Побег

  Солнце лениво сползало к закату. До наступления сумерек оставалось совсем немного времени, и посёлок готовился к ночному сну, медленно остывая от изнуряющей дневной жары. Затихли крикливые птицы, не шуршала густая и жёсткая листва кустарников, не скрипели стволы пальм, ветерок стих, отчаявшись сдвинуть с места густой, насыщенный терпкими запахами цветов и гниющих листьев воздух, нависший над лачугами.
  Бани медленно шла  вверх по тропе, ведущей от ручья к посёлку. На голове она несла корзину с только что выстиранным тряпьём. Камни, накопившие за день  жар палящего солнца, обжигали  босые ступни и ранили острыми краями. Но Бани не обращала на это внимания, впрочем, как и на многое другое, ставшее привычным в её монотонной жизни. Войдя во двор, огороженный тростниковым плетнём, она направилась к одной из расположенных в нём хижин. Эту хижину она считала своей, потому что именно в ней она родила всех своих детей. Остальные четыре принадлежали другим жёнам её мужа по тому же праву.
  Бани молча прошла через двор, на котором копошились малыши, молча развесила постиранное, и на несколько минут, также молча, опустилась на порог хижины передохнуть. Она всё делала молча, как и все женщины её племени, ведь замужней женщине не гоже болтать.
  Да и говорить-то, собственно, было не о чем. Всё одно и то же каждый день. Жизнь её племени шла размеренно и тихо, как и сотню, и тысячу лет назад. Только изредка этот мерный ход нарушался каким-нибудь важным праздником, который заранее объявлялся мудрыми старейшинами, получавшими весть о том от высших духов. Правда, последнее время торжества стали более частыми. Время от времени на территорию племени стали заезжать люди издалека, мужчины и женщины в странных неудобных, тесных нарядах. Одни были с удивительной на вид бледной кожей, у других кожа была чуть темнее, но всех их сопровождали люди, похожие на Бани, смуглые, с чёрными курчавыми волосами, но всё равно такие же чужие. Вождь племени по таким случаям сгонял всех жителей окрестных деревень на главную площадь, и там устраивались священные пляски к большой радости приезжих. Все они держали в руках странные штуки, которые издавали щёлкающий звук. Женщин племени заставляли позировать перед ними и при этом широко открывать рот и показывать свои языки, будто в бабьих языках, точнее в оставшихся от них обрубках, могло быть что-то интересное.
Где-то там, далеко, откуда приезжали эти странные люди, самые учёные из них решили, что места, где жило племя Бани, нужно считать заповедными. По их мнению, жизнь местных посёлков должна была быть сохранена в своей первозданности, как являющаяся частью культурного наследия человечества, а так же из уважения к самим местным обитателям, сохраняющим обычаи и традиции своих предков. При этом, позорящие человека дикость и порождаемые ею страх, мрак сознания и жестокость обрядов и верований они называли уникальной самобытностью и, воодушевленные высокими идеалами человеколюбия,  рьяно требовали её сохранения, по существу, сводя носителей этой самой самобытности к разряду животных, подлежащих занесению в Красную книгу исчезающих видов и отказывая им в праве на приобщение к развивающейся человеческой цивилизации. Трудно сказать, остались бы они при своём убеждении в необходимости сохранения первобытных обычаев, если бы посмертная реинкарнация была научно доказана, и захотели бы они в своей следующей жизни родиться среди тех, чей жизненный уклад они так защищали. Но пока вполне доказан был только хороший доход от «экскурсий» в этот «человеческий зоопарк», как, по-видимому, расценивали их весело гогочущие и хлопающие в ладоши туристы, потом умилённо вспоминающие первозданную красоту бытия посещённых ими мест.
Собственно сама Бани не знала ничего о том, что происходило в огромном мире, лежавшим за пределами её родного племени. Но ещё в детстве, она твёрдо усвоила, что там обитают враждебные её племени богам. И ей бывало, даже, немного жаль тех людей, что приезжали оттуда. «Не сладко им там, наверное, –  думала она, – живётся». 
