Глава 51. Блоковский магнетизм

Современники отмечали, что Блок обладал неким мужским магнетизмом, он неудержимо притягивал сердца соприкасающихся с ним представительниц женского пола! Вместе с тем, по его словам, он не переставал любить жену, хотя постоянно ей изменял. В 1914 году он записал в своем дневнике: «У меня женщин не 100 — 200 — 300 (или больше?), а всего две: одна — Люба; другая — все остальные». Люба оставалась для него "святым местом души".

Блок получал пачками письма от поклонниц. В молодости Блок был очень хорош собой! Любовь Менделеева-Блок вспоминала: "Расист" мог бы с удовольствием посмотреть на Блока: он прекрасно воплощал образ светлокудрого, голубоглазого, стройного, героического арийца. Строгость манер, их «военность», прямизна выправки, сдержанная манера одеваться и в то же время большое сознание преимуществ своего облика и какая-то приподнятая манера себя нести, себя показывать — довершали образ «зигфридоподобия»". Но мужской магнетизм сохранялся в Блоке и позднее, в революционные годы.

Литературовед Иван Розанов, присутствовавший на одном из майских вечеров 1920 года в Политехническом музее, писал: «В зале царила атмосфера влюблённости в Блока. Больше всего было женской молодёжи… Он поразил меня художественной простотой чтения стихов. Энтузиазм поклонников, а ещё более поклонниц был неописуемый... А потом, когда я в него вглядывался, думалось, неужели этот человек, такой простой на вид и такой реальный, тот самый, по поводу которого мне не раз приходилось слышать вокруг себя: «Какое счастье, что у нас есть Блок!»

Голос у Блока был несколько глухой, и сначала его манера чтения, показавшаяся слишком уж простой и невыразительной, разочаровывала. Это было совсем не эстрадное чтение стихов, к какому приучили публику другие поэты. Блок читал тихо, как бы желая не поражать слушателей, а приглашая их самих вслушиваться в то, что он говорит, втягиваться. И чем больше он читал, тем более и более овладевал аудиторией. Постепенно его чтение все больше нравилось: оно все было основано на тончайших нюансах. И то, что он не жестикулировал, а был неподвижен, тоже начинало нравиться. Не было ничего отвлекающего внимание от главного — от лирических стихов, которые сами за себя должны были говорить.

И женщины и молодые девушки в него безумно влюблялись. Вот воспоминания одной из них, Татьяны Толстой (поэтессы с псевдонимом Татьяна Вечорка). Она знала, что Блок был женат и была осведомлена о его романе с Дельмас, и, все-таки, увидев его на каком-то «сборном концерте» в консерватории, сразу "влюбилась в него". И тут же у нее возникла цепь мыслей: "Блок прекраснее всех, кого я знаю, могу ни в чем не отказать ему – я же девушка, он не женится – трагедия мамы..." Потом они встречались взглядами и даже раскланивались в каких-то залах, где он читал стихи, на каких-то концертах, и всякий раз юная дева не спала после этого ночей, ощущала себя счастливицей и почему-то считала, что в будущем ее ждет «непременная близость с Блоком». Последний раз Татьяна встретила его на углу Невского и Литейного. Вдруг, пишет она, «чудеснейшие молодые синие цветущие глаза… засияли навстречу».

Она поделилась воспоминаниями и о безумной любви своей подруги Сонечки - «тургеневской девушки» с мягкой длинной косой и кожей в родинках. Та подкрадывалась к дверной ручке Блока на лестнице и обцеловывала ее. А однажды, встретив поэта на улице, весь вечер незаметно шла за ним и подбирала его окурки. Девицы его просто боготворили, а он, крутя романы с актрисами, признавался, что больше любит ярких женщин, похожих на героинь Достоевского…

Писатель Алексей Толстой в "Хождении по мукам" описал кумира женщин поэта Бессонова, в котором многие современники узнали Блока. Однако Толстой оправдывался и утверждал, что Бессонов — фигура собирательная: в нём собраны черты не только Блока, но и других людей, которых писатель знал.

В череде замагниченных Блоком женщин можно назвать и Анну Ахматову, и Надежду Павлович, и Евгению Книпович и Кузьмину-Караваеву и многих-многих других.

