Чума

Фрегат «Санта-Клара» входил в гавань, когда утреннее солнце только начинало золотить купола кафедрального собора. Начищенная медь на борту сияла, флаги полоскались горделиво, будто сам король наблюдал за ними с берега. Обветренные, пропахшие солью и смолой матросы с гоготом сбегали по трапам, потрясая туго набитыми кошелями. Даже юнги, чьи лица ещё хранили детскую округлость, бренчали золотыми дублонами, добытыми в дальнем плавании. Казалось, счастье вернулось в этот город вместе с моряками, ибо каждый из них думал о тёплом очаге, о любящих женах и детях, заждавшихся отцов.
Но если бы взгляд мог пронзить пелену времени, если бы можно было увидеть вчерашний день, кто бы из этих весёлых моряков осмелился ступить на берег?
Накануне в порту причалил венецианский бриг, гружённый перцем, той жгучей пряностью, которую идальго ценили не меньше, чем золото. Трюмы были забиты мешками, издававшими терпкий, щекочущий ноздри аромат. Капитану не пришло в голову проверить, что ещё прибыло вместе с товаром. Ночью, когда матросы спали вповалку на палубе, из трюма начали выползать тени… Сотни, тысячи крыс с влажной чёрной шерстью, красными глазками и тельцами, кишащими невидимой смертью. Они текли по сходням, словно жидкая ночь, забивались в щели домов, в амбары, в альковы благородных сеньор и в соломенные подстилки нищих. К утру каждый закоулок Севильи кишел ими, и уже к полудню первые горожане падали, схватившись за грудь, извергая чёрную кровь.
Чума пришла в Севилью.
К тому моменту, когда фрегат «Санта-Клара» бросил якорь, город превратился в склеп. Богач и бедняк, прекрасная донна в жемчугах и уличный попрошайка с гнойными язвами – все они лежали рядом в общей агонии. Никто не разбирал званий, чума косила слепо и неутомимо. На стенах домов белые кресты появлялись с ужасающей быстротой – их наносили мелом чумные доктора, а следом приезжали телеги сборщиков трупов, скрипя колёсами по мостовой. Возчики в промасленных балахонах орали хриплыми голосами: «Мёртвые! Выносите мёртвых!», но голосов в ответ уже почти не слышалось. Стража бежала с городских стен, церкви стояли запертыми, и только колокола, раскачиваемые ветром, издавали безумный, бессильный звон – никто не смел прикоснуться к ним, боясь, что и колокольная веревка заражена.

В этой агонии был один человек, чья судьба оказалась трагичнее судьбы тысяч – Андреас Де Сильва, квартирмейстер «Санта-Клары». Он шёл по мостовой, не веря своим глазам, пытаясь улыбнуться знакомым силуэтам, но те, кто попадался навстречу, были уже не людьми, а шатающимися тенями с багровыми пятнами на шеях. Андреас сжимал туго набитый кошель – там было столько золота, что хватило бы купить целую улицу, но сейчас он понимал, что этот вес не спасёт от ледяного холода, который сдавил грудь при одном лишь взгляде на меловой крест на двери его собственного жилища.
Он замер перед входом. Крест был начертан криво, второпях, но от этого он казался ещё более зловещим – точно детский рисунок, сделанный рукой смерти. Ноги отказались подчиняться, колени подогнулись, и Андреас рухнул на пыльные камни, уткнувшись лбом в мостовую. Где-то внутри него застонало отчаяние, а затем вырвалось наружу диким воплем, который смешался с карканьем ворон, сидевших на соседнем карнизе. Он опоздал. Все месяцы плавания, все шторма и бессонные вахты – всё ради того, чтобы вернуться к мёртвым жене и сыну.
Однако, сквозь гул в ушах, ему послышался голос. Тихий, нежный, словно из сна. Эстела? Это была она – его жена, чьи каштановые локоны он так любил перебирать в пальцах. Она звала его, шептала его имя из-за двери, за которой стоял запах тления. Андреас вскочил, ударил плечом в дверь, сорвав замок, и ворвался внутрь. В комнате царил полумрак, свечи оплыли и погасли, воздух был тяжёлым и сладковатым. На кровати лежала Эстела – её лицо, когда-то прекрасное, теперь было искажено предсмертной гримасой, а тело уже начало синеть. Рядом, на маленькой циновке, спал вечным сном его сын, трёхлетний Диего, сжимая в руке деревянную лошадку. Голос, который он слышал, оказался фантомом – таким отчаянным было желание обмануть реальность.
Он не стал хоронить их. В нём вспыхнул животный инстинкт – бежать, нести тело сына прочь, найти корабль, уйти в море, где смерть не достанет. Андреас завернул Диего в полу своего просоленного плаща, прижал к груди и выбежал на улицу. Мимо проносились чумные доктора в своих клювастых масках, наполненных благовониями, они размахивали палками, отгоняя больных и пытаясь затащить умирающих в карантинные бараки, но Андреас не видел их. Он видел только причал, где покачивался на волнах его фрегат.
Он бежал, спотыкаясь, пока лёгкие не начали гореть огнём. Мёртвое тельце сына отдавало холодом, и этот холод проникал в его собственную плоть. В гавани было пусто: все здоровые матросы уже покинули город, а больных не подпускали к воде. Когда Андреас выбежал на мол, он увидел удаляющиеся кормовые огни «Санта-Клары», уже отчалившей, распускающей паруса. Он закричал, замахал свободной рукой, но с берега доносился лишь шум прибоя, заглушающий его голос. С каждым вздохом корабль становился всё меньше, превращаясь в тёмную точку на оранжевом закате. Ушёл. Спасение ушло, оставив его наедине с чумой и смертью.
Андреас поднялся на скалы, возвышающиеся над водой. Внизу пенились волны, разбиваясь о камни, торчащие из воды, словно зубы какого-то древнего чудовища. Он обнял сына, прижал его голову к своей груди и почувствовал, что всё кончено. Золото в кошеле звенело при каждом движении, но этот звон был насмешкой – им нельзя было купить ни дня жизни, ни одного вдоха для того, кто уже не дышит. И тогда Андреас сделал шаг вперёд. Он не закричал – лишь выдохнул, и его тело, обнявшее дитя, полетело вниз, ударившись о скалы, окрашивая их алым. Море жадно слизало кровь, унося её в свою солёную утробу, а душа вырвалась из разбитой оболочки и устремилась вверх, к тёмной вышине, где уже загорались первые вечерние светила.

На горизонте, где небо встречается с водой, забрезжила бледная полоса рассвета. Новый день наступал, но для кого? Севилья ещё долго будет гнить под жарким испанским солнцем, и вороны, каркающие над пустыми площадями, не спросят имён у тех, кто пал. Быть может, есть какая-то высшая справедливость в том, что жизнь и смерть переплетены в вечном танце, и всё это лишь испытание, ниспосланное небесами. Каждый из нас, будь то матрос или идальго, бедняк или король, обречён на эту последнюю встречу. Все мы смертны. И когда ты стоишь у черты, все сокровища мира не стоят тепла живой руки.
Рассвет занимался над мёртвым городом. Утро, равнодушное и прекрасное, наступило снова, не помня, сколько тысяч сердец перестало биться в эту ночь.