Мечтатель

Любил я подростком щегольнуть перед бабками. Они, укутанные в платки и полушубки, сидели на перевёрнутых вёдрах и деревянных ящиках, ощетинившиихся занозами, только занозы не брали мозолистые жопы старух, и продавали семечки, сигареты поштучно, презервативы "Гусарские" и другую нужную мелочевку. А я, несмотря на зиму, без шапки и шарфа, ходил мимо. Туда-сюда, туда-сюда. Лишь бы они заметили. Поманили. И угостили тёплыми семечками, в которых они, по преданию, засовывали ноги, лечили их тем самым от ревматизма. Или сигарету Бонд дадут. Вот оно счастье. Но бабки шипели на своём малопонятном наречии: наркоманы, проститутки, сигареты поштучно, вкусные семечки, гондоны...одни гондоны кругом, тьфу.

Так я заболевал в очередной раз. Неделю лежал дома с температурой. Вокруг меня квохтала сердобольная мать и младшая сестра. Помимо невкусных микстур, мне полагалось малиновое варенье и покой, вечный, как Ленину.

Выздоровев, я снова спешил к рынку. Снова без шапки и шарфа наяривал туда-сюда, туда-сюда. А бабки лишь шипели на своём малопонятном наречии: наркоманы, проститутки, сигареты поштучно, вкусные семечки, гондоны...одни гондоны кругом, тьфу. Пришлось идти в школу. Уроки шли медленно. Знания в голове не оседали. Дневник зиял красными ссадинами, гласившими о моем плохом поведении и не выученным домашним заданием. Только мне было не до того.

Пока одни мечтали стать космонавтами или бандитами, я мечтал обратить на себя внимание рыночных старух.

Однажды, набравшись смелости, я подошёл и попросил попробовать семечки. Одна из семечниц, самая необъятная и чёрная, как ворона, сверкнула подслеповатыми глазами и отшила меня, сказав, ходят тут, пробуют и ничего не покупают, даже гондоны...тьфу, кругом одни гондоны.

С полными глазами слёз, я бежал домой. Я хотел умереть. Жизнь была слишком несправедлива. А денег у меня никогда не было даже на стакан семечек.

Утром, с опухшими от слез глазами, я снова шёл на намоленное место. Прислушивался. Пытался понять их язык. Запоминал мимику и жесты. Дышал с ними одним воздухом. И уходил ни с чем.

А потом ночью я почувствовал какую-то новую ни с чем несравнимую силу в паху. Засунув руку в трусы я сразу же кончил, так, сам того не понимая, я стал взрослым. Липкая, неприятная белая слизь осталась на пальцах.

На следующее утро я пошёл на рынок и у меня встал. Стояк был таким нестерпимым, что я не удержался и подрочил.

Теперь ежедневно я ходил на рынок и спускал всю свою точку, всю свою ненависть и негодование. Иногда по три-четыре раза.

 А потом они меня всё-таки заметили. И поманили. И угостили. И семечками. И сигаретами Бонд и Винстон. Я трогал теплые семечки и чувствовал как у меня от этого встаёт. Я закурил, впервые, закашлял и тут же кончил. Но никто меня не поругал. Всё старухи улыбались, и в их полу беззубых ртах я видел надежду.

Они закружили меня в своем хороводе. Опьяняя запахом валокордина, змеиного и пчелиного ядов. Подхватили под руки и утащили за гаражи. Там меня и нашли, голого и мертвого, обсыпанного семечками и с выжжеными сигаретным окурками глазами.

И все подумали, что у нас завелся маньяк. И долго долго искали маньяка. А старухи продолжили сидеть на своих местах и шипеть на малопонятном наречии: наркоманы, проститутки, сигареты поштучно, вкусные семечки, гондоны...одни гондоны кругом, тьфу.