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (ставшая потом «монахиней в миру», матерью Марией, погибшей в немецком концлагере Равенсбрюк), тоже была втянута в «магнитное поле»  Блока. Она состояла с ним в переписке. И, надо заметить, вырвалась из его любовного поля притяжения с большим трудом и не сразу. «Кончался круг, – признавалась она поэту, – и снова как-то странно возвращалась я к Вам».

Елизавета Юрьевна вспоминает, как впервые читала «на башне» у Вячеслава Иванова свои стихи юная Анна Ахматова. После ее выступления Вячеслав Иванович обратился к Блоку и буквально вымолил у него кратко сказать свое мнение о прочитанных стихах.
«Блок покраснел, – пишет Елизавета Юрьевна, – он удивительно умел краснеть от смущения, — серьезно посмотрел вокруг и сказал:
– Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».
«Все промолчали», — заканчивает «неловкий» эпизод Елизавета Юрьевна. Никто не стал оспаривать слов поэта.

Ахматова была женой Николая Гумилева, но магнетизм Блока, по-видимому, не давал и ей покоя. В декабре 1913 года она явилась нежданно-негаданно на квартиру к Блоку, прихватив с собой трехтомник его сочинений. Поступок смелый, необычный для женщины того времени. Многие историки утверждали потом, что у них с Блоком был, якобы, роман. Однако сама поэтесса отрицала связь. Хотя на три часа они тогда заперлись ото всех в его комнате.
И Блок на страницах третьего тома написал для неё загадочный поэтический автограф: «Красота страшна – Вам скажут» …
Анна не оставила это без внимания и в январе 1914 года ответила:
«Я пришла к поэту в гости.
Ровно в полдень.
… хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть»…
 
Говорили, что мама Саши была в восторге от Ахматовой, считала её более достойной сыну, и настоятельно рекомендовала поменять Любу на Анну. Возможно, на это надеялась и Ахматова, оставив нам уничижительный словесный портрет жены Блока: Люба «… была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щёлки, нос – башмак, щёки – подушки… И толстые, большие ноги и руки».

Поэтесса Надежда Павлович впервые услышала выступление Блока в мае 1920 года в Москве. Она вспоминала: "Я была потрясена и стихами Александра Александровича, и всем его обликом, и тем страданием, которое было за этими чудесными стихами". Она и сама писала стихи и попросила поэта Княжнина показать их Блоку. Вскоре она сама приехала в Петроград, чтобы встретиться и поговорить с Блоком.

Она вспоминала о своем первом вечере у Блока, как о чуде:
"Я так глубоко волновалась весь этот день и особенно в то время, когда читала ему стихи, что почти не отдавала себе отчета в том, что переживается мной. Теперь же я вдруг осознала на одно мгновение, с необыкновенной силой, что то немыслимое, о чем я мечтала годы, совершилось, что вот я сижу в этом кабинете, что передо мной Блок... И меня охватило чувство огромного покоя. Я почти потеряла сознание. Это была естественная реакция после сильного волнения.
Блок увидел, что я побледнела, подошел и спросил, что со мной. Внимательно посмотрел на меня, понял и тихонько сказал: "Отдыхайте! Не торопитесь никуда и рассказывайте мне о себе".

Надежда поселилась в Петрограде рядом с Блоком, комната ее была в полуподвале на Офицерской в огромном старинном доме. "Почти каждый день мы с Блоком виделись: или я бывала у них, или Александр Александрович хоть на минутку заходил ко мне, а то и просто останавливался у моего окна, проходя мимо. На низком и широком подоконнике было удобно сидеть, и мы иногда говорили очень долго. Иногда, чтобы не обходить кругом через двор, Блок со смехом входил через окно. Обычно он появлялся неожиданно, а я всегда ждала его". Смерть Блока стала для Павлович настолько тяжелым потрясением, что она была близка к самоубийству. В таком состоянии она приехала в Оптину пустынь и только там смогла найти утешение.

В магнитном поле Блока находилась и Надежда Александровна Нолле-Коган (1888–1966). В 1909 году Надежда Нолле вышла замуж за своего гимназического преподавателя Петра Семёновича Когана, который к тому времени стал приват-доцентом Петербургского университета. Супруги некоторое время жили в Германии, где Пётр Коган работал над диссертацией о Гейне. Надежда помогала мужу с переводами, а позже занималась этим самостоятельно. Она сотрудничала с журналами «Рудин», «Женское дело», «Вершины». Среди её работ — переводы повестей Оноре де Бальзака «Второй силуэт женщины» и «Прославленный Годиссар» (1952).

