Часть 1. Глава 9. Нимфетка

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 1. Глава 9. Нимфетка.

Гуляя с Диной, Олеська познакомилась с десятками собачников, так же, как и она, выгуливающих своих питомцев. Поначалу, пока Динка ещё была совсем маленькой, она примыкала к их группам и наблюдала за тем, как их собаки играют друг с другом. Но, как это ни странно, даже несмотря на такое обилие новых знакомых, Олеська так и не сумела сойтись хоть с кем-нибудь из них поближе. И поэтому, когда Дина повзрослела и, в принципе, перестала нуждаться в играх со сверстниками, Олеська прекратила присоединяться к компаниям других собачников, предпочитая гулять в полном одиночестве.

Среди множества её новых знакомых был только один человек, общество которого никогда её не тяготило. Во дворе все называли его просто дядей Сашей. Его собака, красивая крупная колли по кличке Мик, была любимицей всех окрестных ребятишек. А дядя Саша, такой же общительный и дружелюбный, как и его пёс, просто не мог не вызывать симпатии у окружающих.

Правда, Олеськиной маме он, разумеется, никогда не нравился.

Только что наступило лето 1991 года. Динке исполнилось уже четырнадцать месяцев, и она была уже вполне взрослой собакой. Олеська по-прежнему посвящала ей всё своё свободное время, занималась с ней, ходила на площадку. Дина прекрасно знала и понимала все команды; у неё вообще были очень хорошие для эрдельтерьера служебные качества. А кроме того, она обладала просто феноменальными сыскными способностями, которых Олеська не замечала ни у кого из других собак.

Проявлялось это у неё следующим образом. Дина очень любила команду «Апорт!». Она могла часами бегать за палкой и никогда не уставала. Зато Олеська такой колоссальной выдержкой, увы, не обладала, и её, некоторое время спустя, начинала утомлять вся эта процедура. И тогда она, размахиваясь, делала вид, будто кидает палку в одну сторону, а на самом деле швыряла её совсем в другом направлении.

Некоторое время Дина искала палку в той стороне, куда Олеся её, якобы, закинула, а потом начинала методично прочёсывать всю местность, не пропуская буквально ни одного сантиметра. В результате, независимо от того, куда именно Олеся забрасывала палку, через несколько минут собака всё равно находила её и приносила ей.

Олеська прятала палку на деревьях, перекидывала её через заборы, зарывала в землю, - результат всегда был неизменным. Не было такого случая, чтобы Дина не смогла отыскать её. А кроме того, в процессе этого поиска она ни на что больше не реагировала и не отвлекалась. Она действительно работала, сосредоточенно и методично. И всегда достигала положительного результата.

Уникальные поисковые способности Дины отмечали все собачники. Только вот, к сожалению, никто из них не мог посоветовать, как использовать их на благо общества. Потому что, признаться честно, никаких других радостей Олеське её собака давно не доставляла.

Всем давно известно, что собака – это существо, у которого любовь и преданность хозяину – нечто совершенно инстинктивное. Псы бывают умными и глупыми, послушными и упрямыми, добрыми и злыми, - но, как правило, именно любовь к хозяину является для каждого из них смыслом жизни. Тем более, когда хозяин всё время рядом, когда именно он и гуляет, и кормит, и заботится, и ухаживает, и занимается с животным. Собаки чувствуют это, понимают, осознают и испытывают благодарность. По отношению к тому человеку, который всё это для них делает.

Что же касается Дины… В её душе, - если, конечно же, у собак есть нечто вроде души, - сроду не существовало никаких чувств и привязанностей. Только полнейшее равнодушие. При этом она была прекрасно выдрессирована. Она знала все необходимые команды.

Знала. Но, в поразительном большинстве случаев, просто не считала нужным их выполнять.

Считается, что собаки, как существа, не умеющие думать, попросту не способны делать что-то нам назло. Так вот, в случае с Диной это утверждение было в корне ошибочным. Она делала всё именно назло Олеське. Причём, обладая действительно необычайным умом, она всегда прекрасно знала, когда можно так себя вести, а когда – нет.

Дома она была просто ангелом. Пока кроме неё дома был кто-нибудь ещё. Когда же она оставалась одна, она мгновенно уничтожала всё, что находилось в пределах досягаемости. Причём, она прекрасно знала, что ей за это достанется. Если хозяева приходили раньше, чем ей удавалось как-нибудь набедокурить, она встречала их вполне приветливо. Но если она была хоть в чём-то виновата… Она просто тут же убегала и пряталась под кроватью.

В конце концов, Олеся с мамой приняли решение оставлять её в прихожей, из которой предварительно выносили всё, что только можно было вынести. То, что по какой-то причине убрать не сумели или не смогли, - обои, например, обивка входной двери, провода, - продержалось недолго.

На улице она вообще была очень послушной и покорной. До тех пор, пока между нею и хозяином был протянут поводок. Но стоило только спустить её… И всё, пиши пропало…

Практически любая собака, даже не обученная толком команде «Ко мне!», время от времени подходит к своему хозяину. За лакомством, за лаской, да и просто так, безо всякой на то причины. Любую собаку можно подозвать к себе, приласкать, отругать, в конце концов, просто взять на поводок. Животные воспринимают это вполне естественно. Даже глупые, непослушные и не обученные никаким командам собаки запросто в любой момент подзываются хозяином и идут домой.

Умнейшая, прекрасно выдрессированная Дина не подпускала к себе никого. К ней невозможно было даже просто подойти и погладить. Она всегда была настороже и отпрыгивала в сторону при малейших же признаках опасности. О том, чтобы она когда-нибудь сама подошла к своему хозяину, даже и речи быть не могло.

До определённого момента Олеська справлялась с этой её особенностью. Она просто довольно часто подзывала Дину к себе, давая ей за это лакомство. Но не дай Бог было Дине при этом только заподозрить, что хозяйка собирается вести её домой!.. В таком случае она просто подходила к Олеське и останавливалась на достаточно безопасном, - на её взгляд, видимо, - расстоянии примерно в полметра. Она никогда не убегала. Но при этом поймать её и увести домой было попросту невозможно.

Иногда такое вот «противостояние» длилось часами. К тому времени, как Олеське всеми правдами и неправдами удавалось поймать свою собаку, она уже готова была её убить. Или повеситься.

В общем, благодаря любимой собаке, со временем Олеськина жизнь стала напоминать сидение на пороховой бочке. Но она пока справлялась с этим и не роптала. Олеська твёрдо верила в то, что ей ещё удастся со временем преодолеть упрямый характер своего пса и всё-таки подружиться с ним.

Увы, ей это так никогда и не удалось.

Зато ближе к лету она всерьёз подружилась с дядей Сашей. Теперь они с ним всё время гуляли вместе. Олеське на тот момент не было ещё и четырнадцати, и будущее рисовалось ей в сплошном розовом свете. Она была смазливой кокетливой девчонкой, только-только начинающей осознавать свою привлекательность и твёрдо верящей в то, что красота и немного мозгов помогут ей покорить мир. Ну, а поскольку всё это, в силу её пока ещё достаточно юного возраста, намечалось лишь где-то в весьма отдалённой перспективе, то иногда она всерьёз подумывала, - разумеется, просто от скуки, - не стоит ли ей начать это массовое покорение мира с дяди Саши. Правда, несмотря на всю свою тогдашнюю подростковую легкомысленность, она всё-таки прекрасно понимала разумом, что это невозможно и нелепо. Но ведь можно же было хотя бы помечтать о несбыточном!..

