Хна

Ловко уворачиваясь от проходящих навстречу пассажиров, они бежали к рукаву, крепко держась за руки. Он словно боялся, что их руки вот-вот разомкнутся, что эта тонкая, почти незаметная нить, соединявшая их всё это время, оборвётся — и он вдруг потеряет эти длинные, любимые ладошки, эти трепетные пальчики, покрытые тонкими точками хны с тыльной стороны, к которым уже успел привязаться так же естественно, как человек привыкает к собственному дыханию.

Сувенирные витрины, полки с разноцветными брелоками, магнитами, открытками и прочими безделушками для беспечных, незадачливых туристов проносились мимо, сливаясь в один непрерывный калейдоскоп красок, бликов и света — почти такой же яркий, пёстрый и стремительный, как все их прошедшие дни в Льеже, промелькнувшие слишком быстро, чтобы сердце успело поверить, что они уже стали прошлым.

Время от времени, не переставая бежать, он ловил её взгляд. В нём уже читались лёгкая тревога и едва уловимая, полупрозрачная влажная пелена, проступившая на розоватых прожилках её серых глаз. Он видел, как она изо всех сил старается улыбаться, старается сохранить спокойствие, но понимал: ещё одно мгновение — и она расплачется.

У стойки выхода почти никого не осталось. Посадка подходила к концу. Оставались уже не минуты — считанные секунды. Они исчезали с быстротой уходящего экспресса, таяли, как две или три снежинки, случайно упавшие на горячую ладонь, не успев даже стать частью памяти.

Две бортпроводницы с любопытством и лёгким изумлением наблюдали за этой странной, крепко обнимающейся парой и, по всей видимости, уже нетерпеливо ждали, когда же наконец закончится их прощание. Но было в их взглядах не раздражение, а что-то похожее на невольное сочувствие — словно они уже много раз видели подобные сцены и всякий раз понимали, что существуют минуты, которые невозможно сократить никакими правилами аэропорта.

Тонкие кисти её рук дрожали, как листья на осеннем ветру, и она тщетно пыталась унять эту дрожь. Почти наполненные слезами глаза умоляюще, почти безнадёжно смотрели на него, словно просили только об одном: останься... не уходи... пусть всё это окажется недоразумением, пусть самолёт улетит без тебя, пусть время хотя бы однажды остановится.

Он осыпал поцелуями её макушку, щёки, глаза, губы, веснушки из хны на тыльной стороне её кистей. В его взгляде было столько нежности и такого безграничного обожания, что ей казалось: всё это невозможно вместить в одно человеческое сердце. И она отвечала ему тем же — не словами, а каждым движением, каждым прикосновением, каждым взглядом, в котором уже жила боль предстоящей разлуки.

Он продолжал её целовать, пылко шептал слова любви, снова и снова обнимал, всё крепче прижимая к себе её хрупкую, почти невесомую фигурку, словно хотел запомнить не только её лицо, но и тепло её тела, её дыхание, биение её сердца. А время тем временем безжалостно и неумолимо уже вырывало её из его объятий.

Теперь он всё делал почти машинально: доставал посадочный талон, закидывал рюкзак на плечо, машинально шарил по карманам в поисках паспорта, но всё это происходило будто само собой. На самом деле он ни на мгновение не отрывал взгляда от неё.

Они всё ещё держались за руки, и каждое мгновение теперь казалось вечностью. Секунды становились похожими на пропасти, на долгие вздохи без воздуха, на тишину, которая кричит громче любых слов. Время перестало течь привычно — оно словно сопротивлялось самому себе, растягиваясь между их ладонями, пока они, ослеплённые слезами и задыхаясь от переполнявшей их любви, всё ещё не могли отпустить друг друга.

Пора...

Этот голос, прервавший посадку, прозвучал как приговор. Как рок, который одним коротким словом разнял их тесные объятия и оборвал последний поцелуй, оставшийся на её губах — как знак, как печать, как нечто такое, что уже невозможно будет стереть никакими расстояниями и никаким временем.

Он медленно, пятясь, пошёл вверх по изогнутому рукаву. Она, уже не скрывая слёз, осталась внизу, приседая всё ниже, чтобы ещё хоть немного видеть, как он поднимается. А он, наоборот, всё сильнее наклонялся вперёд, словно этим движением ещё мог удержать её в поле зрения. И так, горящими печалью глазами, они продолжали прощаться.

Он так бесконечно любил её.

Наверное, больше всех на свете.

Сердце его переполнилось бессильной, немой злостью на рок и одновременно каким-то внезапным, странным ощущением внутренней силы — почти непостижимой верой в то, что любовь всё-таки сильнее расстояний, сильнее времени и даже сильнее самой разлуки.

Оно было переполнено обожанием и одновременно невыразимым страданием от того, что он должен оставить её здесь — у подножия этого проклятого рукава, в старом городе любви и счастья, где ещё совсем недавно они были вместе и где теперь навсегда останется часть их сердец.

Она стояла и плакала. Обнимала его взглядом, как будто только это и оставалось ей. И так, всё дальше и дальше, всё выше и выше расходясь друг от друга, они продолжали отчаянно цепляться глазами друг за друга. Почти опустившись на пол, оба уже не могли отвести взгляд, словно понимали, что каждое следующее мгновение становится последним.

Бортпроводницы теперь уже не скрывали своего умиления. Они всё поняли без единого слова. Здесь не просто прощались мужчина и женщина.

Здесь любовь прощалась с любовью.

От волнения витилиго на её коже стало заметнее, а тонкие розовые прожилки в глазах налились красным от слёз. Она впервые расставалась с тем, кто стал для неё всем: сердцем, миром, надеждой; с тем, кто сумел понять и согреть её душу, кто любил её страстно, пылко, самозабвенно — так, что она снова поверила в своё неуловимое счастье. И, может быть, именно поэтому эта разлука казалась сейчас не просто дорогой в разные стороны, а мгновением, в котором любовь впервые открыла им всю свою силу — и всю свою цену.

2020