Ее знакомство с Блоком состоялось в 1912 году на литературном вечере. Весной 1913 года Надежда в письме призналась Блоку в любви и попросила разрешения присылать ему розы. Личная встреча произошла 28 ноября 1914 года. С этого времени их связывала интенсивная переписка, которая продолжалась до конца жизни поэта. Сохранилось около 40 писем Блока к Надежде.

В конце августа 1920 года Надежда приехала ради Блока в Петроград. В декабре или январе 1920–1921 года она сообщила Блоку, что ждёт ребёнка, и отцом назвала своего мужа. 9 июня 1921 года родился сын Александр. После смерти Блока Надежда долго хранила тайну происхождения сына. После кончины мужа в 1932 году это обещание молчать стало необязательным. Надежда Александровна оставила мемуары об Александре Блоке. В своих воспоминаниях она писала, что дала Блоку слово никогда и никому не рассказывать об обстоятельствах рождения сына. Вокруг вопроса об отцовстве Блока до сих пор ведутся споры. Часть исследователей считает, что отцовство — миф, созданный самой Надеждой и поддержанный Мариной Цветаевой. Другие приводят аргументы в пользу того, что связь была.

Ну и, конечно, очень близким человеком Блоку в последние годы его жизни была Евгения Федоровна Книпович или же Е.Ф.К. как он ее называл в своих записных книжках. Но о ней мы расскажем в отдельной главе.

Среди "намагниченных" Блоком известных женщин были и Н.Н. Скворцова и Анна Городецкая и, конечно, прославленные его стихами пассии - К.М. Садовская, Н.Н. Волохова, Л. Дельмас. К нему льнут женщины: приятельницы, незнакомые женщины присылают ему письма и любовные признания. Каждую ночь женские тени маячат под окнами...

***
Даже случайные дамы сердца Блока, с которыми он встречался в короткие моменты страсти, нередко вспоминали о нем с благодарностью. Об этом рассказал пролетарский писатель А.М. Горький. Он, как и Блок, часто наведывался в рестораны, изучал «дно» жизни. И в один такой вечер он встретился в ресторане «Пекарь» с "барышней с Невского". Здесь надо уточнить, кого имел в виду Горький: "барышня с Невского" – это проститутка, обслуживающая клиентов индивидуально.

"Барышня" разговорилась с Горьким: «Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала… Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой, - вдруг, на углу Итальянской, меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала: иностранец. Пошли пешком, - тут, недалеко, по Караванной 10, комнаты для свиданий…
Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга – не идёт, тогда он сам пошёл в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и уснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотясь на стол, и смотрит на меня так строго – ужасные глаза!..
«Ах, извините, говорю, я сейчас разденусь». А он улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, подремлите ещё». И – представьте ж себе – я опять заснула, - скандал!.. Он так нежно покачивает меня и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнётся.
Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал: «Ну, прощайте, мне надо идти». И кладёт на стол 25 рублей. «Послушайте, говорю, как же это?». Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь, - так смешно всё это вышло, необыкновенно как-то.
А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и – даже поцеловал.
Ушёл, а когда я уходила, слуга говорит: «Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт – смотри!». И показал мне портрет в журнале, - вижу: верно, это он самый.
«Боже мой, думаю, как глупо вышло».   
И действительно, на её курносом, задорном лице, в плутоватых глазах бездомной собачонки мелькнуло отражение сердечной печали и обиды".
Отдал Горький барышне все деньги, какие были с ним, и с того часа почувствовал Блока очень понятным и близким».


***
М. А. Бекетова вспоминала: «В начале болезни к нему еще кой-кого пускали. У него побывали Е. П. Иванов, Л. А. Дельмас, но эти посещения так утомили больного, что решено было никого больше не принимать, да и сам он никого не хотел видеть. Один С. М. Алянский имел счастливое свойство действовать на Александра Александровича успокоительно, и поэтому доктор позволял ему иногда навещать больного. Остальные друзья лишь справлялись о здоровье…»