Тем более, что ей так хотелось, чтобы ею восхищались!..

Дяде Саше на тот момент было около сорока. Он был довольно привлекательным, ласковым, трудолюбивым и, естественно, - как же без этого!.. – благополучно женатым. И, наверное, именно разница в возрасте и его семейное положение поспособствовали тому, что именно с ним Олеська чувствовала себя совершенно свободно и раскованно. Ровесников она почему-то до сих пор стеснялась, - сказывалось отсутствие положительного опыта, - а вот заигрывать со взрослым мужчиной казалось ей совершенно безопасным. И она вовсю строила ему глазки и без смущения испытывала на нём свои наивные чары.

Разумеется, ей и в голову не могло прийти, что со временем они сработают.

Если бы она заранее хотя бы заподозрила это, то, наверное, никогда не сумела бы быть с ним такой естественной и непосредственной.

Несмотря на всю свою просто непробиваемую наивность, Олеська очень много читала и знала, - или, по крайней мере, ей так представлялось, - каким образом мужчина может дать понять женщине, что она ему нравится. И она сразу же сумела уловить тот момент, когда дядя Саша вдруг решил слегка видоизменить их взаимоотношения. Олеська даже и не поняла тогда ещё толком, нравится ей это или же нет. Но её это, без сомнения, заинтриговало.

Олеся даже не смогла бы чётко сформулировать на тот момент, что именно стало иначе. Просто, если раньше они, не задумываясь, болтали обо всём на свете, то в один прекрасный день дядя Саша вдруг начал рассуждать только о любви. И в его голосе при этом зазвучали какие-то странные нотки, которые Олеся, естественно, не могла не услышать. Время от времени дядя Саша как бы случайно стал дотрагиваться до её руки. Он говорил что-то не совсем понятное для неё, какими-то полунамёками, и при этом поглядывал на свою юную собеседницу как-то слишком уж многозначительно, что, разумеется, не могло не вызвать у неё интереса. И Олеське понадобилось не так уж много времени на то, чтобы догадаться, в чём, собственно, дело.

Признаться честно, поначалу она почувствовала себя страшно виноватой перед ним. Правда, будь она чуть постарше и немного более опытной, она прекрасно поняла бы, что, если уж кого-то и следует в чём-то винить, то это, скорее, его самого, а никак уж не её. Всё Олеськино кокетство было всего лишь игрой, - забавами невинной неискушённой девочки, мечтающей о чём-то, пока ещё не слишком осознанном. Тогда как сам дядя Саша давно уже был взрослым мужчиной, задумавшим получить от невинного ребёнка гораздо больше, чем тот готов был ему дать, - по крайней мере, уже в силу своего возраста. Так что, если из них двоих кто и вёл себя не слишком порядочно, то это была вовсе даже и не Олеська. Но она тогда ещё не понимала этого и чувствовала за собой вину за то, что по её прихоти страдает другой человек.

Конкретного разговора о любви всё ещё не было, и Олеська твёрдо решила про себя одно. Она собиралась расстаться с дядей Сашей сразу же, как только он обмолвится об этом, потому что не желала давать ему никакой даже самой призрачной надежды. Олеська считала себя влюблённой в Александра Невзорова; она переписывалась с Ириной Александровной, и, в силу своей просто непоколебимой честности, не желала морочить голову никому другому.

Но все эти её благородные намеренья как-то так и не осуществились, - по неизвестной даже ей самой причине. Да и само объяснение в любви оказалось далеко не таким романтичным, как ей почему-то, - видимо, в силу её просто жуткой наивности, - представлялось. Хотя, как знать, - будь дядя Саша на пару десятков лет помоложе, возможно, оно могло бы быть совсем другим. А так это его признание вообще прозвучало словно между прочим. Как нечто, само собой разумеющееся. Олеська кивнула, восприняв его совершенно как должное, и они продолжили прогулку с собаками, словно ни в чём и не бывало.

Но с того самого дня у Олеськи с дядей Сашей установились довольно-таки странные отношения. Говорили они с ним теперь исключительно только о любви, - все другие темы для разговора отпали как-то сами собой. Дядя Саша никогда не нравился Олеське как мужчина, - потому что, надо заметить, попросту не выдерживал сравнения с легендарным Александром Невзоровым и казался ей слишком слабым и безвольным. Но Олеське всё равно было интересно гулять вместе с ним, тем более, что он охотно признавал все её достоинства и преимущества перед ним, и это не могло ей не льстить. В какой-то момент Олеське даже показалось, что она по-своему влюблена в него. Не так, как в Невзорова, разумеется, - ради того она была бы счастлива жизнь отдать, - но, тем не менее, дядя Саша тоже стал ей немного дорог.

В принципе, на самом деле Олеська испытывала к нему нормальное и вполне естественное чувство дружбы, но в силу своей неопытности просто не могла ещё самостоятельно разобраться в своих эмоциях. Дядя Саша чем-то нравился ей. Она с удовольствием встречалась с ним. Она даже скучала по нему, и довольно сильно, когда они долго не виделись, и всерьёз расстраивалась, когда они ссорились. А ссорились они, в силу Олеськиного чересчур обидчивого характера, практически ежедневно. И каждый раз – из-за какой-нибудь несусветной глупости.

Например, однажды дядя Саша сказал Олеське, что каждое утро садится у окна, - а их дома стояли напротив, практически окна в окна, - и смотрит, как она встаёт с кровати, ходит по квартире в ночной рубашке, одевается… Поскольку на самом деле всё это происходило именно так, как он описывал, и голос дяди Саши звучал при этом необычайно искренне, то у Олеськи не было никаких оснований сомневаться в его словах. И она была оскорблена до глубины души и долго ещё не могла прийти в себя после этих его не совсем разумных признаний. Да, что и говорить, - в свои неполные четырнадцать Олеська была необычайно целомудренной девочкой.

Самое смешное заключалось в том, что, если бы кто-то сказал Олеське нечто подобное пару лет спустя, то она отреагировала бы на это совершенно иначе. С возрастом в её характере стали всё больше проявляться язвительность и злой сарказм, причём, надо заметить, по поводу и без повода. И в ответ на такие пространные, оскорбляющие её честь и достоинство рассуждения, она могла бы, пожалуй, лишь ехидно поинтересоваться: «Ну, и как я вам без одежды?..» А потом добавила бы мстительно, что подглядывать за молоденькими девушками – просто-напросто извращение, и, раз он регулярно этим занимается, то стоит серьёзно задуматься о том, способен ли он кроме этого ещё хоть на что-то?..

Кстати, рассказывая об этом, дядя Саша, по всей видимости, просто пошутил, не подозревая о том, какую бурю возмущения вызовут его слова в Олеськиной душе. По крайней мере, когда она напомнила ему об этом случае пару недель спустя, он совершенно искренне не мог понять, о чём она вообще говорит, а потом признался, что по утрам в это время он давно уже находится на работе. Но Олеська всё равно запомнила это оскорбление надолго…

Ссорились они с ним также и из-за того, что он каждую неделю на выходные уезжал в деревню, и Олеське в эти дни приходилось гулять одной. Это безумно раздражало её, потому что к тому времени она уже как-то привыкла к его обществу. И она совершенно искренне полагала, что он просто не имеет права бросать её в одиночестве.

