат в кармане завибрировал. Связь вернулась.
Сообщение от Андрея:
«Я волнуюсь. Ты где?»
Сообщение от хозяина квартиры:
«Марина, жду решения по аренде завтра».
Сообщение от Сергея Викторовича:
«Утром зайдёшь ко мне до планёрки».
Марина посмотрела на три сообщения, потом на сумку с тремя мешочками.
Борись, решайся и шепчи.
Впервые за много дней она почувствовала собранность и уверенность в своих силах. А также понимание, что проблемы надо решать - и что они будут решены. И пошла к остановке быстрее.
Утром Марина пришла на работу раньше всех, хотя ночью толком не выспалась, вернувшись из Кривых Прудов глубокой ночью. Сначала поймала попутку до райцентра, потом автобус, потом такси от вокзала. Добравшись до дома глубоко за полночь, в квартире разделась в прихожей, села на табуретку рядом с сумкой и долго смотрела на три полотняных мешочка, не решаясь ни спрятать их, ни выбросить, пока всё-таки не убрала в нижний ящик комода, под старые документы, страховой полис и инструкцию от сломанного утюга.
В пять утра Марина проснулась и постаралась понять, что же вчера с ней было. Но долго думать ей не пришлось, так как пришло сообщение от Сергея Викторовича, отправленное в 05:18 утра:
«Марина, к планёрке подготовь отдельную выборку по незакрытым. И без самодеятельности».
Самодеятельность. И не спится же ему в такое время. Сам не спит, и сотрудникам не даёт.
Она потянулась и встала с дивана.
Комната была серой, холодной и пустой: Андрей так и не приехал, на столе лежала квитанция за квартплату, в телефоне висело сообщение хозяина квартиры «Жду ответа сегодня до обеда», в рабочем чате уже кто-то писал про аварию на теплотрассе. Всё, что вчера казалось временным, снова стало системой.
Марина встала, подошла к комоду и открыла нижний ящик.
Три мешочка лежали там, где она их оставила: маленькие, перевязанные суровой ниткой. Она взяла первый мешочек с сухой травой. На листке Прасковьи Ильиничны было написано:
«Первый для того, кто давит. Щепоть кудрявицы в воду.» Дальше шёл текст заговора. Марина прочла их про себя, вздохнула и убрала в сумку. Начальника-самодура нужно было утихомирить.
На работу она приехала в 08:12, когда офис был ещё полупустой: охранник на первом этаже дремал за стойкой, в коридоре пахло моющим средством и холодным кофе из автомата, в отделе эксплуатации горела только аварийная лампа у выхода, компьютеры стояли чёрными прямоугольниками, а за стеклянной перегородкой был закрыт кабинет Сергея Викторовича с поднятыми жалюзи, аккуратно сложенными папками, кружкой, упаковкой жвачки и бутылкой воды на столе.
Марина остановилась у своего стола.
Сейчас можно было просто сесть и работать: сделать выборку, ответить хозяину квартиры, поговорить с Андреем, прожить ещё один день без заговоров. Это было возможно, и сама возможность давила сильнее сомнения.
Она сняла куртку, включила компьютер и открыла таблицу, где красные ячейки сразу появились на экране, как опухоль, которую врач снова показывает пациенту: дом 17, подъезд 3, шорохи в стенах; дом 9, лифт остановлен; дом 32, подвал затоплен; дом 5, жалоба в инспекцию; дом 21, аварийное отключение горячей воды. Всё требовало внимания, подписи, звонка, письма, оправдания, переноса, ложной формулировки.
В 08:27 пришло сообщение от Сергея Викторовича:
«Я подъеду к 9. Выборку сделала?»
Она посмотрела на пустой лист нового отчёта.
Потом встала.
В офисной кухне никого не было: кулер тихо булькал, на подоконнике стояли три чужие кружки, одна с присохшим чайным пакетиком. Одна из них принадлежала Сергею Викторовичу. Марина достала из сумки первый мешочек и развязала - внутри были сухие крошечные листья, скрученные спиралями, отдававшие травяным землистым запахом.
Марина взяла кружку своего начальника, налила воды из кулера и вместе с чайным пакетиком бросила туда несколько листочков сухой кудрявицы. Затем отнесла к нему в кабинет, огляделась, чтобы убедиться, что никто не видит, и достала листок с заговором Прасковьи Ильиничны, и начала читать шёпотом:
- Алатын-трава, на земле трава, под травой земля, под землёй вода - как кудрявый лист ни хорош ни чист, под землёй гниёт, так тебя согнёт. Водяной поток, от деревьев сок, что в подвал течёт, всех наперечёт. В том подвале дверь, там душа теперь, голос унесёт, волю принесёт. В той двери распор встанет поперёк горла твоего, вот тебе урок. Нима, нима, нима.
Дочитав заклинание в кружку своего начальника, Марина прислушалась. В коридоре послышались шаги: ранние сотрудники начали приходить. Оставив горячую кружку с заговорённым чаем на столе Сергея Викторовича, она быстро вернулась к своему месту, и успела отредактировать полюджины ячеек до его прихода.
Сергей Викторович вошёл в офис в 08:58. Приходить чуть раньше и уходить чуть позже было его излюбленной привычкой.
Сначала он прошёл к себе в кабинет, бросил портфель, включил свет, потом взял свою кружку, и одним глотком её ополовинил.
