Блоковский магнетизм

Блок был очень хорош собой! Любовь Менделеева-Блок вспоминала: "Расист" мог бы с удовольствием посмотреть на Блока: он прекрасно воплощал образ светлокудрого, голубоглазого, стройного, героического арийца. Строгость манер, их «военность», прямизна выправки, сдержанная манера одеваться и в то же время большое сознание преимуществ своего облика и какая-то приподнятая манера себя нести, себя показывать — довершали образ «зигфридоподобия»".

Однако по наблюдению Нолле-Коган его внешность зависела от его состояния души: "Когда Блок бывал весел духом, спокоен, здоров, то кожа его лица, даже зимой, отливала золотисто-красным загаром, мерцали голубовато-серые глаза, волосы орехового оттенка (иного определения не подберу), легкие и пушистые, венчали высокое чело. Очерк рта выразительный, и когда он плотно сжимал губы, то лицо внезапно приобретало суровое, замкнутое выражение, когда же улыбался, оно сразу светлело и молодело. Походка упругая, легкая, фигура статная, ладная, весь он какой- то «подобранный», все сидит на нем элегантно, ничего кричащего, вульгарного. <...> В дни душевного смятения, упадка духа, физического недомогания лицо серело, глаза тускнели, волосы темнели и переставали пушиться. Он словно сникал, и даже поступь тяжелела. Есть снимок Блока в гробу: на подушке покоится голова поэта с темными, совершенно гладкими волосами".

Современники отмечали, что Блок обладал неким магнетизмом, он притягивал сердца соприкасающихся с ним талантливых женщин! Об этом вспоминал и Алексей Толстой, описавший Блока в образе поэта-декадента Бессонова. Тут можно назвать и Анну Ахматову, и Надежду Павлович, и Евгению Книпович и Кузьмину-Караваеву и других.

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (ставшая потом «монахиней в миру», мать Мария, погибшая в немецком концлагере Равенсбрюк, как и многие талантливые женщины «Серебряного века», была втянута в «магнитное поле»  Блока. Она состояла с ним в переписке. И, надо заметить, вырвалась из этого любовного поля притяжения с большим трудом и не сразу. «Кончался круг, – признавалась она поэту, – и снова как-то странно возвращалась я к Вам» (1).

Елизавета Юрьевна вспоминает, как впервые читала «на башне» у Вячеслава Иванова свои стихи юная Анна Ахматова. После ее выступления Вячеслав Иванович обратился к Блоку и буквально вымолил у него кратко сказать свое мнение о прочитанных стихах.
«Блок покраснел, – пишет Елизавета Юрьевна, – он удивительно умел краснеть от смущения, — серьезно посмотрел вокруг и сказал:
– Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом» (2).
«Все промолчали», — заканчивает «неловкий» эпизод Елизавета Юрьевна. Никто не стал оспаривать слов поэта.

Ахматова была женой Гумилева, но магнетизм Блока, по-видимому, не давал ей покоя.
В декабре 1913 года она явилась нежданно-негаданно к Блоку, прихватив с собой трехтомник его сочинений. Поступок смелый, необычный для женщины того времени. Многие историки утверждали потом, что у них с Блоком был, якобы, роман. Однако сама поэтесса отрицала связь. Хотя на три часа они тогда заперлись ото всех в его комнате.
И Блок на страницах третьего тома приписал для неё загадочный поэтический автограф: «Красота страшна – Вам скажут» …
Анна не оставила это без внимания и в январе 1914 года ответила:
«Я пришла к поэту в гости.
Ровно в полдень.
… хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть»…
 
Говорили, что мама Саши была в восторге от Ахматовой, считала её более достойной сыну, и настоятельно рекомендовала поменять Любу на Анну.
Возможно, на это надеялась и Ахматова, оставив нам уничижительный словесный портрет жены Блока: Люба «… была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щёлки, нос – башмак, щёки – подушки… И толстые, большие ноги и руки».