Олеська много раз угрожала дяде Саше, что не будет больше ним разговаривать, и ругалась, и грозилась перестать с ним встречаться. Но всё было бесполезно. Дядя Саша делал то, что ему было нужно, не желая при этом считаться с её чувствами и эмоциями. Он просто стремился жить точно так же, как жил до встречи с ней, и не собирался ради неё отказываться от каких-то своих дел.

Увы, но эти поездки в деревню, похоже, были для него гораздо важнее внезапно вспыхнувшей поздней любви. Олеська прекрасно понимала всё это, и именно это осознание бесило её просто до безумия. Он желал получить от неё слишком много, но при этом сам не считал нужным хоть немного поступиться своими привычками.

Уже гораздо позже, став взрослой, Олеська поймёт, что дядя Саша в этом плане был совершенно не оригинален. В её жизни появится ещё немало мужчин, которые на словах будут клясться и божиться, заверяя её в своей неземной любви, но при этом даже и не попытаются на деле хоть чем-то пожертвовать ради любимой женщины. Просто, видимо, такова мужская натура, и относиться к этому нужно, как к должному. Но всё это Олеська поймёт ещё только много лет спустя. А пока она просто чувствовала себя несчастной и брошенной в угоду каким-то там дурацким нелепым прихотям и не желала смириться с таким положением вещей.

Мик с возрастом стал ещё более добродушным, - под стать своему хозяину. Когда Олеськи не было рядом с ними, они оба всегда были окружены маленькими детьми, которые в них, похоже, души не чаяли. Олеську это тоже бесило просто до истерики, потому что она воспринимала это, как некую разновидность измены. И она не понимала, почему дядя Саша, готовый целыми днями без устали говорить о своей пламенной любви к ней, не может хотя бы ради неё избавиться от толпы этих визжащих прилипал?..

А может быть, она просто ревновала?..

Признаться честно, Олеське гораздо больше нравились прежние отношения с дядей Сашей. На протяжении многих месяцев их связывала действительно чистая и безмятежная дружба, и теперь она очень сожалела о тех временах. Новая фаза странных непонятных отношений, так невзначай навязанная взрослым мужчиной девочке-подростку, не сулила, в общем-то, ничего хорошего для неё. Кроме того, даже при наличии такой буйной фантазии, которой обладала Олеся, ей необычайно трудно было представить сорокалетнего мужчину в роли своего пылкого возлюбленного. Ну, что уж тут греха таить, - никак не тянул он на принца на белом коне!.. И Олеське хотелось бы, чтобы они снова стали с ним просто друзьями. Но ей никак не удавалось вернуть те прежние безмятежные деньки. Время вспять не поворотишь. Олеська, против своей воли, нечаянно сделала слишком резкий скачок во взрослую жизнь, и отступить теперь на несколько ступеней назад было попросту невозможно.

В принципе, она просто запуталась во всех этих хитросплетениях судьбы и не могла самостоятельно разобраться в своих чувствах. Кроме того, она по-прежнему боготворила Невзорова и ждала письма от Ирины Александровны. И Олеська даже и сама-то не понимала толком, как во всё это вписывается дядя Саша. Но, с другой стороны, так просто вычеркнуть его из своей жизни она тоже теперь уже не могла. Ей понравилось ощущать себя любимой, - даже если в роли страстного возлюбленного выступал невзрачный сорокалетний мужичонка. Она хотела, чтобы ею восхищались. А других подходящих кандидатов на эту роль, за исключением дядя Саши, пока не наблюдалось на горизонте.

Эти непонятные почти любовные отношения одновременно и внушали Олеське отвращение, и затягивали. Словно в омут. И она пока не могла даже предположить, во что всё это в конечном итоге может вылиться.

К счастью, в середине лета пришло ещё одно письмо от Ирины Александровны. И Олеськины мысли потекли в совершенно ином направлении, отличном от прогулок под луной с престарелым – на её взгляд – поклонником. И это произошло как нельзя вовремя, надо заметить. Пока она ещё не успела насовершать глупостей, на пути к которым давно уже стояла.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Здравствуйте, дорогой друг!

Я очень обрадовалась Вашему письму, - не то меня не оставляло чувство вины. Слава Богу, Вы не сочли бесцеремонностью мой поступок, слава Богу, моё письмо Вас обрадовало, а не обидело! Впрочем, честно говоря, я и не сомневалась, что Вы всё поймёте верно, - Вы – человек умный и благородный. А что Вы «наша» навсегда, что бы ни случилось, это мне было видно сразу, - в таких случаях я не ошибаюсь. Работаю ведь с людьми, да и прежде, до «Секунд», у меня была возможность общения с «богатейшим человеческим материалом».

Вот таким образом подбираюсь к ответу на Ваш вопрос, точнее, просьбу, - написать о себе. Я уже писала, что мне сорок лет, поздней осенью будет сорок один. Коренная петербуржка, Бог знает, в каком поколении. Образования два: филфак Университета и потом – кафедра искусствоведения Академии художеств. Но диплома я там не защищала, поленилась, - зато у меня есть дивная вторая специальность, для Питера отличная, - историк архитектуры. Оба эти образования я получила вечерним и заочным способом, всё время по окончании школы работала. С восемьдесят второго и до весны прошлого года была сотрудником, - а поначалу экскурсоводом, - в Исаакиевском соборе. Этот храм, один из самых прекрасных в мире, я люблю, Олеся, с детства. А так как я верю в Бога, то моей давней надеждой было увидеть его не музеем, а снова собором, увидеть в нём службу. В прошлом году перед Пасхой надежда появилась, но дирекция музея «приняла меры» - срочно и без всякой нужды соорудили в зале леса, алтари оказались закрыты, и… Словом, я тогда вступила в борьбу с дирекцией, чтобы добиться этой самой пасхальной службы. Газеты, общественные организации помогать отказались… Помогли «600 секунд». Правда, первая служба в Исаакии состоялась только летом, и из собора мне пришлось, в конце концов, уйти… Так я и познакомилась с Александром Глебовичем, мы стали друзьями, а потом он предложил мне у него работать. Я, впрочем, уже и до этого, как могла, помогала «Секундам».

Написать о Командоре сложнее, чем о себе, потому что он мне дорог, и я боюсь быть необъективной, ведь он, реальный, намного лучше любой идеализации, - со всеми своими недостатками. Он – настоящий человек, таких очень мало…

Через месяц с небольшим ему будет, - исполнится, - тридцать три года (тюфу-тьфу). Он тоже коренной петербуржец. И образование у него тоже филологическое. А судьба… Может, Вы что-то где-то читали о нём, или интервью какие-либо видели? Там, впрочем, мало о нём. Занимался с семи лет конным спортом, - тут и любовь к лошадям, и смелость безумная выход находила, и одиночество как-то гасилось, верно. Отца не было, мама… а впрочем, тут уж «не суди», - ничего плохого не знаю, знаю, что мало было любви. Потом церковный хор, мечты о монашестве. Не получилось, - женился. Развод и всё остальное было много позже. Работал много, кем. Но осознал себя «в деле», в мужском деле, когда стал каскадёром в кино. Его былые знакомые-каскадёры до сих пор считают, что равных ему почти не было. Потом на одной из съёмок – несчастный случай, тяжёлое увечье, два с половиной месяца в больнице, и… Всё. Он говорит, ему казалось, что настоящая жизнь кончилась. Снова началась во всей полноте её, эта самая настоящая мужская жизнь, - знаете когда? В январе этого года, в Вильнюсе. Мало кто знает, как знаю я, что пришлось пережить Александру Глебовичу в эти часы, в эти дни… Не только о смертельной опасности я говорю сейчас, - но ведь тогда, делая «наших», Саша вступил в противостояние, самое жестокое, самое отчаянное, беспощадное. Он навеки обрёк себя на «меньшинство», на ненависть, на непонимание тех, кто сейчас, в нашем сошедшем с ума мире, считается и называется лучшими, передовыми… Он знал, что его ждёт. И тогда, в тот январский вечер, совершил подвиг. Мне было страшно. Я знала, что они с ним сделают, что будут делать…