  О своей же жизни она вообще никогда не думала. Не было у неё и понятия о счастье и несчастье. Если она и испытывала когда-нибудь радость, то только от исполнения желания. Но это было давно, в детстве, но тогда же жизнь её научила, что желания исполняются редко, зато страхи и опасения оправдываются и исполняются в точности в положенное богами время. Поэтому богов надо задабривать, их нельзя гневить, жить надо так, как ими положено, ничего большего не желать и тогда они возьмут её к себе, чтобы служить умершим ранее вождям и её мужу, когда он умрёт, конечно. Если же она разгневает богов, то её заберут злые духи, но о том, что будет тогда, она старалась не думать. Ведь она всегда соблюдала все правила, что были установлены предками.
  В двенадцать лет ей, как и всем девочкам, по старинному обычаю отрезали язык. Ведь женская болтовня ведёт к праздности и злословию, а значит, вредит благосостоянию и достоинству мужа, а главное, женские склоки гневят богов своим шумом, что чревато тяжкими последствиями уже не только для семьи, но и для всего племени. С этим всем Бани была совершенно согласна, как и с тем, что в определённые дни нужно смазать кровью цапли порог хижины, чтобы защитить дом от зла, и с тем, что сразу после рождения, ребёнка нужно положить на свежесорванные листья папоротника, чтобы они, умирая, успели отдать новорождённому свои жизненные силы.
  Только вот та, перенесённая в детстве страшная жгучая боль навсегда осталась в её памяти. Но и это, по твёрдому убеждению Бани, пошло ей на пользу. Ведь она больше никогда не испытывала ничего, что могло бы с ней сравниться. Бани навсегда перестала бояться боли. Когда её продавали мужу, и жрец острым ножом наносил ей надрезы на лице, она ни разу не вскрикнула.
Бани ещё раз посмотрела на заходящее солнце. Медленно поднялась и шагнула в тёмную хижину разводить огонь в очаге. Нужно было накормить детей. Мужчин в тот день к ночи домой в посёлке никто не ждал. Ночь была непростая. На следующий день  предстоял большой праздник, поэтому ночью накануне все взрослые мужчины племени должны были собраться в большой хижине на краю площади и молить богов о плодородии, и чтобы завтра боги подсказали удачный выбор тем из них, кто будет выбирать себе жену.
  «Завтра великий день», - думала Бани. Её старшей дочери уже двенадцать, завтра всё племя признает её взрослой девушкой, готовой к вступлению в брак. Быть может завтра она и невестой станет. А что, продолжала раздумывать Бани, муж её – уважаемый в посёлке человек, имеет и своё собственное стадо, и пять жён. Сама Бани за свою супружескую жизнь рожала десять раз – не даром мужнин хлеб ела. Правда, из десяти её детей выжили только трое, но на то воля богов, кому умирать, а кому жить. Зато все признают, что Бани плодовита, а Лулу - её дочь, значит, пойдёт в мать. Многие женщины  в посёлке, а то и в племени могли бы позавидовать Бани. И впрямь хорошо, что языков у них нет.
Раздумывая так Бани вдруг ощутила непривычное беспокойство. Ей вдруг вспомнилась та страшная боль.
  «И моя Лулу завтра тоже… станет совсем взрослой», - повторила она про себя обрывок своей мысли. Ей вдруг стало душно. Она вышла во двор. Сумерки сгущались. Слабый ветерок, осмелев, всё увереннее прогонял духоту. Бани стало легче. Поймав двоих младших сыновей, носившихся с остальной детворой по двору, она повела их ужинать. Лулу, увидев мать, сама проследовала в нужном направлении. В темноте хижины Лулу молча и напряжённо наблюдала за набивающими себе рты малышами. Ей сегодня можно было только пить простую воду.
