Глава 53. Блоковский магнетизм

Современники отмечали, что Блок обладал неким мужским магнетизмом, он неудержимо притягивал сердца соприкасающихся с ним представительниц женского пола! Вместе с тем, по его словам, он не переставал любить жену, хотя постоянно ей изменял. В 1914 году он записал в своем дневнике: «У меня женщин не 100 — 200 — 300 (или больше?), а всего две: одна — Люба; другая — все остальные». Люба была для него "святым местом души".

Блок получал пачками письма от поклонниц. В молодости Блок был очень хорош собой! Любовь Менделеева-Блок вспоминала: "Расист" мог бы с удовольствием посмотреть на Блока: он прекрасно воплощал образ светлокудрого, голубоглазого, стройного, героического арийца. Строгость манер, их «военность», прямизна выправки, сдержанная манера одеваться и в то же время большое сознание преимуществ своего облика и какая-то приподнятая манера себя нести, себя показывать — довершали образ «зигфридоподобия»".

Литературовед Иван Розанов, присутствовавший на одном из майских вечеров 1920 года в Политехническом музее, писал: «В зале царила атмосфера влюблённости в Блока. Больше всего было женской молодёжи… Он поразил меня художественной простотой чтения стихов. Энтузиазм поклонников, а ещё более поклонниц был неописуемый... А потом, когда я в него вглядывался, думалось, неужели этот человек, такой простой на вид и такой реальный, тот самый, по поводу которого мне не раз приходилось слышать вокруг себя: «Какое счастье, что у нас есть Блок!»

Голос у Блока был несколько глухой, и сначала его манера чтения, показавшаяся слишком уж простой и невыразительной, разочаровывала. Это было совсем не эстрадное чтение стихов, к какому приучили публику другие поэты. Блок читал тихо, как бы желая не поражать слушателей, а приглашая их самих вслушиваться в то, что он говорит, втягиваться. И чем больше он читал, тем более и более овладевал аудиторией. Постепенно его чтение все больше нравилось: оно все было основано на тончайших нюансах. И то, что он не жестикулировал, а был неподвижен, тоже начинало нравиться. Не было ничего отвлекающего внимание от главного — от лирических стихов, которые сами за себя должны были говорить.

И женщины и молодые девушки в него безумно влюблялись. Вот воспоминания одной из них, Татьяны Толстой (поэтессы с псевдонимом Татьяна Вечорка). Она знала, что Блок был женат и была осведомлена о его романе с Дельмас, и, все-таки, увидев его на каком-то «сборном концерте» в консерватории, сразу "влюбилась в него". И тут же у нее возникла цепь мыслей: "Блок прекраснее всех, кого я знаю, могу ни в чем не отказать ему – я же девушка, он не женится – трагедия мамы..." Потом они встречались взглядами и даже раскланивались в каких-то залах, где он читал стихи, на каких-то концертах, и всякий раз юная дева не спала после этого ночей, ощущала себя счастливицей и почему-то считала, что в будущем ее ждет «непременная близость с Блоком». Последний раз Татьяна встретила его на углу Невского и Литейного. Вдруг, пишет она, «чудеснейшие молодые синие цветущие глаза… засияли навстречу».

Она поделилась воспоминаниями и о безумной любви своей подруги Сонечки - «тургеневской девушки» с мягкой длинной косой и кожей в родинках. Та подкрадывалась к дверной ручке Блока на лестнице и обцеловывала ее. А однажды, встретив поэта на улице, весь вечер незаметно шла за ним и подбирала его окурки. Девицы его просто боготворили, а он, крутя романы с актрисами, признавался, что больше любит ярких женщин, похожих на героинь Достоевского…

Алексей Толстой, в "Хождении по мукам" описал кумира женщин поэта Бессонова, в котором многие современники узнали Блока. Однако Толстой оправдывался и утверждал, что Бессонов — фигура собирательная: в нём собраны черты не только Блока, но и других людей, которых писатель знал.

В череде замагниченных Блоком женщин можно назвать и Анну Ахматову, и Надежду Павлович, и Евгению Книпович и Кузьмину-Караваеву и многих-многих других.