Что ещё о нём? Он живёт в самом центре исторического Петербурга, в небольшой квартирке на четвёртом, последнем этаже. С ним живёт наш редакционный «подарочек» - чёрный кот Ландсбергис. Его нам подкинули крохотным котёнком, как раз после поездки ребят в Вильнюс. Сейчас это чудо – большущий котяра, с красивыми ярко-зелёными глазами. Командор делится с ним тушёнкой и шпротами, а мы все приносим для него то молоко, то творог, - кто что достанет…

Всё пишу о чём-то внешнем, но как опишешь душу, тем паче, такую высокую, детски чистую, усталую, отважную?.. Вы правы, Олеся, каждое его слово – правда, он просто не умеет лгать, он не смог бы, если бы и захотел. Уважение Ваше к нему заслужено, его нельзя не уважать.

А любить… Не знаю, смею ли давать советы, но всё-таки посоветую. Олеся! Не отвергайте любви, не чурайтесь этого слова, если чувствуете, что любите. Несчастной любви не бывает, бывают несчастные люди, а любовь, даже неразделённая, всегда счастье, и высшего счастья на земле не дано.

Может быть, это жестоко так писать, - жизнь одна, и можно ли губить её, тратить на мечты, на неосуществимое? Можно ли любить, не надеясь на ответное чувство? Это сложно решать и за себя-то, а за другого… Но разве не лучше любить достойного, чем иметь недостойных?..

Олеся, Вы честны со мной, и было бы подло с моей стороны не быть столь же честной. Я люблю Сашу. Что бы ни случилось, я не пожалею об этом. А наши отношения странны и прекрасны. Мы – близкие друзья. И знаем это. И при этом зовём друг друга на «Вы» и по имени-отчеству, в этом – своеобразная уникальность нашего отношения друг к другу, мы подчёркиваем, сколь много уважения, сколь мало случайности и панибратства в нашем дружестве. При этом Саша знает, что я его люблю, хотя мы никогда не говорили об этом. Но это ясно. И, как видно, уважает моё чувство равно, как уважает меня… Может быть… А впрочем, не знаю!

Этим признанием, между прочим, я отдаю себя в Ваши руки. Если он узнает, что я треплюсь о своей любви к нему, он перестанет меня уважать, а потерять его уважение для меня смертельно.

Впрочем, работаю я в «Секундах» не из-за этого. Я люблю эту работу безумно, живу в ней, и, понимая это, Командор видит во мне не просто личного друга, но и одного из лучших своих бойцов.

Вот видите, какие странные слова, какие признания… Надо прожить большой кусок жизни, чтобы научиться отдавать, не требуя возврата, и быть счастливым, отдавая, ничего за это не беря.

Если чувствуете, что любите, любите! Вокруг Командора – океан злобы, и, чтобы его защитить, нужен океан любви. Ну, если будет судьба Вам полюбить кого-то другого, - и полюбите, никуда это не уйдёт. Но сейчас ему так нужно, чтобы о нём молились!

Не сочтите всё это экзальтацией или истерикой. Характер у меня мужской, твёрдый, как сталь, я ничего не боюсь, - если дело касается лично меня, - и сил у меня много. Я тоже очень люблю жизнь и умею, как видите, быть счастливой. Но каждый мой день, - а работаю я часов эдак по четырнадцать ежедневно, - заканчивается ночной молитвой: «Господи! Спаси и защити его! Сохрани его, помоги ему! Дай ему сил! И дай мне, Господи, быть полезной ему, помогать, а не вредить!»

Я могла бы всего этого не писать и сохранить благородную дистанцию «мудрой старшей собеседницы». Но я так не умею, - во всяком случае, нельзя быть другом Командора и лгать.

Ещё раз спасибо!

И да хранит Вас Господь!

Если я Вас не разочаровала, - пишите мне. Буду рада Вашим письмам. И буду писать о наших «Секундовских» делах, насколько возможно, конечно.

У-у-у, письмище! Не надоело читать?

До свидания, наш друг.

Ирина Александровна».

Это письмо вызвало у Олеськи странные и несколько противоречивые чувства. С одной стороны, её душа наполнилась восхищением и даже преклонением перед этой необыкновенной женщиной. Но, в то же время, Олеська испытала некоторое недоумение. Потому что даже в том возрасте она уже очень чётко осознавала, что откровения, которые легко можно позволить себе в четырнадцать, всё-таки не совсем уместны в устах сорокалетней женщины, - какой бы честной и искренней она не желала при этом показаться.

А кроме того, её исподволь терзала тайная обида из-за того, что ей ответил не сам Невзоров. Конечно, разумом она всегда понимала, что нелепо было бы даже надеяться на это, но в душе… В душе она жила одной лишь мечтой о чём-то подобном.

Вот так и получилось, что этим летом Олеськина жизнь словно разделилась на две части. В одной из них она была патриоткой и идеалисткой, готовой, если потребуется, сражаться на баррикадах во имя своей неземной любви. А в другой части она полностью запуталась в своих реальных чувствах и непонятных отношениях, которые одновременно и пугали её, и странным образом притягивали.

И прекратить их она была пока не в силах.

* * *

В августе Олеська уехала в Польшу. По обмену школьниками, что было тогда, в те годы, очень популярно. Правда, лагерь, в котором разместили их группу, едва ли мог бы присниться ей даже в самом страшном сне. Даже в родном недоразвитом Советском Союзе такие давно уже к тому времени канули в Лету. Это был всего лишь один длинный барак, без каких бы то ни было элементарных удобств. И для Олеськи, с раннего детства привыкшей ежедневно перед сном принимать душ, это стало серьёзной проблемой. Но, с другой стороны, на тот момент даже это не имело особого значения. В те годы было совсем ещё немного таких вот счастливчиков, которым повезло побывать за границей, - пусть даже их и поселили в нечеловеческих условиях. Так что, даже несмотря на определённые и довольно серьёзные неудобства, все они были, в принципе, довольны.

Правда, Олеське, как всегда, не повезло. По чистой случайности, весьма напоминающей злой рок, она умудрилась оказаться в одной палате со своей одноклассницей Катей Торкачёвой. Отношения у них с ней и в школе-то никак не складывались, и поэтому подобная перспектива провести с ней почти целый месяц бок о бок привела бы в ужас кого угодно. Тем более, что пронырливая Катя, умеющая сходиться с людьми, без сомнения, гораздо лучше, чем Олеська, слишком ершистая и несговорчивая для этого, быстро сумела подружиться с другими девочками и настроила их всех против неё.

Это было, конечно же, не слишком приятно. И больно. И обидно. Но Олеське давно уже было не привыкать к подобным вещам. И поэтому, после пары стычек, она всё-таки сумела поставить себя так, что её оставили в покое. А это в данной ситуации было уже немало.