В 09:10 он вызвал Марину к себе.
- Ну что у нас по выборке?
Она вошла с ноутбуком, поставила его на стол и открыла файл: строки, адреса, просрочки, причины, комментарии.
Сергей Викторович слушал недовольно, но обычно: несколько раз перебивал, один раз сказал «Марина, короче», второй - «Это не причина, это оправдание». Всё было как всегда.
Марина почувствовала стыд не за заговор даже, а за то, что на секунду поверила в возможность простого решения: старая бабка дала ей сушёную траву, написала слова, которые нужно было сказать, и она понадеялась, что начальник от них заболеет? Мир был устроен проще и прочнее: начальники не падают от шёпота, арендодатели не исчезают от заклинаний, а люди просто проигрывают, если у них меньше денег, власти и наглости.
- Ты опять меня не слушаешь, - сказал Сергей Викторович.
- Слушаю.
- Тогда повтори, что я сказал.
Она молчала.
Он усмехнулся.
- Вот. Марина, я не знаю, что с тобой происходит, но мне это надоело. После планёрки подготовишь объяснение, почему в отчёте снова расхождения. И давай без обид: если до конца недели не будет нормальной динамики, будем говорить о твоём уходе.
На слове «уходе» он коротко кашлянул, как человек, которому в горло попала слюна. Потом ещё раз, сильнее; взял кружку со стола, сделал пару глотков, но кашель не прекращался.
- Извиняюсь, - сказал он и снова кашлянул.
Марина смотрела на его горло.
Сергей Викторович нахмурился, будто кашель был чужой ошибкой, которую надо срочно исправить. Откашлялся, попытался продолжить:
- В общем, твоя задача…
Его голос сорвался на сдавленный хрип. Сергей Викторович снова потянулся к кружке, выпил остаток чаю, а его лоб стал влажным от выступившего пота.
- С вами всё в порядке? - поинтересовалась Марина, сама до конца не веря в происходящее, так что в её голосе смешались участие к закашлявшемуся человеку и предвкушение наказания для давно ненавидимого врага.
Он бросил на неё раздражённый взгляд.
- Нормально, - прохрипел Сергей Викторович и снова закашлялся.
Через десять минут на планёрке стало ясно, что нормально не будет.
Сперва Сергей Викторович говорил тише обычного, стараясь не сорваться снова на кашель. Затем стал запинаться, потом несколько раз остановился, держась рукой за горло. Коллеги переглядывались, бухгалтер Ольга Ивановна спросила, не вызвать ли врача, а он махнул рукой и попытался продолжить, но вместо слов его начал душить такой приступ кашля, что бухгалтер побежала за водой, так как весь чай был к тому времени выпит.
Марина сидела у стены и старалась скрыть одолевавшие её эмоции.
Сергей Викторович тем временем сперва покраснел, затем побледнел, встал, сделал шаг к двери и согнулся пополам от нового приступа: кашель стал глубоким, выворачивающим, он пытался вдохнуть, но каждый вдох застревал в горле. Кто-то подбежал, кто-то вызвал скорую, кто-то принёс воду, но вода не помогала.
- Окно, - прохрипел он, - дайте воздуха!
Окно открыли, в кабинет  подул ветер с улицы, бумаги на столе зашевелились. Сергея Викторовича усадили в кресло. Он расстегнул ворот рубашки, и смотрел перед собой с выражением обиженного недоумения, как будто его тело совершило дисциплинарный проступок.
Скорая приехала через двадцать минут.
К тому времени он уже едва мог говорить: только показывал рукой на горло и пытался что-то написать на листке, но вместо букв выходили неровные каракули. Врач спросил, есть ли аллергия, что ел, что пил, были ли хронические заболевания; коллеги отвечали кто что знал, Марина молчала.
Носилки вынесли в коридор; лифт долго не приходил, потом двери открылись, и вся врачебная процессия исчезла из поля зрения.
Обстановка в офисе сразу переменилась.
Люди говорили приглушённо, но возбуждённо: одни звонили родственникам начальника, другие обсуждали, что это могло быть - аллергия, отёк, сердце, стресс, сосуды, ковид, нервное. Бухгалтер Ольга Ивановна сказала, что у него давно было давление, сисадмин Паша сказал, что «так бывает от энергетиков», кто-то вспомнил, что он в последнее время плохо спал, и к обеду уже появилась версия, что он скрывал серьёзную болезнь.
Никто не посмотрел на Марину - это было для неё самым новым и самым освобождающим.
К четырём часам пришло сообщение от замдиректора: обязанности Сергея Викторовича временно распределяются между сотрудниками, часть вопросов по эксплуатационным таблицам берёт на себя Марина, как наиболее погружённая в текущую сводку. Ей нужно подготовить обновлённый отчёт уже не для Сергея Викторовича, а напрямую для руководства.
Наиболее погружённая.
Она сидела перед экраном и перечитывала эту фразу.
Впервые за месяцы никто не стоял у неё за спиной и не говорил, какие строки перекрасить в зелёный, никто не требовал «чистую версию» так, чтобы грязь просто исчезла с листа, никто не называл её эмоционально не выдерживающей.
Вечером пришло сообщение от Ольги Ивановны:
«Марина, ты как? Держишься? Тебе теперь много свалится».