Поэтесса Надежда Павлович услышала выступление Блока в мае 1920 года в Москве. Она вспоминала: "Я была потрясена и стихами Александра Александровича, и всем его обликом, и тем страданием, которое было за этими чудесными стихами". По ее просьбе Княжнин показал Блоку ее стихи. На следующем выступлении Блока в Политехническом институте, где он читал "Возмездие, Павлович попала вместе с Княжниным в артистическую Блока. Блок сказал, что ее стихи ему понравились и пригласил ее приехать в Петроград: "Приезжайте в Петроград! Я сам, хочу с вами говорить, но здесь сейчас не могу. Вы приедете?" - "Да, я приеду".
Он ласково пожал мне руку и отошел.

Вскоре она приехала в Петроград, и могла поговорить с Блоком о своих стихах. Кроме того она получила мандат от Брюсова на организацию Петроградского отделения Союза поэтов. И Брюсов и Княжнин отправили с ней письма к Блоку.

Она вспоминала о своем первом вечере у Блока, как о чуде:
"Я так глубоко волновалась весь этот день и особенно в то время, когда читала ему стихи, что почти не отдавала себе отчета в том, что переживается мной. Теперь же я вдруг осознала на одно мгновение, с необыкновенной силой, что то немыслимое, о чем я мечтала годы, совершилось, что вот я сижу в этом кабинете, что передо мной Блок, что он принял к сердцу мои стихи, что он сам сказал мне о глубокой родственности наших стихов: "Здесь есть и подражание мне, но я вижу большее. Это идет действительно из одного источника. Подражание пройдет, а это останется". И меня охватило чувство огромного покоя. Я почти потеряла сознание. Это была естественная реакция после сильного волнения.
Блок увидел, что я побледнела, подошел и спросил, что со мной. Внимательно посмотрел на меня, понял и тихонько сказал: "Отдыхайте! Не торопитесь никуда и рассказывайте мне о себе".
Я рассказала ему все главное, внутреннее, важнейшее, как можно рассказать только самому близкому человеку.
Сидела я у него до часа ночи.
Когда я вышла в белую петроградскую ночь, почти никто не встретился мне. Только изредка попадались патрули, издалека звякало оружие. Белые, как будто мертвые, корабли отражались в Неве.
Я не чувствовала земли под ногами..."

Надежда поселилась в Петрограде, комната ее была на Офицерской в огромном старинном доме. Это был не то что полуподвал, но на ступеньки две-три ниже улицы. Окно комнаты выходило в Максимилиановский переулок.
"Почти каждый день мы с Блоком виделись: или я бывала у них, или Александр Александрович хоть на минутку заходил ко мне, а то и просто останавливался у моего окна, проходя мимо. На низком и широком подоконнике было удобно сидеть, и мы иногда говорили очень долго.
Иногда, чтобы не обходить кругом через двор, Блок со смехом входил через окно. Обычно он появлялся неожиданно, а я всегда ждала его. Так как он дразнил меня беспорядком в комнате, я усерднейшим образом подметала ее, а он все-таки, входя, осматривался и говорил: "Пылинка!.."
Я так радовалась, когда могла его чем-нибудь угостить в это голодное время. Особенно дороги мне были слова Александры Андреевны: "Смотрите, как Саша привык к вам. Он ест при вас". От большой нервности он при чужих не мог есть".

"В начале зимы я стала замерзать в милой мне комнате на Офицерской, и Блок устроил меня в Дом искусств, на углу Невского и Мойки. Там жили Мариэтта Шагинян с мужем, дочкой и сестрой, Шкловские, Аким Волынский, Пяст, Всеволод Рождественский, Александр Грин, сестра Врубеля, Султанова, Мандельштам, позже Ольга Форш с детьми и художница Щекотихина.
Сначала меня поселили в маленькой и узкой, похожей на пенал или гроб, комнате, в так называемом "коридоре Пяста", или "обезьяннике". Соседями моими были В. Рождественский и Грин, писавший в то время "Алые паруса". Коридор упирался в комнату Пяста, больше похожую на берлогу. Грин был мрачен, в длинном своем черном сюртуке смахивал на факельщика. В быту он был хозяйствен и все умел. Как великую милость я принимала от него обычное полено, так им подсушенное, что мне оно шло на растопку "буржуйки", а об его растопке я и мечтать не дерзала. Разговаривать о литературе он не любил. В обращении был несколько суров.
Дом искусств талантливо описан О. Форш в "Сумасшедшем корабле" и в воспоминаниях Рождественского "Страницы жизни"".