Что же касается насмешек за спиной, то к ним на протяжении всей своей не слишком безмятежной жизни Олеська давно уже привыкла.

Однажды рано утром – 19 августа 1991 года – почти весь отряд во главе с вожатыми уехал на местную барахолку. В лагере остались лишь те несколько человек, у которых больше не было денег. В том числе, и Олеська. Деньги у неё, правда, ещё оставались, но она терпеть не могла подобные мероприятия и поэтому никуда не поехала.

После завтрака к ним в палату вбежали мальчишки и с хохотом рассказали, что в СССР военный переворот, Горбачёв с женой арестованы, а Ельцин расстрелян. Естественно, девочки не поверили ни единому их слову, потому что нечто подобное казалось тогда просто невероятным. Они вытолкали их из палаты и тут же обо всём забыли.

И только у одной Олеськи, похоже, промелькнула в голове мысль: а вдруг это правда?..

После обеда в лагерь вернулись барахольщики. К ним в палату вошёл воспитатель Лев Иванович и, тоже почему-то улыбаясь, спросил:

- Что же вы тут без нас Родину-то не защищаете?

Девчонки, которым подобные глупости, видимо, уже успели поднадоесть, завизжали:

- Хватит шутить, Лев Иванович! Это уже не смешно!..

А он вдруг стал необычайно серьёзным и проговорил:

- Да какие уж тут шутки?.. Как только мы утром приехали в город, нам сразу же сказали!..

У Олеськи в душе всё похолодело. В тот момент она даже и не подумала о родителях, поскольку точно знала, что им ничего не угрожает. Про дядю Сашу и всех прочих она вообще давно уже успела забыть. Естественно, она сразу же подумала только о Невзорове. Потому что она на все сто процентов была уверена в том, что, если там действительно что-то происходит, то он будет в самом центре событий. И ему будет грозить немыслимая опасность, от которой он даже и не попытается укрыться.

О том, что творится в России, они совершенно ничего не знали. По радио передавали, что в СССР всё спокойно, страсти улеглись. Но не успевали они ещё начать радоваться, как тут же по другому каналу говорили, что в России началась гражданская война, собирается народное ополчение… Границы, якобы, в связи с началом войны закрыты; ни въехать в страну, ни выехать из неё теперь невозможно. А им через два дня нужно было возвращаться домой…

Все дети из их отряда, несмотря на юный возраст и полнейшее непонимание ситуации, ходили подавленные. А что касается самой Олеськи, то она вообще находилась в состоянии полнейшего стресса и готова была хоть пешком пробираться домой… Потому что неизвестность в таких случаях хуже любой самой страшной правды…

К счастью для них, всё обошлось более или менее благополучно. Как раз за оставшиеся до их отъезда пару дней страсти в России действительно улеглись, и им удалось без каких-либо инцидентов вернуться домой.

Олеська очень надеялась, что за этот месяц ей придёт письмо от Ирины Александровны. Но, к сожалению, здесь её ожидало горькое разочарование. Правда, оно отчасти компенсировалось радостью из-за того, что «Секунды» как раз в это время тоже были в отпуске, и она пропустила всего два или три выпуска. А она весь месяц так переживала по этому поводу…

Зато мама купила ей журнал с огромной статьёй про Невзорова. И в нём были две его фотографии, - что, вне всякого сомнения, было для неё гораздо более ценным, поскольку до сих пор у неё не было ни одного снимка её идеала. Но теперь она могла любоваться на него хоть целыми днями. Что она в дальнейшем и делала весьма регулярно.

На одной из этих фотографий Невзоров сидел на коне в красноармейской форме. Если бы Олеська не знала наверняка, то это он, она его, наверное, никогда не узнала бы. На этом снимке он действительно был похож на кавалериста времён гражданской войны, - совсем ещё молодой мальчишка с наивным простодушным лицом… Вдоволь налюбовавшись, она перевернула страницу, и тут её сердце радостно забилось…

Вторая фотография, вне всякого сомнения, была гораздо более удачной. На ней Невзоров сидел за столом, - суровый, строгий и непреклонный. Он был действительно очень похож на себя самого, - на такого, какого Олеська привыкла видеть с экрана телевизора, - только, разве что, чуть помоложе.

Что же касается довольно большой статьи, то смысл её, к сожалению, так и остался для Олеськи тайной. Даже несмотря на то, что она была девочкой далеко не глупой и чрезвычайно начитанной, ей так и не удалось продраться сквозь дебри чужих и абсолютно не понятных даже для неё слов. Но общую мысль статьи она всё-таки уловила, и она ей очень не понравилась.

Конечно, Олеська давно уже поняла, что её кумир далеко не для всех является идеалом, но лишний раз убедиться в этом было для неё весьма болезненно. В своей наивной душе она давно уже возвела его в ранг святого и не желала смириться с тем, что остальные почему-то отказываются воспринимать его точно так же. Олеся не в силах была поверить ни одному дурному слову, порочащему её героя. В её глазах он был совершенством. И она заранее уже ненавидела каждого, кто отказывался это признать.

Отсутствие письма от Ирины Александровны обеспокоило её, но пока ещё не слишком сильно. Решив, что, в связи с непредсказуемыми событиями в стране, оно могло попросту затеряться, Олеська, недолго думая, написала ей ещё раз. «Секунды» к тому времени уже вышли из отпуска, но передачу пока вели какие-то молоденькие девчонки. Вели они её, надо заметить, ужасно плохо; постоянно смущались и путались, и Олеська смотрела на всё это почти с отвращением, недоумевая, кто вообще мог выпустить в эфир этих пустоголовых дурочек. У неё даже мелькнула тщеславная мысль о том, что она сама, доведись ей вести передачу, смогла бы сделать это гораздо лучше.

По простоте душевной, не подозревая ничего дурного, она даже спросила у Ирины Александровны, кто они такие…

А буквально через день после отправки письма передачу «600 секунд» закрыли. Олеська была просто убита. Ведь ей так и не удалось увидеть Александра Невзорова после такой долгой разлуки хотя бы краешком глаза… Олеська безумно переживала и благодарила Бога только за то, что он свёл её с Ириной Александровной. Пусть это была совсем тоненькая ниточка, грозящая в любой момент оборваться, - но всё же это было лучше, чем совсем ничего…

К счастью, на этот раз все её тревоги оказались преждевременными. Уже через несколько дней передачу снова открыли, а в сентябре ей, наконец-то, пришло долгожданное письмо от Ирины Александровны.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Ради Бога, простите, - я просто-напросто забыла отправить Вам прошлое письмо. Оставила его на столе и обнаружила совсем недавно… Слишком велико напряжение, слишком трудно, слишком сконцентрированы воля, силы только на одном… Только на одном стремлении – всё это выдержать. Боюсь, я и сегодня напишу Вам очень сумбурное письмо…

Передачу нашу закрыли. Закрыли без юридических обоснований, просто так «за всё хорошее»… Сейчас открывают, после митингов, скандалов, демонстраций, тысяч писем поддержки. Но руководство телерадио сменилось, у власти теперь ярые враги Командора, и я не знаю, не станет ли наш сегодняшний выход в эфир последним. Хочется верить, что не станет, что и на этот раз Командор найдёт в себе силы бороться, хотя сейчас его будут травить и унижать во сто крат сильнее… Последние дни не могу на него смотреть, - его глаза тонут в коричневых кругах, губы как бы сведены болью, и я боюсь разрыдаться, когда нужно говорить бодро и уверенно…