Марина ответила:
«Да, справлюсь».
Потом сообщение от Андрея:
«Я волнуюсь. Давай сегодня увидимся».
Она посмотрела и не ответила.
Потом от хозяина квартиры:
«Марина, жду решения. 38 или освобождаете».
Она прочитала и впервые за два дня не почувствовала паники, только раздражение и готовность к действию.
По дороге домой она купила сдобную булку и пакет ряженки. Дома Марина первым делом достала из нижнего ящика комода оставшиеся мешочки.
Два.
Один для того, кто гонит.
Один для того, кто уходит.
Она положила их на стол рядом с листком с заговорами.
На кухне было тихо, за стеной шумела вода в трубе, а в комнате, которую ещё вчера она боялась потерять, стало спокойнее. Телефон загудел, как растревоженный весенний шмель. Новое сообщение от коллеги:
«Слышала? Сергея Викторовича положили в больницу. Врачи не понимают, что с горлом и нервами. Говорят, минимум несколько месяцев реабилитации, если восстановится».
Марина перечитала сообщение.
Минимум несколько месяцев.
Она села за стол и долго смотрела на два мешочка.
Потом взяла листок и аккуратно дописала рядом с первым заговором дату. Теперь это тоже была работа, а работу нужно было фиксировать.
Хозяин квартиры позвонил на следующий день в 11:14. Она несколько секунд смотрела на экран, потом взяла трубку.
- Да, Владимир Павлович.
- Марина, добрый день. Вы подумали?
Голос у него был бодрый, деловой, с лёгкой усталостью человека, которому неприятно заниматься чужими проблемами, но приходится.
- Добрый день. О чём?
- Как о чём? По квартире. Я же вам написал. С нового месяца тридцать восемь. Если не подходит, давайте не тянуть, мне нужно понимать. Сейчас рынок активный.
Рынок активный.
Марина посмотрела на таблицу: дом 22, корпус 1, подъезд 4 - жалобы на холодные батареи; дом 11 - аварийная замена стояка; дом 5 - должники по коммунальным платежам. В каждой строке люди тоже «понимали рынок», «не могли ждать», «действовали в рамках договора», «просто хотели ясности».
- Я не смогу платить тридцать восемь, - сказала она.
- Тогда давайте освобождать. Без обид. Вы хорошая квартирантка, но мне тоже надо жить. Коммуналка растёт, ремонт дорожает, налоги. Вы же взрослая, понимаете.
Она сразу представила его лицо: крупное, розоватое, с аккуратной седой бородой, в очках в тонкой оправе. Он приходил дважды, на осмотр и за договором; тогда показался ей адекватным человеком. Говорил, что любит спокойных жильцов, что не хочет «устраивать проходной двор», что цену поднимает редко и по необходимости, а на кухне долго рассказывал, как трудно сдавать квартиру «в наше время»: то жильцы ломают мебель, то не платят, то кошек заводят.
- Я понимаю, - сказала Марина.
- Ну вот. Тогда до двадцать пятого желательно вывезти вещи. Залог, если всё в порядке, верну после осмотра.
Залог.
Она вдруг поняла, что залог он не вернёт: найдёт царапину на столешнице, пятно на матрасе, накипь в чайнике, старые обои, которые отклеивались ещё до неё, скажет «Ну вы же понимаете», и она снова будет понимать, потому что у неё не будет сил спорить, судиться, писать претензии. Её всегда ловили именно на этом: «Вы же понимаете».
- Владимир Павлович, - сказала она. - У меня сложная ситуация. Мне нужно время.
- У всех сложная ситуация, Марина. Я вас по-человечески понимаю, но…
Он говорил ещё что-то - про рынок, ипотеку у дочери, про то, что «желание помочь не отменяет финансовой логики», - а Марина слушала его голос и вдруг почувствовала не ярость, а усталое отвращение даже не к нему лично, а к тому, как легко люди превращают свою выгоду в общий закон мира, будто достаточно сказать «рынок», «налоги», «мне тоже надо жить», и другой человек должен начать сам собирать свои вещи в коробки.
На столе перед ней лежала тяжёлая металлическая ручка Сергея Викторовича; Марина взяла её и начала медленно перекатывать между пальцами.
- Хорошо, - сказала она, когда он сделал паузу. - Я вас услышала.
- Ну вот. Тогда до вечера напишите, как решаем.
- Напишу.
Она отключилась.
Через стекло было видно, как Паша из техподдержки что-то объясняет Ольге Ивановне у её компьютера; в коридоре прошла уборщица, где-то звонил стационарный телефон. Обычный рабочий день продолжался, и никто не видел, как у Марины сложилась ещё одна часть нового мировоззрения.
Она открыла нижний ящик своего рабочего стола, где лежали её вещи: печенюшки, чай, блокнот, зарядка, пачка салфеток и два полотняных мешочка.
Второй - для того, кто гонит.
Она закрыла ящик.
До обеда она работала без остановки: составила сводку по аварийным домам, обзвонила подрядчиков, потребовала фотоотчёты, написала письмо в администрацию так, что там было достаточно правды, чтобы не стыдиться, и достаточно тумана, чтобы не подставить отдел. Сотрудники подходили к ней за согласованием сначала осторожно, потом увереннее; она отвечала спокойно, и Ольга Ивановна сказала: «Слушай, с тобой даже проще, чем с Сергеем». Марина улыбнулась и продолжила работу над отчётностью.