  Всё время вечерней трапезы Бани поглядывала на Лулу. «Какая она ладная, дочка моя», - нежно думала Бани, при каждом случае стараясь погладить девочку по курчавым волосам и горячей бархатной щеке. Но при каждом прикосновении Лулу только вздрагивала и ещё шире раскрывала свои огромные чёрные глаза, не смотря на мать. Она молчала весь вечер и только перед сном, когда малыши уже сладко посапывали на подстилке в углу, как-то боком, как будто опасаясь собственной матери, она подсела поближе к Бани и дотронулась своей рукой до её руки.
  - Мне страшно, мама! – шёпотом промолвила она. Бани прижала дочку к себе и повела спать. Сама легла рядом и долго держала дочь за руку.
  Мысли, как стая саранчи, не давали покоя. Картина предстоящего стояла перед глазами, мучила и страшила её. В этом было что-то неправильное. Она не должна была тревожиться. Ведь так было всегда. Боги, не люди, установили такой порядок. Неужели она любит дочь больше богов? От такого предположения у Бани похолодело всё внутри, на лбу выступил пот. В то время, когда её муж молит богов о благополучии племени, она святотатствует! «Нечестивая, нечестивая!» - кляла она себя. «Вдруг боги услышали меня?!» Она поднялась, уселась у остывшего очага, поджав ноги, обхватив их руками и прижав голову к коленям. Она плакала, плакала, стараясь, чтобы всхлипывания не перешли в вой и не разбудили кого-нибудь. Она просила богов о прощении. Но страх за дочь и мысль, что она в последний раз слышит её нежный, колокольчиком звенящий голосок не отступали.
  Под утро она ненадолго забылась, но с первыми лучами солнца проснулась. Она уже не чувствовала тревоги. Привычное смирение вернулось к ней. Чуть позже пришли пожилые женщины и забрали Лулу.
  В полдень из посёлков к площади стали стекаться женщины и дети. Мужчины уже были там. Они не спали всю ночь, но были оживлены в предвкушении празднества. Помощники верховного жреца и вождя племени уже развели большой костёр, которому предстояло стать центром священнодействий. Женщины с детьми, одетые в яркие накидки, подобающие самому главному торжеству года, толпились по одну сторону площади, мужчины же заполняли противоположную. Их тела были густо натёрты жиром и не имели на себе более ничего, кроме набедренных повязок и головных уборов из перьев, по яркости не уступавших женским нарядам. Собственно одежду им заменяла раскраска, которую они всё утро старательно наносили на свои тела, помогая друг другу. И, наконец, только очень немногие из них могли похвастаться ещё и короткими штанами, которые им удалось выменять у бледных приезжих в обмен на искусные поделки.
  Мужчин, желавших в сей торжественный день избрать себе жён, было видно сразу по особым украшениям, дополнявшим их праздничный туалет. Среди них были и неженатые юнцы, совсем недавно признанные воинами, и пожилые, уважаемые люди, уже имевшие жён, но желающие увеличить их количество соразмерно нажитому имуществу. Невесты также группировались отдельно неподалёку от женской толпы, в окружении пожилых знающих женщин. На них и вовсе ничего не было, кроме украшений, дабы все могли разглядеть достоинства каждой.
  По сигналу верховного жреца церемония  началась. Пляски и песни мужчин и женщин под ритмичный бой барабанов и вой раковин и деревянных дудок сменяли друг друга. Ликование людей должно было передаться богам и ушедшим к ним предкам, взирающим на живых людей с высоких горных вершин.
Бани улыбалась, притоптывала и хлопала в ладоши как все. Печаль и тревога ушли. Только небо и земля, небо и земля мелькали перед её глазами каждый раз, когда она усердно выполняла заученные движения пляски. Барабаны звучали в такт её сердцу, прогоняя тяжесть бессонной ночи.
  Солнце уже перевалило за полдень, когда звук длинных тростниковых труб возвестил о времени жертвоприношений и посвящения. На площадь семенящим шагом вошла небольшая группа пожилых женщин, не участвовавших до того в праздновании. В центре этой группы все увидели кучку девочек, достигших в этом году двенадцатилетия. Девочки, опоенные приготовленным специально для этого случая отваром трав, послушно шли, подгоняемые своими наставницами. Группа остановилась. Девочки, выставленные в очередь, безропотно ждали своей участи.