Что касается «путча». Конечно, это был спектакль, в этом ни у одного умного человека нет никаких сомнений, спектакль, где одни марионетки явились провокаторами, а другие – подставными пешками; а за всем этим стояли те, кому выгодно было довести народ до полного осатанения, выгнать его на площади, внушить страх перед несуществующим врагом и животное преклонение перед «спасителями», теми, кто накормить, одеть, вразумить народ не сумели, страну погубили, зато одолели «марионеток-путчистов» и утвердили демократию, - а точнее, власть необольшевиков, такую же, если не более реакционную, как власть семнадцатого года. Приём, знакомый со времён поджога Рейхстага… Мерзко и страшно. Не знаю, поймёте ли Вы то, что я сейчас скажу, - при воспитанном в нас всех искажённом исторически-культурном восприятии Родины понять это трудно… Скажу Вам только одно, что России, нашей великой, горькой, жестокой и любимой России нет больше, - они убили её. Может быть, ради таких, как Командор, - если есть ещё такие! – Господь простит нас, и Россия ещё возродится, соберётся из лоскутьев, на которые её растерзали, обретёт новое дыхание… Может быть, нет, даже, наверное, Вы до этого доживёте. Может быть, - о если бы!.. – доживёт Саша…

Вот так.

Я рада, что за границей Вам понравилось. Отдых, это хорошо. И хорошо, что Вы ещё не понимаете, как это страшно, когда всем весело. Это значит, что на немногих плачущих никто не посмотрит, что сытость и благодушие заменят людям жажду и доброту. Впрочем, слава Богу, что они улыбаются! Каждому своё. Но именно теперь, когда наш очумевший, отупевший народ совершил самый страшный из своих грехов, я чувствую бесконечную неразрывность мою с ним, и развалины России мне дороже самых прекрасных городов мира.

Простите за такое письмо, дорогой наш друг. Я напишу потом больше и лучше, а сейчас писать нет уже ни времени, ни сил.

Храни Вас Бог!

До свидания. Пишите.

Ирина Александровна».

Прочитав это письмо, а точнее, его конец, Олеська почувствовала себя круглой дурой. Просто беспросветной идиоткой, не сумевшей оправдать возложенные на неё надежды. Она безумно испугалась, что своими словами разочаровала Ирину Александровну, и теперь та в душе будет о ней совсем иного мнения, нежели прежде…

А вся её страшная вина заключалась в том, что она рассказала ей о своей поездке в Польшу и поделилась своими впечатлениями. И, как оказалось, не угадала…

Олеська написала ей о том, что произвело на неё в Польше самое большое впечатление. И это были вовсе не прилавки магазинов, набитые всякой всячиной, от которых не могли оторваться другие дети, не видевшие дома ничего подобного. Олесю же, в первую очередь, поразили люди, - счастливые, улыбающиеся люди, которые, казалось, не ведали ни бед, ни несчастий. Она с открытым ртом смотрела на польских детей, вместе с которыми они отдыхали в этом лагере, - на весёлых, совершенно раскованных малышей, в слишком яркой на российский взгляд, но красивой одежде, не знающих ни проблем, ни комплексов. На их фоне русские дети выглядели забитыми, неуклюжими, ни ступить, ни молвить не умеющими. И Олеську действительно до глубины души поразило это их всеобщее счастье и благополучие, и она не удержалась, чтобы не написать об этом Ирине Александровне. А теперь её осудили за этот её, как оказалось, совершенно неуместный, – тем более, в такой момент, - восторг и попытались убедить в том, что вот это-то как раз и есть неправильно. И Олеся просто растерялась, не зная, чему верить: то ли тому, что она видела собственными глазами и слышала собственными ушами, то ли тому, о чём говорила Ирина Александровна. За несколько прошедших месяцев она уже привыкла доверять этой женщине на все сто процентов. Но ведь и собственная интуиция её ещё никогда не подводила…

Кстати, при всём этом Олеся вовсе даже и не думала идеализировать поляков. Напротив, она убедилась на своём собственном примере в том, что они действительно не способны, в какой-то степени, воспринимать всё так же близко к сердцу, как мы, русские. В те дни, когда в России произошёл «путч», администрация лагеря, - взрослые, вроде бы, разумные люди, - совершенно искренне не могли понять, почему русские дети такие странные: не скачут, не веселятся и не ликуют, как их польские сверстники. Вместо этого они почему-то бродили по территории лагеря с тоскливым видом или даже плакали… И, несмотря на все разъяснения русских воспитателей, поляки так и не поняли, почему война в России должна так сильно отразиться на настроении русских детей, находящихся в данный момент в Польше?.. Ведь в Польше-то войны нет, - говорили они, - и в ближайшее время не ожидается…

Но, с другой стороны… В Польше действительно всё было как-то так легко и просто… Люди были вежливы, воспитаны и дружелюбны. А Олеська так уже устала от нашей русской грубости, озлобленности на всех и вся, жестокости, неустроенности… И она уже просто не была уверена в том, что на самом деле лучше. Как написала Ирина Александровна, - и с этим она искренне вполне готова была согласиться, - каждому своё…

Это письмо действительно было самым запутанным и непонятным из всех писем этой женщины. И Олеська даже непроизвольно укорила её за это в душе, возмущаясь про себя из-за того, что она не сумела написать всё это чуть проще, нормальными словами, по-человечески. И самая большая проблема заключалась в том, что она так и не смогла толком объяснить Олеське самое главное, - то, что не сумела понять она сама. Несмотря на обилие самой разнообразной информации в газетах и на телевидении, Олеся не в силах была уловить смысл того, что произошло в нашей стране. И она обратилась к Ирине Александровне именно с просьбой объяснить ей, что всё это означает?..

А она лишь написала Олеське, что это был спектакль с марионетками в главной роли. Но такая формулировка, надо признаться, ни на шаг не приблизила её к пониманию истины. Она так и не уразумела самого главного: кто же поставил этот достаточно бездарный спектакль?.. Путчисты ли так «пошутили», на досуге разыграв народ, Горбачёв ли постарался, Ельцин ли заварил всю эту кашу?.. Кто из них был виновником всего происшедшего? На ком лежит ответственность за случившееся? Кто был сценаристом и режиссёром, кто – умелым актёром, а кто – куклой-марионеткой?.. Вот что конкретно интересовало Олесю на тот момент. И понять это казалось ей очень важным.

Но, увы, как раз этого Ирина Александровна так и не смогла ей объяснить.

А кроме того, Олеська вдруг осознала, что ей совсем не нравятся фанатичные рассуждения Ирины Александровны о самом Невзорове. В её письмах он представал пред ней прямо таким героем-мучеником, спустившимся с небес, чтобы защитить бедный обездоленный русский народ. В какой-то степени это не могло не восхищать Олеську, но одновременно, как ни странно, это вызывало у неё жалость. А жалость и любовь в её понятии были тогда абсолютно несовместимы.

Олеся, с мудрой высоты своих четырнадцати лет, рассуждала несколько иначе. Она не желала жалеть своего героя. Она полагала тогда, что можно переживать за него и с ним, можно страдать, сочувствовать, - но не жалеть. Жалеют нищих, сирых, убогих, обездоленных да Богом обиженных. Жалеют тех, кто уже не способен вызывать в людях никаких других чувств. Но нельзя жалеть мужчину, которого любишь!