После работы Марина вышла из офиса, но поехала не домой, а сначала в магазин у метро, где купила маленькую бутылку воды без газа, дешёвый конверт, упаковку влажных салфеток и простой чёрный маркер, потом зашла в аптеку и купила медицинские перчатки. Фармацевт даже не посмотрела на неё: люди постоянно покупают вещи, из которых потом составляют странные наборы, но кассирам и фармацевтам не стоит каждый раз интересоваться чужой жизнью.
Дом Владимира Павловича находился в другом районе, но адрес у неё был: он значился в договоре аренды. Хороший кирпичный дом с закрытым двором, консьержкой и камерами не позволял легко подойти к двери и что-то сделать с ручкой, но Марине не нужно было входить в его квартиру.
Прасковья Ильинична сказала: «Кто жильём гонит, через дверь и получает».
Дверь - это не обязательно дверь квартиры.
Марина нашла его подъезд около семи вечера и сначала прошла мимо, не останавливаясь: у входа курил мужчина в деловом пальто, консьержка за стеклом смотрела телевизор, камера над дверью мигала красным огоньком, и всё было слишком видимо.
Она обошла дом.
Со стороны двора были въезд в подземный паркинг, калитка для жильцов, мусорная площадка и боковая металлическая дверь с доводчиком и табличкой «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён»; на ней часто оставались следы рук - дворники, курьеры, рабочие, жильцы, которым лень обходить. У двери стоял мешок с песком и старая лопата, а камера смотрела на калитку, но не на саму дверь - по крайней мере, Марине так показалось.
Она не стала ничего делать сразу: постояла у мусорной площадки с телефоном, изображая, будто пишет сообщение, потом надела перчатки и достала из сумки второй мешочек.
Трава внутри была суше, чем в первом мешочке, и, когда Марина развязала нитку, запах оказался резче; в темноте кудрявица выглядела тёмно-зелёной.
На листке у неё был второй заговор.
«Для того, кто гонит, щепоть кудрявицы - под порог».
Марина достала бутылку воды, открыла, насыпала щепоть кудрявицы в крышку и добавила несколько капель. Получилась тёмная мокрая кашица, жалкая на вид, как грязь под ногтями.
Она присела у служебной двери и быстро провела этой кашицей по нижнему краю, там, где металл касался порога, потом по ручке и по месту, где доводчик крепился к двери. Всё заняло меньше двадцати секунд, а потом прочла заговор - слова пошли легче, чем в первый раз:
- Алатырь-трава, что кудрява вся, вейся под порог, чтобы враг продрог, чтобы лишился ног, чтобы встать не смог. Беспетельна дверь, непроглядна твердь, сам себе не верь, помирай теперь. Голова кругла, а вокруг метла, скоро сам ты лёг в чечевичный гроб. Нима, нима, нима.
Дочитав шёпотом магическую скороговорку, в порог дома своего арендодателя, Марина быстро ушла.
Дома она залезла под горячий душ, долго мылась, блуждая мыслями по ландшафту произошедших и намечающихся событий, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что поняла: присказка "Нима" в конце заклинания - это "Аминь" наоборот.
Выйдя из душа и насухо вытеревшись большим махровым полотенцем, она достала телефон.
Сообщений от Владимира Павловича не было. Чтобы прояснить ситуацию, она сама написала арендодателю, уже сознавая ложность и двусмысленность обещания:
«Я постараюсь решить вопрос до конца недели».
Он ответил минут через двадцать:
«Хорошо. Но не тяните».
Поужинав, она отправилась спать. А утром выяснилось, что вопрос решился с опережением плана. В 06:32 Марина проснулась от того, что ей звонили с неизвестного номера.
- Алё, - машинально ответила она, ещё не проснувшись.
- Марина? - женский голос. - Это Елена, сестра Владимира Павловича. Вы снимаете у него квартиру?
Марина протёрла глаза и села.
- Это я. А что вы хотели?
- Простите, что так рано. Я нашла ваш номер в его телефоне. Он вчера… с ним случилось несчастье.
В комнате стало тихо.
- Что случилось?
Женщина на том конце всхлипнула, но быстро взяла себя в руки.
- Он упал в подъезде со служебной лестницы или у входа, я ещё сама толком не поняла. Соседи нашли его ночью. Травма головы, внутреннее кровотечение. Врачи… он скончался сегодня утром.
- Мне очень жаль, - сказала Марина. Голос прозвучал ровно - достаточно ровно, чтобы сымитировать сочувствие, уместное для подобной ситуации.
- Да. Я просто хотела сказать… квартира сейчас будет оформляться, там наследство, документы. Вы пока живите спокойно. Никто вас выгонять не будет. Я понимаю, что он мог вам писать что-то про аренду, но сейчас не до этого. Платите пока как платили, потом разберёмся.
- Спасибо.
- И ещё… если будут приходить какие-то сообщения от его имени, не отвечайте. Телефон у меня. Я всем напишу позже.
- Хорошо.
- Простите.
Связь оборвалась.
Марина ещё долго сидела и размышляла над услышанным.
Владимир Павлович умер.
