Крещеный огнем. Глава 2

Не прошло после нагулявшей аппетиты трагедии и двух недель, как о громком самосожжении бывшего третьего секретаря горкома партии Василия Пищалина в городе Нарве вновь активно заговорили. 

- Как же! – перемывала его теперь уже мертвые косточки человеческая молва. - С табличкой на груди с надписью о том, что фирма «Самбо» - мошенники, человек себя подпалил. В своем ли он уме? Такое не сразу забудешь!

Шуму по этому поводу этого грома среди ясного неба, хотя и прошло достаточно времени для того, чтобы о нем забыть, было опять очень и очень много. Некоторым горожанам даже казалось, что погрузившаяся от шока в свою зимнюю спячку земля как-то по-тихому не то ухает, не то - стонет. Хотя какая там могла быть спячка? На дворе стояло лето.

Но что поделаешь? Люди, известное дело, любят подстроить под свое лихое настроение то, что их окружает. Поэтому и про когда-то радовавший их глаз двенадцатиэтажный дом с водонапорной башней они говорили, что он забирает всю их положительную энергию. И только очередь за российским товаром через границу была всё та же. Здесь люди вели себя как ни в чем не бывало. Правда, иногда по обрывкам фраз можно было сделать вывод: и этих оборотистых людей не обошла стороной громкая трагедия.

- Это потому, что нашего Пищалина как-то похоронили неправильно…, - говорила укутанная в серый неприметный плащ женщина. - Вот его душа и не находит приюта. Самоубийц, известное дело, не отпевают!

- Но ведь он вроде раскаялся.

- Это перед людьми он раскаялся. А перед небом – нет.

Но дело заключалось не только в небе и в том, что свою жизнь Василий окончил самоубийством. В этом вопросе, как оказалось, свою хитрую службу людям сослужила опубликованная на страницах местной газеты «Нарвский рабочий» статья Феди Беловского, лучшего друга погибшего функционера, - «Неземная жизнь Паши-Васи». И хотя прочитали ее очень и очень немногие, почти все нарвитяне знали и говорили об этом так, как будто дочитали ее до дыр: там описано такое, что обычному человеку просто знать не положено.

Статья была написана с тем же задором, что и все другие статьи Беловского начала девяностых годов. Местные знали: как объявили мнимую свободу, душа его так и горела желанием взяться за какое-нибудь новое разоблачение из прошлого. К тому же, масла в огонь подливала иллюстрация. С нее все тем же каменным выражением лица смотрел на своих читателей покойный функционер и как будто в чем-то их укорял.

Впрочем, он и сам заслуживал не меньшего укора. Делал в свое время, как говорили, всякое и якое. Но главная мысль, о которой даже не сообщала, а плакала каждая буква огромной, на всю газетную полосу, заметка, звучала так: «Он жил не только своим делом, но и мечтой».

- Не мечтой он жил, а семейным делом, - не соглашалась с журналистом читавшая эту статью не про себя, не вслух, а навзрыд, дочь Вера и этим, как думала, морально поддерживала  свою совсем зачахшую от горя мать.

Но сколько ни гладила она затылок мамкиной головы, никак не могла освободиться от глушившего все в ее сознании треска.

Мать ей что-то говорила, а в голове, как назло, грохотало громом что-то совсем иное:

- Ба-баах! Вах-ккк!

Словно предчувствуя ее состояние, мать держалась и ничего своей дочери дальше не говорила. Все это не типичное для семейства Пищалиных действие разворачивалось в их старенькой квартирке на улице Космонавтов, в которой они прожили больше пятнадцати лет и до недавнего времени сдавали финнам, которые наведывались в их город еще с начала восьмидесятых годов по линии эстонско-финских связей и местной организации «Интерклуб». Василий Пищалин, как человек активный, был, опять-таки, причастен к этому делу.

- Чем больше иностранных людей по обмену будет приезжать, - говорил он, - тем лучше.

Лидия Александровна все никак не могла привыкнуть к смешливым именам своих квартирантов.

«Подумать только! – восклицала про себя она. – Арво и Тойво. Интересно, если бы они меня похитили в свою грозную страну, какое имя бы они мне придумали? Наверное, была бы у них Хельгой или Лейлой…»

Пока, как квартирная хозяйка, Лида привыкала к их необычным и смешливым именам, горячие парни успели разбить плитку в туалете и на кухне, исцарапать своей наскальной живописью стол и обставить коробками когда-то любимую ею гостиную комнату, в которой поднимали людям настроение ковры с косулями и оленями. Помещение, к тому же, сильно пропахло бензином.

Но сейчас матери с дочерью было явно не до того, чтобы высказывать бывшим жильцам какие-то хозяйские претензии. Она только и смогла, что воспринять слова дочери как призыв к действию:

- Надо жить теперь в том месте, которое будет меньше всего напоминать о том, что с нами недавно было… и чего не было!

Поэтому им пришлось переселяться в то место, где жили раньше финны, а им сдавать квартиру, но чуть дороже, где они жили и роскошествовали до этого. Не услышав от своей матери удовлетворительного ответа, дочь снова повторила свой вопрос:

- Так это правда, мам, или нет, что он жил, главным образом, для семьи?

- Ты же сама знаешь не хуже меня, что больше, чем нашим семейным делом, он жил делом общественным, - огрызнулась в ответ мать и еще туже обмотала тощую, как у курицы, шею траурным черным платком с ромашковыми лепестками.

Такой же черной тканью, как и платок, был обволочен стоявший в самом центре стола портрет отца и мужа, у подножия которого сбивались в свою точечную кучу муравьи. Они, как тараканы, расползались по портрету, по столу и даже по развернутой на столе старой статье Беловского про своего друга, - «Есть деловые люди».