Естественно, Олеська слышала и раньше, будто бы на Руси считалось: жалеет – значит, любит. И она даже согласна была с этим, потому что, по её понятиям, в этом смысле данное слово имело совсем другое значение, хотя она едва ли смогла бы точно объяснить эту разницу. Просто, например, ей было жаль дядю Сашу, который так и не изведал в своей жизни настоящей любви. Она даже встречалась с ним, - разумеется, только из жалости, - чтобы он мог хоть краешком глаза посмотреть на то, чего так долго был лишён. Но в том, что касалось Александра Невзорова, дело обстояло совершенно иначе. Здесь любая жалость была, на её взгляд, просто оскорбительна и даже кощунственна. В её представлении Невзоров был Мужчиной с большой буквы. Настоящим Мужчиной. Он сумел добиться в этой жизни очень многого, и, как полагала Олеська, должен был вызывать у окружающих его людей разные чувства: и любовь, и ненависть, и ярость, и восхищение. Ей безумно хотелось бы тоже быть рядом с ним, помогать ему выполнять его работу, по возможности стараться облегчить его жизнь. Ей тоже было бы безумно больно видеть его страдающим. Но она не хотела жалеть его. А своими письмами Ирина Александровна, казалось, добивалась от неё именно этого…

Эта женщина писала о нём так, словно он был, по меньшей мере, новым Иисусом Христом, тогда как сама Олеся видела в нём, в первую очередь, всего лишь живого человека. И при этом она вовсе даже и не желала, чтобы он был Богом. Он нужен был ей живым, реальным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А Ирина Александровна, похоже, поклонялась какому-то далёкому и недоступному божеству…

Честно говоря, Олеська тогда даже немного запуталась, не совсем понимая, что из них был наивной восхищённой четырнадцатилетней девчонкой, а кто – взрослой, умудрённой годами сорокалетней женщиной?..

Ирина Александровна написала, что нет несчастной любви, - есть несчастные люди… Да, в сорок лет, когда за твоими плечами полжизни, легко так говорить!.. Но когда тебе всего лишь четырнадцать, когда ты мечтаешь о сказочно-прекрасной любви и твёрдо веришь, что впереди у тебя ещё целая жизнь, - каково было так думать?.. И при всём этом просто немыслимо было на тот миг осознавать, что любовь может быть неразделённой. В четырнадцать лет при одной только мысли об этом можно просто лечь и умереть…

Олеся была на тот момент ещё слишком молода, чтобы понять высокий смысл патетических рассуждений своей взрослой подруги. Она желала всего и сразу, и даже мысли при этом не допускала о том, что какие-то её мечты могут не исполниться.

Воспользовавшись просьбой Ирины Александровны «иногда писать нашему Командору», Олеся отправила ему уже два или даже три письма. Они были самые обыкновенные, не особенно умные и далеко не оригинальные, написанные с одной лишь целью: хоть как-то немного поддержать дорогого для неё человека. Ведь это действительно было на тот момент единственное, что она вообще могла для него сделать. Ну, а поскольку Ирина Александровна пообещала «запомнить подчерк и передать», то Олеська, не удержавшись, спросила её, не знает ли она о дальнейшей судьбе этих писем? Естественно, под этим вопросом подразумевалось очевидное: получил их Невзоров или же нет, - просто Олеська не решалась пока ещё называть вещи своими именами. Но на этот свой вопрос она так никогда и не узнала ответа.

Впрочем, на тот момент, помимо чисто мифических проблем с её гипотетическим возлюбленным, у Олеськи была вполне обычная нормальная реальная жизнь. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Её совершенно немыслимый роман с дядей Сашей продолжался. Но эти их отношения казались ей какими-то ненастоящими. Олеся просто словно наблюдала за ними обоими откуда-то со стороны и ожидала, чем же всё это закончится. А конец, как она предчувствовала, был уже далеко не за горами.

Поначалу дядя Саша вёл себя, как настоящий джентльмен. Он не требовал от Олеськи ровным счётом ничего, и её на том этапе это вполне устраивало. Правда, некоторое время спустя, он начал уговаривать её гулять с собаками далеко за городом, в посадках, где они могли бы беспрепятственно обниматься и пару раз даже поцеловались. Признаться честно, целоваться с ним Олеське было по-настоящему противно, но всё-таки на тот момент отказывать ему почему-то не хотелось. Её словно что-то тянуло туда, подальше от людских глаз, хотя она и осознавала при этом, что играет с огнём. Но она почему-то искренне была уверена в том, что он никогда не причинит ей зла, так что, даже когда он начал слишком уж распускать руки, она всё равно не могла удержаться от этих их дальних прогулок.

Не известно, куда вообще могли бы завести их его несдержанность и её любопытство, но, видимо, Господь Бог хранил её. И вскоре их отношения как-то сами собой сошли на нет.

Началом конца явилось то, что через некоторое время дяде Саше вдруг стало мало такой вот тихой безответной любви, допускающей только некоторые вольности, - да и то лишь тогда, когда у Олеськи было соответствующее настроение, а это, при её вредноватом противоречивом характере, случалось совсем нечасто. И он стал требовать от неё взаимности. Но Олеська на тот момент даже и сама-то толком не могла разобраться в своих чувствах. С одной стороны, он вовсе не был ей безразличен. Более того, он даже нравился ей в какой-то степени и был интересен, - просто как человек, немало повидавший в жизни, разумеется, а не как мужчина. Но, с другой стороны, на самом деле Олеська пока ещё была слишком взбалмошной для каких бы то ни было серьёзных отношений, и всегда испытывала некоторое презрение к своему поклоннику, порою граничащее почти с отвращением. Увы, но дядя Саша, к сожалению, был совершенно не таким, каким романтично настроенная Олеська желала бы видеть своего избранника. И дело тут было даже и не только в возрасте, хотя двадцать пять лет разницы – это вам, разумеется, совсем не шутка. Но её останавливало другое.

Олеся очень часто задавала себе вопрос о том, возможна ли любовь без уважения? Для неё эти чувства в тот момент были очень плотно переплетены. Олеся безумно уважала Невзорова за то, что он делал. И она любила его. Да, как ни смешно вообще упоминать сейчас об этом, как бы нелепо это ни звучало, - но тогда для неё это действительно было любовью. Безграничной любовью, почти с полным самоотречением и растворением в идеях и стремлениях другого человека.

Но она никогда не испытывала ничего, хоть отдалённо напоминающее уважение, по отношению к дяде Саше. Так могла ли она тогда любить его?..

Можно ли оскорблять любимого человека? Допустимо ли издеваться над ним, играть его чувствами, надсмехаться над ними?.. В принципе, надо признаться, такое поведение было Олеське никогда не свойственно, - ни в тот период, ни даже позже. Дядя Саша был единственным, к кому она так относилась, и он, надо заметить, был сам виноват в этом, потому что именно он сам, своими словами, поступками и манерами, - да и всем своим поведением, - спровоцировал у Олеськи такой вот необычный защитный рефлекс. И она, попросту скрывая свои истинные переживания и чувства, - чтобы не показать ему свою истерзанную, разрываемую на части немыслимыми противоречиями душу, - не стесняясь, издевалась над ним изо дня в день, как никогда уверенная в своей полной безопасности и безнаказанности.