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева (ставшая потом «монахиней в миру», матерью Марией, погибшей в немецком концлагере Равенсбрюк), тоже была втянута в «магнитное поле»  Блока. Она состояла с ним в переписке. И, надо заметить, вырвалась из его любовного поля притяжения с большим трудом и не сразу. «Кончался круг, – признавалась она поэту, – и снова как-то странно возвращалась я к Вам».

Елизавета Юрьевна вспоминает, как впервые читала «на башне» у Вячеслава Иванова свои стихи юная Анна Ахматова. После ее выступления Вячеслав Иванович обратился к Блоку и буквально вымолил у него кратко сказать свое мнение о прочитанных стихах.
«Блок покраснел, – пишет Елизавета Юрьевна, – он удивительно умел краснеть от смущения, — серьезно посмотрел вокруг и сказал:
– Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».
«Все промолчали», — заканчивает «неловкий» эпизод Елизавета Юрьевна. Никто не стал оспаривать слов поэта.

Ахматова была женой Николая Гумилева, но магнетизм Блока, по-видимому, не давал и ей покоя. В декабре 1913 года она явилась нежданно-негаданно на квартиру к Блоку, прихватив с собой трехтомник его сочинений. Поступок смелый, необычный для женщины того времени. Многие историки утверждали потом, что у них с Блоком был, якобы, роман. Однако сама поэтесса отрицала связь. Хотя на три часа они тогда заперлись ото всех в его комнате.
И Блок на страницах третьего тома написал для неё загадочный поэтический автограф: «Красота страшна – Вам скажут» …
Анна не оставила это без внимания и в январе 1914 года ответила:
«Я пришла к поэту в гости.
Ровно в полдень.
… хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть»…
 
Говорили, что мама Саши была в восторге от Ахматовой, считала её более достойной сыну, и настоятельно рекомендовала поменять Любу на Анну. Возможно, на это надеялась и Ахматова, оставив нам уничижительный словесный портрет жены Блока: Люба «… была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щёлки, нос – башмак, щёки – подушки… И толстые, большие ноги и руки».

Поэтесса Надежда Павлович впервые услышала выступление Блока в мае 1920 года в Москве. Она вспоминала: "Я была потрясена и стихами Александра Александровича, и всем его обликом, и тем страданием, которое было за этими чудесными стихами". Она и сама писала стихи и попросила поэта Княжнина показать их Блоку. Вскоре она сама приехала в Петроград, чтобы встретиться и поговорить с Блоком.

Она вспоминала о своем первом вечере у Блока, как о чуде:
"Я так глубоко волновалась весь этот день и особенно в то время, когда читала ему стихи, что почти не отдавала себе отчета в том, что переживается мной. Теперь же я вдруг осознала на одно мгновение, с необыкновенной силой, что то немыслимое, о чем я мечтала годы, совершилось, что вот я сижу в этом кабинете, что передо мной Блок... И меня охватило чувство огромного покоя. Я почти потеряла сознание. Это была естественная реакция после сильного волнения.
Блок увидел, что я побледнела, подошел и спросил, что со мной. Внимательно посмотрел на меня, понял и тихонько сказал: "Отдыхайте! Не торопитесь никуда и рассказывайте мне о себе".

Надежда поселилась в Петрограде рядом с Блоком, комната ее была в полуподвале на Офицерской в огромном старинном доме. "Почти каждый день мы с Блоком виделись: или я бывала у них, или Александр Александрович хоть на минутку заходил ко мне, а то и просто останавливался у моего окна, проходя мимо. На низком и широком подоконнике было удобно сидеть, и мы иногда говорили очень долго. Иногда, чтобы не обходить кругом через двор, Блок со смехом входил через окно. Обычно он появлялся неожиданно, а я всегда ждала его". Смерть Блока стала для Павлович настолько тяжелым потрясением, что она даже была близка к самоубийству. В таком состоянии она приехала в Оптину пустынь и только там смогла найти утешение.