Владимир Павлович не заболел на полгода, не потерял голос, не оказался в больнице с непонятными симптомами - он умер. Страшно и буднично: дверь, ступень, падение, разбитая голова, лестница, на которую стекает мозг напополам с кровью... Всё произошло так, что любой человек сказал бы: несчастный случай. Никто не станет искать волшебную траву кудрявицу, сопоставлять время и спрашивать Марину, где она была вчера вечером.
Она встала, пошла на кухню, налила воды и выпила; вода была холодная, стакан немного дрожал в руке. Потом она открыла телефон и перечитала сообщения Владимира Павловича: «жду понимания», «желающие есть», «надеюсь на вашу адекватность», «не тяните»; теперь эти фразы принадлежали мёртвому человеку, сразу потеряли власть и стали жалкими, пустыми и ничего не значащими.
Через час пришло сообщение от Елены:
«Марина, добрый день. Я сестра Владимира. По квартире не переживайте, оплату пока оставим прежней. Если нужны документы, позже свяжемся».
Марина ответила:
«Примите соболезнования. Спасибо, я поняла».
Слова легли легко.
На работу она приехала вовремя.
В отделе обсуждали Сергея Викторовича: ночью его перевели в областную больницу, состояние «странное, но стабильное», голос отсутствует, врачи говорят о неврологическом компоненте; Паша из ИТ шепнул, что начальство уже думает, кто будет вести эксплуатацию ближайшие месяцы, а Ольга Ивановна сказала Марине: «Ты держись, на тебе теперь всё». Марина кивнула.
Теперь на ней действительно было всё.
В 10:15 замдиректора вызвал её к себе.
- Марина, ситуация такая, - сказал он. - Сергей выпал надолго. Нам нужен человек, который знает текущие заявки и сможет вести сводку напрямую. Пока без официального повышения, но с доплатой. Посмотрим месяц. Потянешь?
Она сидела напротив него и думала о служебной двери, о кудрявице под порогом, о звонке Елены, о мёртвом Владимире Павловиче; потом - о красных ячейках в таблице, о домах, подвалах, трубах, лифтах, о том, что она действительно знает эту систему лучше многих, и о том, что раньше знание делало её виноватой, а теперь может сделать сильной.
- Потяну, - сказала она.
- Хорошо. Тогда сегодня пересобери приоритеты. Особенно проблемные дома. И аккуратнее с формулировками. Нам сейчас не нужны лишние конфликты.
- Поняла.
Выйдя из кабинета, она поймала себя на том, что впервые за долгое время идёт с расправленными плечами.
На обеде она вышла на улицу, дошла до ближайшего парка, села на мокрую лавку и достала телефон: сообщение от Андрея - «Сегодня точно заеду. Нам надо решить».
Третий мешочек лежал дома.
Для того, кто уходит.
Она подумала о Сергее Викторовиче: больничная койка, неработающее горло, испуганный взгляд; о Владимире Павловиче: служебная дверь, ступень, удар, утренний звонок сестры. Два мешочка, два результата, две проблемы решены.
«Решены», - подумала она и сразу почувствовала, как это слово меняет форму.
Не устранены, не исправлены, не разрешены. Решены... Решены. Решайся!
Она достала из сумки листок Прасковьи Ильиничны: первые два заговора были уже не просто текстом - рядом с первым стояла дата, рядом со вторым пока ничего не было.
Она дописала дату рядом со вторым. Вернувшись в офис, она работала до вечера без ошибок.
В 18:30 Андрей написал: «Я у твоего дома через час».
Марина ответила:
«Приезжай».
Потом выключила компьютер, собрала вещи и пошла домой.
В метро она не думала, только чувствовала в сумке листок с тремя заговорами и два пустых места внутри себя, где раньше обосновались страх перед начальником и страх перед хозяином квартиры. Теперь там было тихо, и эта тишина успокаивала.
Приехав домой, она первым делом прошла в спальню и открыла нижний ящик комода.
Третий мешочек лежал на месте. В дверь позвонили.
Андрей.
Марина закрыла ящик, захватив мешочек с собой, и закинув его по пути на кухню.
Перед ней стоял её Андрей - в серой куртке, с рюкзаком за плечами и с виноватой улыбкой на лице.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
Они постояли у порога, как чужие, которые забыли, кто кого пригласил.
Андрею было двадцать девять: он работал дизайнером в небольшой студии, носил простые худи, дорогие кроссовки и всегда выглядел немного небрежно, но так, будто эта небрежность тоже была выбрана. Марина когда-то любила в нём эту лёгкость: он умел входить в комнату и делать её менее тесной, умел смеяться, когда она начинала задыхаться от работы, умел говорить «да пошли они все», и на час ей действительно казалось, что все могут пойти. Но в последние месяцы его лёгкость стала отступлением: он всё чаще говорил «не хочу в это погружаться», «у меня тоже сложный период», «я не вывожу твой негатив», и она понимала, что он уже стоит одной ногой снаружи.
- Можно? - спросил он.
Марина отошла.
- Конечно.
Андрей вошёл, снял кроссовки, оглядел квартиру. Здесь мало что изменилось: та же кухня, тот же стол, стопка квитанций, ноутбук, чашка у раковины, его старая толстовка на спинке стула.
- Ты нормально? - спросил Андрей.
- Да.
Он посмотрел на неё внимательнее.
- Ты выглядишь не выспавшейся.
- Устала.
- Я слышал, у вас там начальник в больнице?
