Картина Дубна. Синева как портал

Город, который не тонет

Картина называется «Дубна». Но это не Дубна в том смысле, в каком её знают местные жители: не улица Сахарова с её ретро-коттеджами, не корпуса «Объединённого института ядерных исследований», не проспект Боголюбова с его торговыми центрами, не мост через Волгу и даже не набережная, где бегали по утрам великие физики. Это Дубна — как состояние. Дубна — как сон о себе.

Перед нами пейзаж, где «много всякой синевы». И точно также, как у Юрия Визбора, синева у Боба Макара – не просто цвет, это философия. Не фон, а субстанция. Она пронизывает всё: небо, ультрамарин волжской воды, воздух между яхтами, пространство за спинами женских силуэтов, магические кристаллы то ли многоэтажных зданий, то ли гигантских ТВ-панелей, выстроившихся на берегу. Синева здесь становится тем, что в богословии называют «гипостазисом» — реальностью, которая не иллюстрирует мир, а удерживает его. Небо — обжигающее жёлтое солнце, рваные летучие облака, вода — ультрамариновая, как в витражах. Синева в этой картине не просто декоративна — она сакральна.

Казалось бы перед нами просто вид на дубнинский берег с Волги: флотилия одноместных яхт с белыми треугольниками парусов, свет, воздух, вода. Но именно в этой «простоте» скрывается главный обман художника-визионера, дубненского «Ван Гога». Он рисует не то, что видно – он рисует, что есть. За каждым парусом — силуэты прекрасных женщин. Кто они? Незнакомки, которых мы уже встречали в осеннем стрит-арте? Их души? Ангелы, спустившиеся на воду?

Вопрос повисает в воздухе — как паруса. Боб Макар не даёт ответов, он создаёт пространство для метафизического дыхания.


Шаг в трансцендентное: Чюрленис, Анджелико, Липпи

«Дубна»  — такой же шаг в трансцендентное, как «Рай» Чюрлениса, как фрески Фра Беато Анджелико, как полу-небесные-полу-тосканские пейзажи Филиппо Липпи.

Чюрленис, пожалуй, наиболее близкая аналогия. Литовский гений, соединив живопись, музыку и поэзию, создал свой «Рай» как видение идеального мира. ТАМ  — синеватое небо, белые облака, кружащие голуби, спокойное море, бабочки, стрекозы, ангелы у цветов, и широкая светлая лестница, уводящая в небеса. Критик Сергей Маковский писал о Чюрленисе: «Кто среди художников, кроме итальянских тречентистов, достигал такой воздушной мелодичности, этого лёгкого касания «мирам иным» — такими несложными средствами?»

Эти слова можно переадресовать и Бобу Макару. Потому что в его «Дубне» — та же воздушная мелодичность. Та же лёгкость касания. И те же несложные средства: синева, паруса, силуэты, свет. Но за ними — бездна.

Говорят, что Чюрленис впадал в священный ужас от картин, которые рисовало ему его ясновидение. Он слишком отчётливо всё это видел и слишком много знал. Боб Макар, судя по его интервью, не испытывает ужаса. Он испытывает радость. Или, может быть, усталое смирение. «Всё из головы», — говорит он. И эта голова, прошедшая через котельную, тату, мультфильмы, тайский бокс, кодировку и православие, — она видит не меньше, чем видел Чюрленис. Но Боб Макар, в отличие от литовского провидца, не художник Серебряного века. Он художник Дубны. И потому его трансцендентное приземлено — яхтами, Волгой, белым парусом, который может быть просто парусом.

Филиппо Липпи — ещё один неожиданный, но точный ориентир. Монах, похитивший монахиню из монастыря, отец Филиппино Липпи, учитель Боттичелли, художник, писавший Мадонн с небесной грацией, но при этом живший земной, грешной жизнью. Папа Пий II благословил его брак с похищенной монахиней — и это стало актом признания того, что красота выше правил. Липпи умел соединять небесное и земное так, что граница между ними исчезала. Его фрески — это окна в Рай, но рай этот населён людьми с узнаваемыми лицами, с плотской теплотой.

Боб Макар — тот же Липпи, только на стенах дубненских домов. Он не крадёт монахинь, но он крадёт у серых будок их уныние. Он превращает индустриальный пейзаж в видение. И его «Дубна» — это такой же акт благословения: художник освящает обыденность синевой, и обыденность перестаёт быть обыденной.


Яхты, как лодки Харона

Вернёмся к картине. Яхты. Одноместные, с белым треугольником паруса. Они плывут по Волге целой флотилией. Но за каждым парусом — силуэт женщины.

В греческой мифологии Харон перевозил умерших через Стикс. Здесь — Волга, река русская, но вода ультрамариновая, как та, что течёт в иных мирах. Женщины за парусами — не пассажирки. Они — души. Или, как в «Рае» Чюрлениса, ангелы, спустившиеся к солёной воде.

Их тела — силуэты. Не проработанные, не детализированные — только абрис, тень, намёк. Это не случайность. Боб Макар, как мы знаем, не работает с натурщицами. Он видит их изнутри. И потому они остаются незнакомками — вечными, как блоковская Незнакомка из его же осеннего граффити. Они — проекция женского начала на воду, на свет, на небо. Они не требуют лиц. Достаточно того, что они есть.


Пейзаж как молитва

Что делает «Дубну» Макара такой светлой, несмотря на всю её метафизическую глубину? Почему этот пейзаж не пугает, а успокаивает, в отличие от многих «шагов в трансцендентное» в искусстве XX века?

Здесь нет страха. Есть принятие. Есть синева, которая не давит, а обнимает. Есть солнце, которое жжёт, но не слепит. Есть яхты, которые плывут, но не тонут. Есть женщины, которые смотрят на нас со стороны вечности, но их взгляд — не суд, а благословение.

Макаров — художник, который прошёл через ад (алкоголь, драки, потерю работы) и нашёл путь наверх. Его «Дубна» — не эскапизм, не уход от реальности. Это преображение реальности. Он не отрицает город с его заборами, будками и магазинами. Он просто показывает, что за всем этим — есть ещё что-то. Прямо за парусом. Прямо за синим небом. Прямо здесь, на Волге.


Эпилог: синева как родина

«Дубна» Боба Макара — это пейзаж, который можно повесить в любой галерее мира, и он будет понят без перевода. Потому что он говорит на языке синевы, света и тишины. Но он особенно важен для Дубны. Для города, который привык считать себя наукоградом — местом физиков, реакторов, формул и протоколов. Под слоем физики — метафизика. Под слоем расчётов — душа.

Яхты с белыми парусами плывут по Волге. За ними — женщины. Силуэты. Тени. Может быть, это просто отдыхающие на регате. Может быть, это ангелы. А может быть, это сам Боб Макар — только в женском обличье, на всех парусах несущийся в синеву, туда, где «много всякой синевы», где не тонут, где свет. Где можно, наконец, выдохнуть и сказать: «Всё из головы. Всё правильно. Я просто ремесленник».

Но ремесленник, которому открываются "миры иные".