Стадо-то вырезали

Более одинокого места, чем деревня Жостова, я не мог вспомнить за всю свою жизнь. Когда у жостовского карьера, где шум Осташевского шоссе притуплялся о кроны густых русских лесов, я увидел очень печальную картину:
На фоне болотной воды, с характерным привкусом русской деревни, я увидел бежевую жующую «бочку», с глазами, наполненными смолью, смотрящую, казалось, прямо в нутро моей души. Медленно чавкая и поглощая изумрудные травы, она напоминала мне срубленный пень, который по-прежнему выпускает побеги в надежде обрести свою целостность.
В каком-то смысле всё, что ей выпало на судьбу, так это  — забыться в полевой траве, сливаясь с этими вкусами и запахами, которые  зелень оставляет после себя, уходя в мир по-настоящему жевательно-монотонный, но не одинокий, без страха перед реальностью.
Так я сидел на забытом склоне карьера, перебирая ногами редкий песок, стараясь не думать о рутине прошедших дней.
Когда я уходил через поле, хаотично наполненное холодными оттенками зеленого цвета, я не встретил ни одной другой коровы. Я успел обмолвиться с полу-глухим мужиком, стоявшим на тропинке и будто бы мычавшим, о чем-то думая.
 
— О, епт, мужик! Дай закурить-то, ну, ...лять, это... Магазин то того... — как бы вырвалось из этого мычания.
— Что того?
— Ну, ...лять, вот... Того...
— Ну... Понятно. А ты видел ту корову у карьера? Че она одна-то?.. Без пастуха, да без стада…
— А закурить-то есть?
— Ну есть.
— Ну, тэк, давай!
С некой православной добродетелью, я дал ему сигарету, но, получив заветный табак, он развернулся и пошел обратно по тропе, которая поглощала его спину языками борщевиков и лопухов.
— А корова-то что? — крикнул я ему вслед, но с неуверенностью, что мне ответят
— Тык, ...лять, стадо-то вырезали... болеют все...
Уходя вдаль, мужик не обронил больше ни слова. Я лишь мог додумывать, кто он, как живет, да и вообще — откуда. Как и эта корова, даже не понятно, что со всеми ними будет. Так же и не понятно, что будет со мной. Ведь я отдал ему последнюю сигарету, которая у меня была.