Работа над ошибками. Глава 9

9. Лето полным ходом
Весь июнь мы с Мартой предвкушали совместную поездку. Встречались во дворе и кружили по району до сумерек, прерываясь лишь на еду и сон, мечтая, как же здорово нам будет отдыхаться.
Отец перевел деньги за путевку и выдал мне некоторую сумму на всякую мелочь, необходимую в долгой отлучке из дома.
Я была рада, что мысли мои заняты нахлынувшим летом с его стремительными погодными переменами - дождями и похолоданием, сменяющимися жарой, ночными грозами и шумными ночами, когда до рассвета во дворе хохочет и галдит компания моих ровесников.
Угоманивались "уроды", как звала их моя мама, лишь под утро и этих часов лично мне вполне хватало, чтобы сладко спать, зная, что школа до осени забыта.
Мы с Мартой были домашние девочки и дружбу с "отвязными", как мы звали их между собой, не водили.
Иногда жильцы нашего дома не выдерживали и кричали из окон, иногда на шумную компанию лилась брань, но в ответ дерзкие подростки кричали такое, что и повторить не берусь.
Когда терпение совсем кончалось, кто-нибудь, у кого в семье от ночного шума во дворе просыпались дети, вызывали полицию.
Патрульная машина проезжала по двору и "отвязные" затихали. Иногда их умудрялись забрать в отделение и тогда их день-два, вернее, ночь-другую, не было слышно.
Но, как только народ во дворе и в доме расслаблялся, посиделки возобновлялись.
-Некому им ноги вырвать!- ругалась утром мать после очередной полубессонной  ночи.
-Их не унять, - рассуждал отец, сидя на кухонном диванчике, куда он к завтраку успевал убрать подушку и плед; он по-прежнему ночевал в кухне. - С ними ничего не поделать! Возраст такой зловредный! Уголовной ответственности они не подлежат, сопляки совсем! Ну, а то, что поорали - погалдели после полуночи, так за это статьи подросткам нет... Всегда найдутся заступники, что скажут- дети, мол, от радости, что лето, расшумелись, границ не знают... Не карать же за это!
- Вот из-за таких чертовых дипломатов, как ты, - взвивалась мать, - они и сели на голову всему двору! А так собралось бы мужиков крепких с десяток, договорились бы выйти после полуночи да навалять им, вмиг бы дорогу сюда позабыли!
-Захочется ли тебе подыматься из теплой постели сонной, да на двор идти, чтобы их разогнать? - резонно спрашивал отец. - То-то же, вот так и все, лежат и терпят!
-Я о мужиках говорю, не о себе! Мне на работе нервов хватает, потому и хочется спокойно спать по ночам!
-Ты предлагаешь мне к ним выйти?
-А почему и нет? Твоей же дочери спать не дают, между прочим!
Я переписывалась с Мартой и, как всегда, в последнее время про лагерь. Я и сообразила-то не сразу, о чем родители говорят.
-Ма-ам! Не надо папу к ним посылать! Пожалуйста! Они идиоты, они и ножом пырнуть могут!
-Дочь, чего тебе бояться?- отец поглядел в мою сторону. - Я ж не маленький мальчик. И драться мне в юности приходилось, и на разборки с пацанами хаживать! Все это я прошел!
-Все равно, не ходи! Ну, я тебя очень прошу!
-Да не боюсь я их! Тут дело в другом - они же специально криком своим провоцируют разборки, как вы обе не понимаете? Они, как молодые волчата, что после молока кровавой пищи попробовали! Им кажется, что они взрослые и все моря им теперь по колено! Вот они и задирают каждого, кто ведется на это - выйти к ним, вмиг загрызут, растерзают! Для них стайность только и имеет значение, а поодиночке бери их хоть голыми руками! Им хочется, понимаете, хочется, чтобы и из окон кричали, и полицию вызывали, и выскочил бы какой-нибудь отчаявшийся идиот к ним - так они и драться будут, а как же? Обязательно! Адреналин им нужен! Куражиться хотят! Без этого им скучно!
-Так шли бы на горку, за дома!
-Не-ет! Они хотят быть во дворе, на виду, чтобы это всем мешало!
-Так до каких же пор это терпеть?
-А до тех, когда их трогать никто не будет, наплюют все на них, из окон кричать и грозить перестанут, тогда им станет скучно и они сами устранятся, исчезнут.
-Куда исчезнут? И когда это будет?
