Мемуары палача. В бессмертие

19 мая 1536 года

Тауэр, Лондон, Королевство Англия

Историки считают, что мой муж… гореть ему в Аду (в чём я нисколько не сомневаюсь), отправил меня на эшафот то ли потому, что я никак не могла родить ему сына; то ли потому, что я в хлам разругалась с тогдашним канцлером (премьер-министром, по современной терминологии) Томасом Кромвелем, который скоро уже пятьсот земных лет жарится на соседней сковородке с моим бывшим… то ли потому, что Генрих увлёкся интриганкой Джейн Сеймур.

Она исполнила его желание - родила ему сына (абсолютно бесполезного, в отличие от моей дочери – величайшего английского монарха). Однако то ли карма ей прилетела; то ли Баронесса постаралась… в общем, я совершенно не удивилась, когда узнала, что две недели (даже чуть меньше) спустя после родов Джейн Сеймур умерла от родильной горячки.

На самом деле это всё ерунда – даже если предположить фатальную синергию между всеми тремя причинами. Меня отправили на эшафот (совершенно противозаконно – поэтому я до сих пор законная королева Англии… что, как ни странно, тёзку моей дочери не напрягало совершенно) потому, что Кромвель меня вычислил – я действительно хотела прибрать к рукам и моего благоверного, и его королевство. Всё его королевство.

Не вышло… тогда не вышло. Но это как раз тот случай, который в английском языке называется blessing in disguise. Не было бы счастья… и так далее. Ибо через месяц меня коронуют императрицей Священной Римской Империи, которая включает в себя всю Европу; всю Британскую Империю (минус США); все бывшие колонии Франции, Германии, Испании, Португалии… и ещё по мелочи.

По сути, я буду править всем миром… править пока не надоест – ибо мне теперь всегда будет тридцать четыре биологически.  И через сто лет, и через пятьсот…  и через пять тысяч. Ради этого стоило и ждать пятьсот лет, и пройти через не столько Ад, сколько унижения тюрьмы и незаконного судилища…

Меня арестовали второго мая 1536 года по обвинению в государственной измене и заговоре с целью убийства короля. Доставили на барже в Лондонский Тауэр и разместили в королевских покоях.

Никакого заговора и близко не было (как не было и супружеской измены – на такое могла пойти только полная дура или сумасшедшая, а это не мой случай совсем). Твёрдое намерение отправить муженька в загробный мир было, не скрою… только вот доказательств этого у обвинения было ровно ноль. Поэтому юридически я невиновна и чиста аки стёклышко.

Уже на следующий день Кромвель посетил меня в тюрьме и прямым текстом объявил, что мои планы раскрыты и что меня за это обезглавят. Я рассмеялась и сказала ему, что это всё полная чушь; что никаких таких планов у меня никогда и близко не было, и что я готова в суде доказать свою невиновность.

Он сказал, что король уже принял решение; что суд – это лишь чистая формальность… на что я ему спокойно заявила, что в результате следующей такой формальности отправится на эшафот уже он.

Я в этом совершенно не сомневалась, ибо очень хорошо знала и мужа, и Кромвеля… и что последний неизбежно настроит против себя не только короля, но и… собственно, всех.

Ибо стремился ровно к тому же самому, что и я – причём под конец настолько потерял берега, что даже перестал это скрывать. Я не ошиблась – 28 июля 1540 года Кромвель взошёл на эшафот и лишился головы… подробнее об этом ниже.

Поначалу меня всё это настолько тряхнуло, что я сорвалась в пошлую истерику… однако меня быстро успокоила невесть откуда взявшаяся (она это умеет) Баронесса. Она сказала, что из этой воды я выйду совершенно сухой…  а вот моим обидчикам не поздоровится в прямом смысле… фатально не поздоровится.

Тем не менее, мне было… некомфортно, хотя Баронесса… вы не поверите, но она у меня на глазах отрезала себе палец, а потом вернула на место, как будто ничего не было. Объяснила, что и голову свою может так же… и что меня подменит в день казни. Благо мы примерно одного роста и комплекции.

Никакого слёзного письма мужу я не писала… не дождётся. Это была фальшивка, сработанная подложных дел мастерами по приказу Томаса Кромвеля, который хотел таким образом порадовать короля. Дав ему возможность насладиться моим унижением… точнее, самоунижением.

В этом письме я якобы заверяла короля в своей преданности, просила открытого и справедливого суда, который, безусловно, подтвердит мою невиновность, и умоляла освободить всех невиновных.

Я не могла написать это письмо, ибо прекрасно понимала, что никакого суда не будет; что до полусмерти напуганные Генрихом судьи утвердят заранее вынесенный им приговор… и что его решение необратимо. 

Письмо якобы было найдено в бумагах Кромвеля после его казни - и оно якобы так и не было доставлено королю. Я в это не верю… впрочем, оригинал письма не сохранился… так что дело ясное, что дело тёмное. Очень тёмное.

12 мая 1536 года четверо моих якобы подельников предстали перед судом. Трое виновными себя не признали – несмотря на жуткие пытки – признался лишь не выдержавший пыток мой музыкант Марк Смитон. Всех приговорили к смерти.