  Сигнал был дан. Первую девочку двое крепких мужчин, подручных верховного жреца, почти подхватили на руки и поставили перед жаровней с железными клещами. Одно быстрое движение подручного жреца и всю площадь огласил душераздирающий детский крик. Лица присутствующих выражали неописуемое радостное торжество.
  Следующей была Лулу. Увидя собственную дочь Бани резко очнулась от радостного забытья.  Она неотрывно смотрела на дочь. Всё её тело напряглось. Один из мужчин уже подошёл к Лулу и взял её за руку. «Беги!»- сначала тихо, потом всё громче зазвучало внутри Бани. Лулу как будто услышала. Она резко оглянулась, её глаза лихорадочно искали в толпе мать. Поймав её взгляд, она вздрогнула.
  «Беги!» - уже чуть не разрывалось от крика сердце Бани. Как будто молния сверкнула между матерью и дочерью. Лулу рванулась в сторону с такой силой, что огромная лапа помощника жреца от неожиданности не смогла удержать детскую ручку.          «Беги в лес! Лучше смерть от диких зверей, чем такая жизнь!» - кричали глаза Бани. Всё её тело напряглось как тетива лука в одном усилии воли, пальцы сжались в кулаки. У неё не было языка, чтобы крикнуть это Лулу, но она знала, что дочь её слышит. Лулу присела, как заяц и, сделав мощный прыжок, помчалась прочь от площади, от видневшихся вдали хижин. Она бежала к лесу, только он мог спасти её от преследователей. Подручные жреца бросились следом. Но ещё через несколько мгновений Лулу уже исчезла в зарослях.
  Бани вдруг ослабела, покачнулась, но на ногах удержалась. Она испуганно покосилась на стоящих рядом. На неё никто не смотрел. Все были поглощены зрелищем погони. Очень скоро подручные вернулись ни с чем. Церемонию нужно было продолжать, а поиски своенравной девчонки уже не имели значения. Если не вернётся сама, так ей же хуже!
  На следующий день старейшины решали, что делать с Бани, породившей такую непокорную дочь, чей отвратительный поступок мог навлечь гнев богов на всё племя. Сначала её хотели утопить, чтобы таким образом принести в жертву богам  и умерить их справедливый гнев. Отложили обряд до полнолуния. Но к полнолунию, когда стало ясно, что Лулу не найти и что сама она уже не вернётся, было решено что боги сами приняли Лулу в качестве жертвы. Дополнительная же жертва казалась опасной тем, что боги могут подумать, будто люди считают их ненасытным обжорами, а это уже оскорбление.  Поэтому старейшины посчитали достаточным наказанием для Бани, если её  муж просто отрешит её от себя на веки вечные, чтобы Бани уже никогда не смогла произвести на свет нечто, подобное Лулу.
  Всё время, пока решалась её судьба, Бани думала о Лулу. Она знала, что дочь хорошо знает лес. Если бы она смогла добраться до той большой дороги! О том, что такая есть где-то далеко на восток, за лесом, рассказывали сведущие люди. Там обиталище злых духов, размышляла Бани, но там есть и люди. Ведь она сама видела этих людей, приезжавших откуда-то оттуда. И они ничего не делали плохого, пока пребывали в посёлке. Ведь они же как-то живут там, в том неведомом мире. Про богов Бани больше не вспоминала.
  За месяцем шёл месяц, за годом год. В посёлке начали забывать о Лулу. Бани жила одна в шалаше на окраине леса. Появляться в посёлке ей было запрещено. Но по существу, в её жизни мало что изменилось. Без хозяйства жить стало даже легче. Сначала она очень скучала по детям, но потом привыкла. Она знала, что оба её сына подросли и были посвящены в воины. Слышала, как на площади из года в год проходят одни те же празднества. Люди приходили к ней очень редко, но им были нужны целебные травы и мази, в которых она знала толк и умела готовить, поэтому враждебности к ней никто не проявлял.