Мария Михайловна Шкапская, поэтесса и очеркистка, которая тоже часто посещала Блока, рассказывала, как она пришла к Блоку, когда он укладывал возле печки лучинки для самовара. Они были тонко наструганы. Все кругам блестело. Блок сказал: "Этот порядок необходим, как сопротивление хаосу. Вы тоже это понимаете".

В это время Павлович и Женя Книпович очень часто бывали у Блоков.

В магнитном поле Блока находилась и М.А. Нолле-Коган. Надежда Александровна (1888–1966) — переводчица, жена литературоведа Петра Семёновича Когана. В девичестве её фамилия была Нолле.

Надежда родилась в Москве в семье врача, директора Московского императорского воспитательного дома. После окончания частной гимназии в 1907 году она продолжила образование: слушала лекции на романо-германском отделении Сорбонны, затем училась на филологическом факультете Бестужевских курсов.

В 1909 году Надежда Нолле вышла замуж за своего гимназического преподавателя Петра Семёновича Когана, который к тому времени стал приват-доцентом Петербургского университета. Супруги некоторое время жили в Германии, где Пётр Коган работал над диссертацией о Гейне. Надежда помогала мужу с переводами, а позже занималась этим самостоятельно. Она сотрудничала с журналами «Рудин», «Женское дело», «Вершины». Среди её работ — переводы повестей Оноре де Бальзака «Второй силуэт женщины» и «Прославленный Годиссар» (1952).

Их знакомство с Блоком состоялось в 1912 году на литературном вечере. Весной 1913 года Надежда в письме призналась Блоку в любви и попросила разрешения присылать ему розы. Личная встреча произошла 28 ноября 1914 года. С этого времени их связывала интенсивная переписка, которая продолжалась до конца жизни поэта. Сохранилось около 40 писем Блока к Надежде.

В конце августа 1920 года Надежда приехала ради Блока в Петроград. В декабре или январе 1920–1921 года она сообщила Блоку, что ждёт ребёнка, и отцом называет своего мужа. 9 июня 1921 года родился сын Александр. После смерти Блока Надежда долго хранила тайну происхождения сына. После кончины мужа в 1932 году это обещание молчать стало необязательным.

Надежда Александровна оставила мемуары об Александре Блоке. В своих воспоминаниях она писала, что дала Блоку слово никогда и никому не рассказывать об обстоятельствах рождения сына. Вокруг вопроса об отцовстве Блока до сих пор ведутся споры. Часть исследователей считает, что отцовство — миф, созданный самой Надеждой и поддержанный Мариной Цветаевой. Другие приводят аргументы в пользу того, что связь была.


Ну и конечно очень близким человеком Блоку в последние годы его жизни была Евгения Федоровна Книпович или же Е.Ф.К. как он ее называл в своих записных книжках. Но о ней мы расскажем в отдельной главе.

***

Бытовые условия в блоковской семье были тогда тяжелые, как, впрочем, у большинства интеллигенции. Александр Александрович в прямом смысле этого слова не голодал, и слухи о том, что он умер от истощения, неверны, но, конечно, основной пищей были пшено, селедка. Сахару, жиров и мяса, без которого особенно страдал Блок, не хватало. Это вызывало повторные цинготные явления.

   В конце 1920-го и в начале 1921 года домработницы не было. Хозяйничала, довольно неумело, Любовь Дмитриевна. Александра Андреевна ей помогала. Но большая нагрузка была и у Александра Александровича. Он сам носил дрова из подвала, невысоко, всего на второй этаж, но сердце у него уже сдавало. Часто приходилось ему самому убирать квартиру -- и тогда в комнатах воцарялся фантастический порядок. Каждая вещь словно застывала на от века предназначенном ей месте. Было нечто почти судорожное в этой четкости и аккуратности. Но смягчалось шуткой.
Однажды я пришла, когда он кончал уборку. Дрова в кухне были сложены, как полагается, переплетом, но между ними была натыкана свекла мохнатыми корневищами вверх. С хитрым и веселым видом Блок повел меня на кухню и сказал: "Смотрите, совсем ежи!"