Три дня спустя я и мой брат Джордж по отдельности предстали перед жюри из 27 пэров. Меня единогласно признали виновной в неверности, инцесте (с братом) и государственной измене… фарс был настолько позорный, что так называемых членов жюри реально тошнило.

Генри Перси, 6-й граф Нортумберленд, бывший членом жюри, которое единогласно признало Анну виновной, после оглашения вердикта потерял сознание; через восемь месяцев он умер, не оставив наследников. Не выдержал.

Согласно Акту об измене ещё Эдуарда III (четырнадцатого века), неверность королевы признавалась формой государственной измены, поскольку угрожала правам на престол, и каралась казнью через повешение, потрошение и четвертование для мужчины и сожжение заживо для женщины. Король милостиво заменил этот ужас на простое отсечение головы.

Мой брат и другие мои якобы подельники были казнены 17 мая 1536 года; в тот же день архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер (абсолютно незаконно) объявил о недействительности моего брака с Генрихом.

Четверть века спустя, уже во Франции, граф тогда Уолтер Велдон (ныне фон Шёнинг) рассказал мне, что тем же вечером к архиепископу пришла Баронесса. И совершенно спокойно констатировала: «Ты это зря сделал… ты не вправе отменять установленное на небесах… ты будешь за это наказан…»

«И как же?» - испуганно пролепетал Кранмер. Баронесса усмехнулась: «Тебя сожгут живьём». И исчезла, как будто её и не было.

Она оказалась права… или просто приложила руку к казни архиепископа. 21 марта 1556 года, спустя почти ровно двадцать лет после того, как он (незаконно) аннулировал мой брак с Генрихом, по приговору папского суда (королевой была католичка Мария Тюдор), Томас Кранмер был заживо сожжён в Оксфорде.

Я присутствовала при этой казни (подробнее о ней чуть ниже), ибо не могла отказать себе в этом удовольствии… к тому же в то время я уже вернулась в истинную веру (любой компетентный богослов подтвердит, что так называемое англиканство – лютая ересь, а реформы моего мужа - чистая политика).

Согласно официальной версии, 19 мая 1536 года, незадолго до рассвета я прослушала мессу и поклялась, что никогда не изменяла королю (что было чистой правдой), дважды повторив свою клятву до и после принятия Святого Причастия.

Утром я в сопровождении двух фрейлин взошла на эшафот, возведённый напротив Белой Башни, и произнесла короткую речь. Мантию с горностаем сняли, волосы я забрала под чепец.

После краткого прощания с фрейлинами и молитвы я встала на колени, и одна из сопровождающих фрейлин завязала мне глаза. Последними моими словами якобы были: «О, Господь, смилуйся надо мной… Христу я поручаю душу мою. Иисус, прими мою душу».

Палач отрубил голову одним ударом меча – для казни был специально выписан палач французского города Сен-Омер. Свидетелями моей казни были Томас Кромвель, внебрачный сын короля Генри Фицрой, лорд-мэр Лондона и прочие члены королевского совета… всего две тысячи зрителей…  включая меня.

На самом деле мою роль сыграла Баронесса… настолько идеально сыграла, что даже кровь на эшафоте была неотличима от человеческой. Она подменила меня в ночь с 18 на 19 мая; её люди вывели меня из Тауэра (я поменялась с Баронессой одеждой ещё в тюрьме) и настолько радикально изменили мою внешность с помощью грима, что и родные не узнали бы.

Кроме того, я была под надёжной охраной… да и всё внимание зрителей было приковано к эшафоту – окружающее пространство никого не интересовало. Тем более, что посмотреть было на что – Баронесса произнесла речь, достойную величайших греческих трагедий (у меня бы так не получилось).

Поскольку казнь совершалась мечом, она не склонилась над плахой, а опустилась на колени, максимально ровно выпрямила спину, гордо вздернула подбородок и, несмотря на повязку на глазах, спокойно, как это было возможно в тех обстоятельствах, ждала удара. Который… впрочем, об этом чуть ниже.

После казни мой бывший повёл себя как последняя сволочь и мерзопакостная скотина… впрочем, кто бы сомневался. Даже гроб для меня пожалел, скупердяй. Мои фрейлины, потрясённые увиденным, спешно отыскали ящик для стрел, куда и уложили голову и тело... Баронессы.

Меня якобы похоронили в безымянной могиле в часовне Тауэра, без христианской церемонии. Генрих явно желал, чтобы память обо мне исчезла так же быстро, как и моя жизнь. На самом деле, похоронили какую-то бедолагу… в то время женщины моего возраста в Лондоне как мухи мёрли – антисанитария была просто кошмарная… но всё равно неприятно.

Придворные художники получили королевский приказ уничтожить все мои портреты. Мои гербы выбивали из стен дворцов. Произнесение моего имени стало чревато немилостью короля. Который не мог мне простить, что я посмела бросить ему вызов – как равная. И, в конечном итоге, победила… об этом чуть ниже.

Сразу после моей казни моя дочь, Елизавета, которой не было и трёх лет, была объявлена незаконорождённой и лишена прав на трон. Не помогло – она стала величайшим монархом Англии и правила сорок пять лет (дольше Генриха).

А я ушла (в самом прямом смысле) в бессмертие. И сразу решила отомстить… однако Баронесса убедила меня подождать – ибо, по её словам, оно того стоило. Она не ошиблась… и это было очень холодное блюдо.