- Да.
- Жесть. Что с ним?
- Не знаю. Горло, нервы, что-то такое.
- Ты из-за этого такая?
Марина усмехнулась.
- Из-за этого тоже.
Он прошёл в комнату, поставил рюкзак у дивана, несколько секунд молчал и потом сказал:
- Слушай, я не хочу, чтобы мы опять начали через взаимные уколы.
- Я тоже.
- Я правда волнуюсь. Ты пропала вчера, не отвечала. Потом сегодня сухо написала «приезжай». Я не понимаю, что происходит.
- Ты приехал вещи забрать?
Он поморщился.
- Не только.
- А что ещё?
- Поговорить.
- О паузе?
- Марин, ну вот видишь. Ты сразу так.
Она стояла у дверного проёма и смотрела, как он достаёт из ящика свои вещи: зарядку, футболку, бритву, наушники, книгу, которую сам ей когда-то принёс и ни разу не открыл. Движения у него были неловкие не от сомнения, а от желания, чтобы сбор вещей не выглядел сбором вещей. Он всё ещё пытался сохранить форму разговора, в котором никто никого не бросает, просто «двум взрослым людям надо честно обсудить их отношения».
- Давай честно, - проговорила Марина. - Ты уже решил.
Андрей выдохнул.
- Я решил, что нам надо пожить отдельно.
- Мы и так живём отдельно.
- Вот именно.
- Тогда что обсуждать?
Он сел на диван, положил наушники в рюкзак, потом снова достал и оставил на столе.
- Я не хочу уходить врагом.
- А кем тогда?
- Человеком, который устал, но не перестал к тебе хорошо относиться.
Она рассмеялась коротко и сухо.
- Удобная формулировка.
- Марин.
- Что? Ты хочешь уйти, но так, чтобы я признала твою порядочность?
- Нет.
- Я не виноват в том, что мне тяжело рядом с тобой.
Эта фраза была, вероятно, честной, и потому ударила сильнее. Сергей Викторович тоже был честен в своей логике; Владимир Павлович тоже был честен. Каждый говорил со своей позиции: у меня показатели, у меня рынок, у меня тяжело рядом с тобой, - и из каждой такой позиции её можно было сдвинуть, выгнать, заменить, оставить одну и ещё попросить понять.
Марина устало вздохнула.
- А если я скажу, что не хочу?
- Не хочешь чего?
- Чтобы ты уходил.
Андрей поднял на неё глаза; в них была та же усталость и мягкость, что и в её собственных, и он всё ещё не был злодеем, что мешало сильнее, чем внешняя грубость. Было бы проще, если бы он орал, изменял, унижал, смеялся над ней: тогда третий мешочек стал бы справедливым по обычной человеческой мерке. Но Андрей просто сидел на диване - красивый, уставший, живой, но не принадлежащий ей до конца.
- Марин, я не знаю, что тебе сказать.
- Скажи, что останешься.
Он вздохнул, встал, прошёл на кухню, налил воды из чайника, выпил и поставил стакан у раковины.
Стакан.
Вода.
Дыхание.
Марина вдруг вспомнила слова Прасковьи Ильиничны: «Третий - на дыхание, тут сама поймёшь». Тогда слова были не понятны, а сейчас всё стало понятно слишком быстро: привязать человека можно не вещью, не дверью, не порогом, а тем, что он вдыхает рядом с тобой и выдыхает в твоей комнате. Дыхание - последняя невидимая совместность; пока человек дышит в твоём доме, он уже частично внутри, и ты сама внутри него.
- Ты останешься на чай? - спросила она.
Андрей удивился.
- Сейчас?
- Да. Хотя бы нормально поговорим.
Он посмотрел на рюкзак, потом на неё.
- Хорошо. На чай - да.
Марина включила чайник, достала две чашки, заварку, сахар; Андрей остался на кухне, сел у стола, провёл рукой по лицу и выглядел измученным, но уже менее собранным. В этой кухне они много раз сидели ночью, ели дешёвую пиццу, спорили о кино, мирились после глупых ссор; здесь он был не гостем, здесь его движения помнили мебель, чашки, полотенца, скрип стула.
Марина повернулась к нему спиной, взяла со стола мешочек и раскрыла. Третья кудрявица выглядела иначе: это были не листья, а мелкая тёмная пыль с иногда попадавшимися завитыми прожилками, цеплявшимися за пальцы.
На листке было написано:
«Третий для того, кто уходит. Щепоть - в пар».
Щепоть - в пар.
Чайник начал шуметь.
Марина насыпала заварку в чайник, потом бросила в горячий пар несколько частиц кудрявицы - в пар, который поднялся из носика, когда она приоткрыла крышку. Пахнуло сухой травой и чем-то сладковатым.
- Что за чай? - поинтересовался Андрей.
Она обернулась.
- Чего?
- Запах какой-то необычный.
- Это из деревни, травяной сбор. Знакомая бабушка прислала. Говорит, помогает от всех болезней.
Он кивнул, не особенно заинтересованно. А Марина, склонившись к чайнику, едва слышно прошептала в пар, поднимавшийся от заварки слова, написанные ей Прасковьей Ильиничной для третьего заговора, заученные наизусть:
- Атурат-трава, без тепла мертва, без любви жива, прорасти сама, чтобы без меня не желал ни дня. Схвачено-перехвачено, сцеплено-нерасцеплено. Нима, нима, нима!