Меня он бранил за небрежность и рассеянность, за то, что я вечно что-нибудь теряла.
  - Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда я кутил в ресторанах, я сохранял счет.
Для него было мучительно, когда
   особенно хвалили его "Незнакомку" и "Снежную маску", он не любил рассказывать об этом периоде или говорил иронически: "Незнакомка шаталась по Петроградской стороне, по Зелениной, у моста".1920 г
 Александр Александрович не раз говорил со мной о поэме; разговоры эти часто бывали мучительными и сложными. Одной из главных угнетавших его навязчивых мыслей была мысль о том, что он "оглох" творчески и кончен как поэт. Иногда он раздражался, если вы ему в этом противоречили. Отталкивал каждое слово о возвращении творчества, считая, что эти разговоры только бередят его рану. А иногда сам заговаривал о продолжении "Возмездия"
 
***

Александр Александрович принес мне "Двенадцать" (Ал. Блок, Двенадцать. Рисунки Ю. Анненкова. Петроград, "Алконост", 1918).
Дарственная надпись А. А. Блока была написана на листе, следующем за обложкой: "Надежде Павлович, запоздалый подарок на новоселье. Александр Блок. Январь 1921".
   Было немного разведенного спирта, который принес химик. Было вино. Мария Константиновна дурачилась и спрашивала Блока:
   -- По каким местам шаталась Незнакомка?
   Тот обстоятельно и добросовестно, говоря полными предложениями, отвечал:
   -- Незнакомка шлялась... (так и выговаривал!), -- и точно указывал места и мосты: -- Это мост в конце Зелениной улицы, соединяющий Петроградскую сторону с Крестовским островом. На углу Зелениной улицы и Колотовской набережной был трактир...
   Под шум общего разговора он тихо говорил мне:
   -- Я раньше страшно пил. Бывало так, что падал без чувств и валялся где-нибудь. Сейчас совсем почти не пью.
 Но иногда он просто тебя не видел. Казалось, можно умереть перед ним, а он этого даже не заметит. Или так раздражался, "что к нему и не подступиться", -- как говорила Александра Андреевна. Он мог быть и очень жестоким, но он никогда не оправдывал себя. Вывали у него и яростные вспышки гнева. С ним бывало трудно. Я как-то вошла к нему в комнату. Он стоял у окна вполоборота ко мне и не заметил, что я вошла. Он весь был не здесь. Чувствовалось, что, если даже окликнуть его, он не услышит. Я молча вышла.

 
   
***
Примирившись и помирившись, супруги в июне 1913 года опять едут на отдых во Францию.
На берегу Средиземного моря купаются, загорают, бродят по окрестностям.
Увы, склеенное – не целое, душевного единения между супругами опять не произошло.
Блоку снова кажутся свинскими нравы местной буржуазии, он повсюду видит грязь и мерзость.
Любе надоедает его нытьё, она возвращается в Петербург.
Блок следом за ней приезжает в город 3 августа, и сразу же уезжает в Шахматово.
Жена с ним не едет.  Она спешит блистать на сцене.

Все мрачнее становился Александр Александрович. Зимой 1920/21 года я вхожу к нему в комнату. Печь горячая, хорошо натопленная, а он сидит около нее и все-таки зябнет. Говорит медленно и раздельно: "Эсхил хуже Гомера. Данте хуже Эсхила. Гёте хуже Данте -- вот вам и прогресс".
ГЛАВА XIII