В магнитном поле Блока находилась и Надежда Александровна Нолле-Коган (1888–1966). В 1909 году Надежда Нолле вышла замуж за своего гимназического преподавателя Петра Семёновича Когана, который к тому времени стал приват-доцентом Петербургского университета. Супруги некоторое время жили в Германии, где Пётр Коган работал над диссертацией о Гейне. Надежда помогала мужу с переводами, а позже занималась этим самостоятельно. Она сотрудничала с журналами «Рудин», «Женское дело», «Вершины». Среди её работ — переводы повестей Оноре де Бальзака «Второй силуэт женщины» и «Прославленный Годиссар» (1952).

Ее знакомство с Блоком состоялось в 1912 году на литературном вечере. Весной 1913 года Надежда в письме призналась Блоку в любви и попросила разрешения присылать ему розы. Личная встреча произошла 28 ноября 1914 года. С этого времени их связывала интенсивная переписка, которая продолжалась до конца жизни поэта. Сохранилось около 40 писем Блока к Надежде.

В конце августа 1920 года Надежда приехала ради Блока в Петроград. В декабре или январе 1920–1921 года она сообщила Блоку, что ждёт ребёнка, и отцом называет своего мужа. 9 июня 1921 года родился сын Александр. После смерти Блока Надежда долго хранила тайну происхождения сына. После кончины мужа в 1932 году это обещание молчать стало необязательным. Надежда Александровна оставила мемуары об Александре Блоке. В своих воспоминаниях она писала, что дала Блоку слово никогда и никому не рассказывать об обстоятельствах рождения сына. Вокруг вопроса об отцовстве Блока до сих пор ведутся споры. Часть исследователей считает, что отцовство — миф, созданный самой Надеждой и поддержанный Мариной Цветаевой. Другие приводят аргументы в пользу того, что связь была.

Ну и, конечно, очень близким человеком Блоку в последние годы его жизни была Евгения Федоровна Книпович или же Е.Ф.К. как он ее называл в своих записных книжках. Но о ней мы расскажем в отдельной главе.

Среди них была и Н. Скворцова и Анна Городецкая и, конечно, прославленные его стихами пассии - К. Садовская, Н. Волохова, Л. Дельмас. 

Несмотря на рой вившихся вокруг Блока женщин-поэтесс после революции поэт часто чувствовал себя одиноким. По-видимому, произошло это по причине его публикаций того времени- таких как, "Интеллигенция и революция" и "12". Многие питерские литераторы от него отвернулись. Надежда Павлович вспоминала:

"Меня поражало внутреннее одиночество Блока в тогдашней литературной среде.
С подавляющим большинством петроградских поэтов у него не было не только дружбы, но даже близкого знакомства и приятельства, как в прежние годы с Вячеславом Ивановым, Георгием Чулковым, Мережковским. С  М.Л. Лозинским у него были корректные, взаимно уважительные отношения.
Кузмин был поглощен собственными переживаниями и стихами, да и был Блоку чужд...  Блок был в хороших отношениях с Зоргенфреем и Сюнненбергом, но это были второстепенные поэты, значения не имевшие... Пролетарские поэты держались особняком. В Союз поэтов они тогда или совсем не входили, или входили только формально, активного участия не принимая. Блок с ними не общался.
Оставался Белый ("брат", как о нем отзывался Блок, но и враг). Братья могут быть и врагами. Они мало встречались, в то время больше на заседаниях Вольфилы. Отношения их были сложны, но Блок и его мать находили у Белого черты гениальные.
Пяст, с ранней молодости связанный с Блоком, разделявший с ним увлечение Стриндбергом, Пяст, к которому Блок всегда относился с терпением и заботой, летом 1920 года не подавал ему руки за "Двенадцать". Блок принимал это с грустной усмешкой, но ему было больно.

Все меньше оставалось рядом с ним истинных друзей. Исключением стал С. Алянский – редактор издательства "Алконост", только его Блок хотел видеть все чаще и чаще. М. А. Бекетова вспоминала: «В начале болезни к нему еще кой-кого пускали. У него побывали Е. П. Иванов, Л. А. Дельмас, но эти посещения так утомили больного, что решено было никого больше не принимать, да и сам он никого не хотел видеть. Один С. М. Алянский имел счастливое свойство действовать на Александра Александровича успокоительно, и поэтому доктор позволял ему иногда навещать больного. Остальные друзья лишь справлялись о здоровье…»