  Бани уже начала чувствовала свою старость, когда однажды утром до неё донёсся шум из посёлка, обычный, когда туда приезжают гости из далека. Она решила подобраться к посёлку поближе и поглазеть на приезжих, чего уже давно не делала. Она сама не знала,  что её вдруг туда потянуло. Забавно было за ними наблюдать, за их повадками, необычной одеждой и всякими разными штуками, которые они вертели в руках. А ещё Бани всегда удивляли их странные повозки, которые двигались сами собой, без впряжённых в них буйволов! В этот раз повозки были большие, блестящие, ярко-синего цвета. Приехавшие на них люди почему-то не разбрелись по посёлку и не стали разглядывать жителей. Танцев, похоже, тоже не предвиделось. Несколько белых молодых людей выгружали из повозок какие-то тюки. Один из них, по видимости старший, отправился в хижину вождя и долго беседовал с ним в присутствии какой-то девушки, высокой и статной с длинными курчавыми волосами, затянутыми в тугой узел на затылке, наружностью походящей на местных, но одето, как и её спутник. В это время другая девушка, похожая на первую, что-то раздавала сбежавшимся детям.
Тут вождь и тот белый, что был с чернокожей девушкой, вышли из хижины. Вождь и парень пошли считать тюки, а девушка, подойдя к местным женщинам, толпившимся чуть поодаль, начала их о чём-то расспрашивать. Женщины качали головой.
Бани ушла. Ей стало грустно от нахлынувших воспоминаний. Приезжие напомнили ей о том большом неведомом мире, в котором, может быть, когда-то спаслась её маленькая Лулу. Бани всегда верила, что её Лулу жива, только этой верой она и жила всё время после побега дочери. Но сегодня в первый раз её душу тронуло предательское сомнение.
  Чтобы отвлечься от грустных мыслей Бани начала разбирать грязные горшки от снадобий, которые давно надо было помыть. До реки путь не близок, по одному носить горшки туда - сюда не набегаешься. Она достала огромную корзину и начала складывать в неё всё что требовало помывки. Да, тяжело будет, но так всё равно лучше. Из-за стука укладываемой посуды она услышала звук раздвигаемой травы только, когда он раздался уже прямо за  тростниковой стенкой хижины. Бани насторожилась и прислушалась. Кто-то пробирался в высокой траве к входу. «Местные там не ходят, они тропинку знают», - испугано подумала Бани. «Может зверь какой!». Но по настилу у входа уже послышались лёгкие человечески шаги. И вот в дверном проёме появилась фигура. Перед Бани стояла та самая длинноволосая девушка, что была в хижине у вождя. Глаза, огромные чёрные глаза, смотрели на неё. Бани вздрогнула всем телом. Милые детские глаза. Площадь. Огонь. Беги! В один миг вся жизнь промчалась перед глазами Бани.
  - Мама! Мама! Это я, Лулу! Мама! – кричала девушка и трясла Бани так, что её болтающаяся взад-вперед голова только что не отваливалась от туловища. От этой качки Бани быстро пришла в себя, слёзы хлынули из её глаз. Она не верила в происходящее. Она слушала рассказ Лулу и ничего не понимала. Только отдельные, мало значащие слова касались её уха: дорога, христианская миссия, город, университет, социология и ещё что-то. Только одна мысль ясно ощущалась её сознанием: Лулу, её маленькая Лулу вернулась, она жива, она здесь, рядом с ней, и рука, которая сейчас сжимала её руку, была та самая рука её дочери, которую она, Бани, держала  в своей в самую страшную ночь её жизни.
  Наутро гости уезжали. Бани, чьё сердце наполнялось сменяющими друг друга волнами восторга и страха, уже сидела в одной из чудесных повозок. Вокруг деловито суетились белые ребята и чернокожая подруга Лулу. Сама Лулу настойчиво запихивала в забитый багажник новенького авто последние предметы из немудрёного скарба Бани, с которыми она не пожелала расстаться. Разве могли они не пригодиться в том неведомом далёком мире, где много злых духов, но который спас её маленькую Лулу? И Бани тоже была нужна этому миру.