   Все чаще Блок повторял о душевной глухоте и слепоте, надвигающихся на него, и говорил о смерти. У них в доме было нехорошо. Он перестал говорить: "У нас". Все чаще слышалось горькое: "В этом доме". "В этом доме всегда темно и холодно", -- говорил он.
   Мы встречались все реже. В марте 1921 года наши отношения были прерваны, и я перестала бывать у них в доме. Близость сохранялась у меня только с Александрой Андреевной, непоколебимо верной в своей любви и дружбе.
   Мы виделись с ней и переписывались. Ее поддержка помогла мне пережить это время. С Александром Александровичем мы увиделись только раз в Доме ученых, где выдавались пайки. И он и я стояли в очереди, с мешками в руках. Было полутемно и холодно. И было мне очень горько.
   Он, видимо, увидел боль в моих глазах, подошел и молча крепко пожал мне руку. Это была моя последняя встреча с Блоком.
   Потом я уехала в Бежецк читать лекции о современной поэзии и отдыхать у моей приятельницы на агропункте. На последнем вечере Блока в Петрограде я не была. А он в мае уехал в Москву и, вернувшись, смертельно заболел. Любовь Дмитриевна никого не пускала к нему, кроме С. М. Алянского. В начале болезни был еще у них Евгений Павлович Иванов. Блок рассказывал ему, что в начале июня ему страшно захотелось к морю, в Стрельну. Ходил он тогда уже с трудом: взял палку и кое-как добрел до трамвая. У моря было очень хорошо и тихо в тот день. Он долго так сидел один. "А вернулся -- и слег", -- сказал Александр Александрович. Последнее свидание двух друзей было недолгим. Евгений Павлович добавил: "Саша тогда прощался со всем, что любил".
   Этот рассказ Е. П. Иванова лег в основу начала главы "Смерть" в моей поэме "Воспоминания об Александре Блоке".
   Перед самой смертью Александра Александровича пришла Л. А. Дельмас, но она видела его через дверь, а в комнату не вошла, как она мне рассказывала. Любовь Дмитриевна считала, что только она одна может спасти его и спасет, если он будет предоставлен всецело ее заботам.
   Александр Александрович страдал от воспаления аорты и ряда других болезней, но страшно прогрессировало его психическое заболевание. Он не хотел жить. Даже лекарства, которые ему давала Любовь Дмитриевна, он умудрялся забрасывать на печку, вместо того чтобы принимать.
   Временами на него находили приступы ярости. Он кочергой разбил бюст Аполлона, начинал оскорблять Любовь Дмитриевну.
   Физические страдания в последние дни были так ужасны, что его стоны и вскрикивания были слышны на улице со второго этажа. Он задыхался. Врачи считали, что психически он болен безнадежно, а физическое выздоровление не исключено. Продуктами во время болезни он был относительно обеспечен. Разговоры о смерти от голода -- вздор. Было старое истощение, вызванное нехваткой мяса и недоеданием в годы революции.
   Я считаю, что основным фактором последнего заболевания было его тяжелое психическое состояние, вызванное трагическим разладом в их семейной жизни, обостренными отношениями между матерью и женой, творческим кризисом, ощущением своей кончености как поэта, отсутствием того "покоя и воли", о которых тосковал Пушкин, утратой сопротивляемости к болезни.
   Рассказ о болезни и смерти Блока я передаю со слов его матери. Она жила тогда в Луге, у Марии Андреевны Бекетовой, и страшно беспокоилась, но Любовь Дмитриевна запрещала ей приехать, утверждая, что этот приезд разволнует больного и вызовет ухудшение. Мать подчинялась. Наконец стало ясно, что болезнь опасна смертельно. Шли хлопоты об отправке его в Финляндию, в санаторий. С ним должна была ехать жена, но разрешение на выезд было выдано Наркоминделом только для одного, а отправить его одного было невозможно.
   Друзья написали Александре Андреевне о настоящем положении дел, и та решилась приехать. Любовь Дмитриевна не хотела ее впустить, но ей пришлось уступить, и Александра Андреевна вечером вошла на несколько минут к больному. Он не удивился, только спросил ее: "Мама, я умираю?" Она замялась. У них был уговор, что в случае приближения смерти этого они друг от друга не будут скрывать. Но у нее не хватило мужества выговорить эти слова, хотя она видела, что он умирает. Тогда Александр Александрович холодно усмехнулся и отвернулся от нее к стене. Она вышла и всю ночь просидела на табурете около закрытой двери.
   Он очень страдал, стонал и вскрикивал от болей в сердце. А мать не решалась войти. В последние дни он часто повторял: "Прости меня, боже". Это его матери потом рассказывала Любовь Дмитриевна. Утром он закричал: "Мама!" Она вбежала. Он сказал ей: "Ты стань сюда!" Просил жену стать с другой стороны, вытянулся и умер.
   Утро 7 августа 1921 года.
   Утром ко мне вошла Женя Книпович. Она вернулась с Московского вокзала; по просьбе Любови Дмитриевны она должна была поехать в Москву хлопотать о визе для сопровождения Александра Александровича в Финляндию в санаторий. Она позвонила к Блокам и узнала, что час назад Александр Александрович скончался.
   Мы побежали к ним. Белый дождливый петербургский свет в окне и косо поставленный длинный стол. Мертвый Блок, полузакрытый белым кисейным покрывалом (еще не принесли гробового покрова): еще нет смертного холода. Прекрасное, суровое лицо. Скрещены руки, а на бледных желтоватых пальцах образ богоматери. Потом вместо него был положен Любовью Дмитриевной образок св. Софии -- премудрости. Еще нет ни венков, ни цветов, ни плачущей толпы. Только несколько веточек роз в высокой вазе на комоде, что стоял у его постели, и потрескивает зажженная лампада.
   Потом стали приходить друзья и знакомые. Молчали и плакали. Мертвого Блока писали художники Лев Бруни, Анна Ивановна Менделеева -- мать Любови Дмитриевны. Других не помню.
   Одна писательница вызвалась ночью читать псалтырь. Она хотела Евангелие, но Любовь Дмитриевна сказала: "Уж если это делать, то по правилам церкви. Полагается псалтырь".
   Читавшая рассказывала мне. Вечером из своей комнаты вышла в халате Л. Д. и простилась с мертвым. И мать поцеловала его и ушла к себе. Она осталась одна. Было как-то жутко. Свеча колебалась, и по лицу его пробегали свет и тень. Выражение лица постепенно менялось. Она продолжала читать. Когда наступил рассвет, лицо действительно изменилось, выражение смягчилось, исчезло то грозное, что было в нем.
   Придя утром 8 августа, я увидела это новое выражение лица покойного. Оно стало спокойным и более кротким. Казалось, что Александр Александрович спит. Потом лицо опять стало меняться, приобрело странное сходство с лицом его друга и издателя С. М. Алянского, сильнее проступили черты болезни, а на третий день началось тление, и перед нами лежал труп.
   