Прошептав заклинание, она налила Андрею полную чашку, а себе взяла чашку с заранее заваренным обычным чаем, куда она плеснула кипятку из чайника, чтобы от него тоже шёл пар.
Андрей попробовал чай: глоток, второй, третий. Марина пила свой, внимательно наблюдая за его реакцией.
- Нормальный чаёк, пить можно, - сказал он, распробовав напиток. При этом выражение его лица изменилось так, будто он вспомнил то, чего не собирался вспоминать.
- Да, мне тоже понравился.
Они сидели за столом, и между ними со скрипом проворачивался разговор о давно заржавевших отношениях: Андрей говорил, что не хочет рвать резко, что ему нужно пространство, что они оба устали, что он, возможно, тоже виноват, что не надо сейчас принимать окончательных решений. Марина слушала, иногда отвечала, иногда просто смотрела, как он пьёт наговорённый чай, не забывая ему подливать заварки.
Через полчаса он сказал:
- Я, наверное, не поеду сегодня.
Марина не подняла глаз.
- Почему?
- Поздно уже. И я устал. Если ты не против, переночую на диване.
- Не против.
- Только это не значит, что мы всё решили.
- Конечно.
Он выглядел облегчённым, будто решение остаться пришло от него самого, как разумная временная мера.
Ночью он пришёл к ней сам.
Сначала они разошлись: Марина легла в комнате, Андрей остался на диване с пледом. Через стену было слышно, как он ворочается, потом встал, прошёл на кухню, попил воды и остановился у двери в комнату.
- Ты спишь? - спросил он.
- Нет.
- Можно?
Она не ответила. Он вошёл.
В темноте он казался прежним - просто Андрей, тёплые руки, знакомый запах, усталое лицо у её плеча. Когда он коснулся её, она на секунду поверила, что третьего мешочка не было, что он остался потому, что хотел, что в человеке можно изменить решение не магией, а осмысленным разговором.
Утром он проснулся раньше неё и уже сидел на кухне, когда она встала. Была суббота, и у неё впереди было целых два дня выходных.
Марина вышла в халате. Он повернул голову; на столе перед ним стояла пустая чашка - та самая, вчерашняя, уже вымытая. Он, видимо, сам её помыл, и это было на него похоже и не похоже одновременно.
- Доброе утро, - сказал он.
Голос спокойный.
- Доброе.
- Я заварил тебе кофе.
- Спасибо.
Она села напротив. Андрей смотрел на неё долго и старательно. Раньше его взгляд блуждал по окружавшим его предметам  от неё к телефону, к окну, к чашке, обратно к её лицу, в сторону, обратно; теперь взгляд держался только на ней.
- Ты как? - спросила она.
- Хорошо.
- Точно?
- Да.
Он улыбнулся.
Улыбка была мягкая, прежняя по форме, но в ней не хватало случайности: она появилась вовремя, продержалась ровно столько, сколько нужно, и исчезла тоже словно по расписанию.
- Тебе на работу? - спросила Марина.
- Не хочу.
- Ты же вчера говорил, что у вас сдача проекта.
- Неважно.
- Андрей.
- Я останусь.
Сердце у неё ударило сильнее.
- В смысле?
- С тобой. Я подумал. Я не хочу паузу. Не хочу уходить. Это всё глупость была.
Он произнёс это спокойно, без смущения, без попытки объяснить, что изменилось, словно просто сообщил новое состояние, как если бы внутри него переключили пункт в меню настроек.
- Почему? - спросила она.
Он пожал плечами.
- Потому что здесь правильно.
- Что значит «правильно»?
- С тобой.
- Ты уверен?
- Да.
Его согласие было мягким, но плоским; Марина вдруг поняла, что может попросить его о чём угодно, и он, скорее всего, согласится с задержкой, но без внутреннего сопротивления. Она встала, подошла к нему и провела рукой по его щеке. Андрей прикрыл глаза.
- Я люблю тебя, - сказал он.
Она убрала руку.
Фраза прозвучала правильно, интонация тоже, но в ней не было риска. Любовь без риска стала похожа на бытовой прибор, включённый в розетку.
- Скажи ещё раз, - попросила она.
- Я люблю тебя.
- Почему?
Он открыл глаза.
На секунду в них мелькнуло что-то пустое. Не непонимание даже, а отсутствие места, где должен был появиться ответ.
- Потому что люблю, - сказал он.
Марина села обратно.
Кофе остыл.
Она вспомнила Прасковью Ильиничну: «После третьего - незачем». Тогда эта фраза казалась туманной, теперь дело прояснилось: после третьего заговора действительно было уже незачем возвращаться к прежнему вопросу, потому что вопрос «можно ли это делать» устарел, а запланированное уже произошло. Андрей сидел за её столом, живой и тёплый, но что-то из него ушло туда, откуда нельзя написать сообщение «прости, я передумал».
Весь день и всю ночь они провели вместе. Ночью, когда Андрей спал, Марина снова достала листок Прасковьи Ильиничны. Рядом с третьим заговором она поставила дату. Третья проблема была решена.
Утром в воскресенье Марина собралась и поехала в Кривые Пруды: должна была посмотреть в лицо той, кто дала ей мешочки, и понять,  как быть дальше.