На самом же деле ей было очень даже жаль его. Чисто по-человечески. Ведь она хорошо знала тогда, что такое безответная любовь. Она сама была в то время очень несчастна, и ей вовсе не хотелось бы причинять такую же боль кому-то другому.

Но сам дядя Саша, как это ни странно, несчастным вовсе даже и не выглядел. Признаться честно, больше всего Олеську в данной ситуации удивляло именно то, что он относился ко всему как-то слишком уж по-философски. Для Олеськи любить – означало жить. И, если бы человек, которого она любила, категорически сказал бы ей, что она ему не нужна… Нет, конечно же, она не повесилась бы с горя, - по крайней мере, она искренне верила в это или же просто тешила себя такой иллюзией, - и даже не умерла бы от отчаянья. Наоборот, Олеська твёрдо была уверена в том, что внешне постаралась бы и дальше жить так, словно ничего страшного с ней не произошло. И всё-таки она не могла на все сто процентов знать, что ей это удастся, и поэтому ей страшно было даже подумать о чём-то подобном.

А дядя Саша относился ко всему этому совершенно спокойно. И Олеська прекрасно осознавала, что, несмотря на все его слова о вечной любви, он замечательно сможет прожить и без неё. И это, наверное, было для неё самым обидным, потому что она-то сама на самом деле привязалась к нему довольно серьёзно, а его взгляды на жизнь изначально лишали их отношения какого бы то ни было смысла.

Но самое удивительное для Олеськи заключалось в том, что он сам, похоже, искренне был уверен в том, что она его любит. Олеся не понимала тогда, что это, - тупая стопроцентная уверенность в себе и в своей собственной неотразимости или же просто типично мужское самомнение?.. Но сам дядя Саша, похоже, вовсе даже и не сомневался в своей способности без труда заставить четырнадцатилетнюю девчонку потерять голову от страсти. Но вот тут-то он ошибался. Всё, что делала Олеська, она делала совершенно осознанно, - и вовсе не от безумной любви, а из вполне естественного любопытства. Она была уже достаточно взрослой для того, чтобы слишком хорошо осознавать, что конкретно он хочет от неё. И, увы и ах!.. – но на самом деле всё это не производило на неё ни малейшего впечатления.

Правда, некоторое время они с ним ещё продолжали встречаться, - скорее, уже просто по инерции, потому что Олеська за долгие месяцы привыкла гулять вместе с ним, а не в полном одиночестве, - но при этом их отношения постепенно начали портиться. Его настойчивость, граничащая с отвратительной назойливостью, стала всё больше и больше раздражать Олеську, и она в ответ начала вести себя с ним подчёркнуто равнодушно. С ещё большей прохладцей она стала относиться к их совместным прогулкам за городом, «вдали от любопытных глаз», а если дяде Саше всё-таки и удавалось уговорить её на это, то она демонстративно старалась держаться от него на безопасном расстоянии, - подальше от его надоедливых рук, уже не вызывающих у неё ничего, кроме отвращения.

Но, если Олеська всерьёз рассчитывала огорчить или расстроить его всем этим, то это было совершенно напрасно. Он абсолютно никак не реагировал ни на её отчуждение, ни на её холодность и раздражительность по отношению к нему. Казалось, всё это его ничуть не трогало. Но где-то в самой глубине Олеськиной души, несмотря на всю её внешнюю браваду, всё ещё тлел какой-то крохотный любовный уголёк, и поэтому её саму чуть ли не до слёз злило его спокойствие. При виде него она попросту терялась и бесилась всё больше и больше, постепенно полностью утрачивая всякий контроль над собой. Он же в ответ становился всё более равнодушным и спокойным. И так могло бы продолжаться до бесконечности…

Но вот настал момент, когда его поведение окончательно перестало нравиться Олеське. И тогда она поняла, что все чувства, - если даже таковые когда-то и были, - ушли безвозвратно, и он действительно стал ей совершенно безразличен. Крошечный росточек намечающейся любви, так и не сумев толком взойти, погиб от недостатка тепла и света. И, осознав, наконец, всё это, Олеся безапелляционно заявила этому своему на редкость странному кавалеру, что больше между ними никогда ничего не будет, кроме дружбы, - если в их ситуации она вообще возможна. К её невыразимому тайному огорчению, он в ответ лишь равнодушно пожал плечами, внешне совершенно никак не отреагировав на её слова. Казалось, всё это его ничуть даже и не задело…

Правда, пару недель они с ним ещё встречались, поскольку гулять одной с собакой Олеське было неимоверно скучно. Но с каждым днём он раздражал её всё больше и больше, а лицемерить и скрывать свои чувства она, к сожалению, так и не научилась. И однажды они с ним в очередной раз крупно поссорились. Это был конец.

А некоторое время спустя, пропал его Мик, и они вообще перестали с ним видеться.

Правда, попозже, примерно где-то через год, Олеся совершенно случайно встретила как-то дядю Сашу на остановке. Поговорить толком они с ним, разумеется, так и не успели, - подошёл её трамвай, - но эта встреча что-то всколыхнула в её душе, и через несколько дней она попросила брата позвонить дяде Саше. Олеська рассчитывала на то, что сначала Саша немного поговорит с ним сам, а потом передаст трубку ей.

Странная это получилась беседа. С её братом дядя Саша разговаривал вполне нормально, но только почему-то при этом искренне был уверен в том, что разговаривает с самой Олесей. Он постоянно обращался к нему в женском роде и тут же сам исправлялся, как будто просто случайно ошибся. Называл Сашку именем сестры и поспешно извинялся… При этом её брат нёс такую околесицу, что просто невозможно было не понять, что разговариваешь с маленьким ещё, в принципе, ребёнком. Но дядя Саша словно и не замечал всего этого…

Олеське стало по-настоящему обидно. Неужели этот её неудавшийся почти любовник искренне считал её настолько глупой и безмозглой, что мог перепутать с десятилетним ребёнком?.. Этот вопрос требовал серьёзного осмысления…

Сашка, по её просьбе, даже предложил ему:

- Давайте, я выйду сейчас на балкон и помашу вам рукой, чтобы вы поняли, что это действительно я!

На что дядя Саша снисходительно, причём, как бы между прочим, ответил:

- Ну, конечно, Саша ведь рядом стоит!..

Тут Олеська уже не выдержала, выхватила у Сашки трубку и быстро проговорила:

- Господи, дядя Саша, неужели вы действительно не можете отличить меня от моего брата? Неужели вы думаете, что я стала бы говорить такие глупости, как он? Ну, ладно, я передаю ему трубку!

Но сделать это она уже не успела. Потому что трубке послышались короткие гудки.

Олеся так толком и не поняла, почему он тогда отключился. Её братец не сказал ему ничего обидного, - да и она сама, вроде бы, тоже. Но, как бы то ни было, - если до этого случая она временами ещё и помышляла о том, что можно было бы попытаться сохранить с дядей Сашей хорошие отношения, и ей приятно было иногда помечтать о случайной встрече с ним, то сейчас он сам на всём поставил точку.

Что же касается самой Олеськи, то на самом деле она поставила такую же жирную точку на дяде Саше ещё гораздо раньше и никогда об этом не сожалела. Он оказался лишь незначительным эпизодом в её короткой, но такой бурной и наполненной событиями жизни. У неё была настоящая любовь. И у неё, слава Богу, была цель.

А всё остальное на тот момент просто не имело для неё ни малейшего значения.

https://rutube.ru/video/669e55fe89451f1c1d9a455d73ba0bd1/