-Да хоть на ту же горку, за дома или еще куда-то...А вот когда? Возможно, сидят оттого, что тепло наступило, головы кружит лето, а чуть попозже поразъедутся, кто куда...Главное, чтоб все, кому они мешают спать, это понимали и просто проигнорировали недельку-другую эти посиделки, все и рассосется!
У Марты, в отличие от нас, окна выходили не во двор, а на улицу и им не было слышно ночных оргий.
Выходя гулять, я делилась с ней впечатлениями.
-Что?- вопрошала она с сочувственной улыбкой, - снова спать не давали, гады?
-Ага, - кивала я. - Куда пойдем?
-Куда глаза глядят!- отвечала Марта.
"Куда глаза глядят"- так мы обычно называли поле с высоковольтными за домами около кольцевой и мы двигались туда. Там было просторно и всем гуляющим хватало места.
Линии электропередач громко гудели, но в отличие от ночных горлодеров, это никому не мешало.
Разговор, если не касался лагеря, сбивался на новое Мартино увлечение.
Как я поняла из болтовни, своего приятеля из церковного хора Марта больше с того раза не видела, но он регулярно ей писал, вернее, отвечал на ее эсэмэски.
Тон их был легок и шутлив, я видела эти  телефонные записочки, Марта с удовольствием давала мне их читать.
В какой-то момент эйфория моей подруги настолько заполнила все мое личное пространство по самую макушку, что я стала тяготиться нашими прогулками.
И, когда все уже было решено, продумано, обговорено и оплачено, меня стала точить червячком мысль: -И на кой мне этот лагерь? Да я же там не смогу и шагу ступить без Мартиных рассказов об обожаемом ею Максиме!
Самой мне нечего было в ответ рассказывать подруге: во-первых, я не очень люблю рассказывать о себе.
Все, что мое, прекрасно умещается внутри меня и живет там вдалеке от чужих глаз.
Во-вторых, у меня нет того, о ком можно было бы рассказывать с таким воодушевлением.
Самой мне вот уже который год вялотекуще нравился одноклассник Вадим Плескачев, но, как только я переставала посещать школу, он тут же забывался.
Что называется, с глаз долой...
Даже об этой невнятной влюбленности я никогда не говорила Марте. А что и говорить, если при этом ничего не происходит?
Ну, это может, оттого, что сам Плескачев и не догадывался об этом. Интересно, если б он знал, что я по нему вздыхаю, что-то бы поменялось?
Но на такие эксперименты с признаниями ему самому я готова не была.
Скорее всего, мне нравилось ощущение, что у меня от всех есть тайна, которой я ни с кем не хочу делиться.
То, что Плескачев мне слегка нравился, жить абсолютно не мешало.
Тем более, когда отодвигалась на три летних месяца школа, я его вообще не вспоминала.
Как не вспоминались после и другие, что тоже нравились в свое время.
Нравился мальчик из прошлогоднего дома отдыха, с которым ездили по берегу маленькой реки на велосипедах.
Свой велосипед я взяла напрокат в самом доме отдыха, а его велосипед привезли вместе с чемоданами на машине в складном виде.
Нравился гитарист, два года назад появившийся в нашем дворе и бренчавший на трех аккордах дешевенькой гитары. Он обычно садился на качели, если они не были заняты детворой, или на край песочницы, но обязательно спиной к подъездам и тротуарам, что к этим самым подъездам вели.
В каком доме он живет и что делает в нашем дворе, я понятия не имела. Я даже в лицо его толком рассмотреть не могла, потому что вечно заставала его сидящим ко всем спиной, но, необъяснимо почему, мне он нравился.
Впрочем, я  не  видела его уж бог знает, сколько времени.
Словом, когда надвинулся срок поездки в лагерь, я уже перегорела и ехать мне никуда не хотелось.
Тем не менее, накануне отъезда чемодан был собран, сумка с гостинцами, которых должно было хватить минимум на неделю, внушительно возвышалась на полу в комнате и спалось плохо и беспокойно, впрочем, как всегда, перед разлукой с домом.
Хотя, тем домом, который  всегда был в моем понимании, дом быть перестал. Я стала это четко понимать, вернувшись из уютной питерской квартиры, в которой прожила три чудесных дня.
Отец продолжал спать на кухонном диванчике и я про себя очень верила, что мой временный отъезд поправит дело.
                (Продолжение следует)