Дорога была той же, но воспринималась иначе: автобус, райцентр, маршрутка, старый мост, сырая дорога, деревня - но теперь она не чувствовала себя просительницей. Пройдя через деревню, она направилась к уже знакомому дому. Прасковья Ильинична открыла сразу, будто ждала.
- Все три? - спросила она.
Марина кивнула.
- Заходи.
Марина села без приглашения. Дорога заняла несколько часов, но усталости она не чувствовала. После субботы тело оставалось тяжёлым и довольным: Андрей весь день был рядом, не спорил, не уходил, готовил, целовал её в шею, засыпал у неё на плече и просыпался так, будто возвращение было его собственным решением. Это пугало, но не настолько, чтобы отменить главное: за три дня её жизнь перестала валиться.
- Всё получилось, - произнесла Марина.
Старуха пододвинула к ней чашку.
- Вижу.
- Сергей Викторович в больнице. Сперва кашлял, сейчас вовсе говорить не может, голоса нет. Врачи ничего толком не понимают.
- Голос забрали, значит.
- Кто забрал?
- Те, кому отдала.
- Я никому не отдавала. Я только сделала, как было написано.
Прасковья Ильинична чуть усмехнулась.
- Слова сами не ходят. У всякого слова есть рот, у всякого рта есть ухо. Ты шептала не в пустоту.
Марина взяла чашку, но пить не стала. В первый приезд от таких слов ей стало бы холодно; теперь она думала иначе. Если голос Сергея Викторовича унесли туда, где его больше не будет слышно, то вопрос был не в жалости к нему, а в правилах обращения с тем, что она получила.
- Второй тоже сработал. Владимир Павлович умер. Упал на лестнице и убился насмерть.
Прасковья Ильинична кивнула.
- Споткнулся, значит. Тоже маленькие пособили.
- Я не хотела его смерти. Просто, чтобы он отвязался от меня со своими требованиями.
- Ты просила, чтобы он перестал тебя гнать. Больше уже не прогонит.
Марина поставила чашку на стол.
- А что с Андреем?
- Что с ним?
- Он стал мягкий. Говорит то, что я хотела услышать, делает то, что я хочу... Иногда я смотрю на него и не понимаю, сколько там осталось его.
- Осталось достаточно, если не дожимать.
- Что значит дожимать?
- Не поить вторым разом. Не шептать на сон. Не класть траву в подушку. Не завязывать узлом его вещь. Первый раз пар размягчил уход, и он вернулся туда, где уже был. Если начнёшь держать сильнее, человек станет тихий, удобный и пустой. Потом начнёт болеть.
- Снять можно?
- Можно ослабить. Снять совсем трудно. Да ты и не хочешь.
Марина задумалась. Она и в самом деле хотела контролировать своего Андрея. Чтобы он делал то, что ей хотелось. И если выбирать между контролем и его отсутствием, между своими желаниями и абстрактной нравственностью, то желания перевешивали мораль во много раз.
- Вот поэтому я и приехала. Мне надо понимать, как это действует: что можно делать, где может ударить мимо, как не задеть случайного человека, как не получить обратку на себя.
Старуха посмотрела на неё внимательнее.
- Хорошо спрашиваешь.
- А как иначе? Начальник слёг, хозяин квартиры помер, Андрей остался. Первые две проблемы решены, третья тоже, хотя с ней сложнее. Я не собираюсь каяться. Мне стало легче, впервые за несколько месяцев стало легче. Но я не хочу однажды намазать не ту ручку, дать не тому выпить, перепутать имя или открыть то, что потом не закрою.
Прасковья Ильинична откинулась на спинку стула.
- Значит, не дура.
- Дура бы приехала просить ещё три мешочка?
- Дура бы не приехала. Дура решила бы, что теперь сама всё умеет.
Марина впервые за весь разговор улыбнулась.
- Я умею только повторять по бумажке.
- Так все начинают.
- Тогда объясните.
Старуха взяла со стола нож, подцепила им крышку жестяной коробки, достала сухой лист кудрявицы, положила перед Мариной и начала объяснять, как устроен мир. Они обсуждали структуру человеческой деятельности на предмет уязвимости к магическим воздействиям, проблемы и возможности естественные и противоестественные, входы и выходы, двери, прикрывающие невидимый мир, тупики и коридоры, трубы и тех, кто в них обитает. Они говорили долго, до самого вечера. Напоследок Прасковья Ильинична дала Марине тетрадку с заговорами и большую трёхлитровую банку с семенами кудрявицы, наказав посеять их у себя в городе.
В город она возвращалась молча. В автобусе было темно, окна отражали салон, люди дремали с пакетами на коленях. Дома её ждал Андрей. Увидев Марину, он поднялся.
- Я скучал.
Она подошла, поцеловала его в щёку и почувствовала обычное тепло кожи. Потом сняла куртку, прошла в комнату и положила тетрадку в нижний ящик комода. Банку с семенами поставила рядом, чтобы утром переложить в другое место.
Завтра нужно было опять на работу.
Марина открыла рабочую таблицу прямо с телефона. Красные ячейки светились маленькими прямоугольниками. За каждой из них скрывался чей-то не решённый вопрос. И впервые за годы работы в ЖКХ она задумалась не о том, как сокращать их количество.
А о том, можно ли его увеличивать себе на пользу.