   Принесли белый глазетовый гроб.
   Несли на Смоленское кладбище в открытом гробу через невские мосты. По дороге прохожие спрашивали: "Кого хоронят?" -- "Александра Блока". Многие вставали в ряды и шли вместе с нами. В соборе на кладбище заупокойную обедню пел хор бывшего Мариинского театра. Потом прощались, потом положили его под старым кленом и поставили белый высокий крест.
   Прошло с тех пор более пятидесяти лет. "Года проходят мимо", но Блок остается с нами, со своей Родиной, с революцией. Он, призывавший "слушать музыку революции", никогда не отрекался от нее.
   Он говорил мне в одну из очень мрачных своих минут осенью 1920 года, когда речь зашла о Мережковских и других эмигрантах: "Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, с травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы России. Только здесь и жить и умереть".
   Он видел все трудности и все недостатки нового строя. Но он не знал ни обывательского страха, ни злорадства, ни брюзжания. Он умел прямо смотреть в лицо революции и радовался ее грозному и прекрасному полету. Поэтому время не может исказить образа Блока. Живой, он останется в живом сердце Родины.
***
скоро после смерти Александра Александровича я пришла к нему на могилу и встретилась там с Александрой Андреевной. Было еще очень много слегка увядших венков, были и искусственные венки, были пышные свежие цветы: их приносили почти каждый день.
   Я с грустью посмотрела на все это и сказала: "А ему хотелось самой простой могилы. Посеять бы здесь клевер!"
   О том, что он желал только простой могилы и чтобы на нее не клали никакого камня, а только поставили бы крест, он говорил мне тоже осенью 1920 года. Оттуда, из этого разговора, и слова мои о клевере.
   Когда убрали нарядные венки, могила на Смоленском и стала такой "простой могилой", с высоким белым крестом и древней медной иконкой на нем.
   Теперь Блока перенесли на Волково, для "почетного погребения", положили в чужой склеп, выселив прежних "жильцов", поставили тяжелый гранитный памятник с плохим барельефом поэта, посадили в аккуратной каменной ограде приличные, мелкие кладбищенские цветы, сделали все, что Блок не любил, чего не хотел.