В семье теперь все знали, что про своего функционера журналист написал две статьи. Первую он написал когда-то, в начале восьмидесятых годах. Она была доброй и по-своему потешной. Ту же статью, которую он написал совсем недавно, после его внезапной и страшной гибели, ближний круг Пищалина не принимал.

Наглядевшись на потрет своего мужа, Лида повернулся взгляд на свою дочь и оставалась довольна. Ведь на физиономии когда-то рожденного ею человека отпечатались лучше, чем на любой фотографии, самые важные черты лица и характера ее мужа: и волевые глаза, и крючковатый нос, и квадратный шварценеггеровский подбородок.

«Он живет и теперь с нами, но только ее глазами, ее глазами смотрит на меня и на нашу слякотную жизнь», - внезапно успокоила себя Лидия Александровна.

«Но с чего закрутилось все у нас, с чего завертелось и началось? – сумрачно, как будто бы свою тень, спрашивала Лидия Александровна и еще внимательнее, чем прежде, рассматривала через мутноватое окно своих игольчатых друзей-великанов. Ими оказались самые елки, которыми так восхищался ее сгоревший муж. Любимый обоими ими иссохший дуб стоял все на том же самом месте и сажал к себе на ветвистые плечи птиц самых разных пород: грачей, голубей и отделившихся от них крикливого ворона.  – Как впервые нашел он меня… или я его? Это, раздери меня пес, очень, очень важно!»

И она тут же вспомнила те давние времена, когда в центре города на Петровской площади не было никаких сорняковых клумб, а около зловещего дома с водонапорной башней стоял, как каменное дерево, памятник Ильичу, держал на своих могучих плечах птиц и указывал путь на восток.

После этого в ее памяти мгновенно ожила картинка из былого. В те дни пробиться к заведующему отделом социального обеспечения Василию Пищалину было практически невозможно. Так много было в нем гонору и спеси, что люди и сами к нему идти были не готовы. Третьим же секретарем горкома партии он стал намного позже, уже под занавес советской власти в Эстонии. И если каким-то чухонским чудом какому-нибудь едва приметному в городе человеку и удавалось пробить себе дорогу в увешанный коврами и портретами кабинет с цветным телевизором и видемагнитофоном, то он все равно получал от начальника старорежимную взбучку. Желание здесь еще раз появляться, понятное дело, напрочь отпадало.

В этом деле, впрочем, одно нередко накладывалось на другое. Часто взбучки молодого заведующего, которые он задавал своим просителям, совпадали с его депрессивным настроем. Ведь, что ни день, в окна к Пищалину обязательно, как ему казалось, заглядывала пасмурная слизь непогоды и рисовала на стеклах свои отвратительные каракули. И все же просители, которых не мог обломать суровый взгляд Василия Пищалина, были.

К примеру, Пищалин очень долго помнил одну из своих ярких посетительниц – Нину Сергеевну Шаповалову. Эта дама в горошковом платье зашла к нему в кабинет как к себе домой и тут же онемела от его «царских покоев». Причиной тому послужили не только тихо себе работавший видеомагнитофон с цветным телевизором и старинный стол ручной работы с резьбой, но и портреты знакомых ей номенклатурных работников, которых местная уборщица каждый вечер протирала спиртом, и лишь не касалась Горбачева.

- Это, - фыркала она на него, - и так без спирта проживет!

Рассматривая портреты, она без конца про себя что-то мычала. Василий Вячеславович еще тогда подумал: «Уж не вымучивает ли она из себя стихи?» По школе он помнил, что Маяковский когда-то про себя именно стихи и набарматывал. Это ему явно не нравилось, потому что он держался известного принципа технической интеллигенции: от творческих людей надо держаться подальше, так как они все – непредсказуемы.

Чтобы освободиться от нахлынувших на него проблем, он уже приготовился к тому, чтобы рявкнуть на просительницу чем-то в старорежимном духе, про который он слышал от своих пращуров, но вместо этого и сам выпалил что-то похожее на мычание. Все это у него вышло намного хуже, чем у посетительницы в гороховом платье. Не говоря уже про мычанье Маяковского.

Тем временем глаза незваной гостьи задержались на свеже вымытом окне, через которое хорошо было видно панораму центральной части города. В глаза, как дым, ядовито въедались выцветшая горка с колченогими скамейками и стоявший у самого ее подножия домик с красной черепичной крышей. В окружении этого типичного нарвского пейзажа Василий увидел ту картину, которую встречал и до, и после, не раз.

И все же, не переставал и сейчас ей удивляться. Какой-то взбалмошного вида парень в красной куртке размахивал руками перед своим рослым, по всей видимости, сверстником. Другой стоял перед ним почти неподвижным деревом и отбивался, как ветками, руками. И все бы ничего! Драка, поединок, схватка, - это дело для Нарвы было обычное. Но находился кто-то третий, который огревал тумаками и того, и другого. Только после этого Василий споткнулся об облезлые и вместе с тем величественные стены двух крепостей, - нарвской, на этой стороне реки, и ивангородской, на другом берегу.

- Хозяин, а! – вдруг оторвала Василия от просмотра нежелательной для него картины средних лет женщина – Нина Сергеевна.

- А! – внезапно отозвался потерявший всякую старорежимную спесь заведующий отделом.

- Я – мать! – так и рявкнула на него просительница. – Я – мать больного ребенка, можно даже сказать, что мать одиночка. Потому что внутренне отец его всегда одинок. Он меня забыл и где-то гуленой заделался. Знаете, какая у меня жизнь идет и кипит сейчас вот? Каждое утро мой ребенок, он прикован к постели, он все воет и воет как какая-то кошка… Сначала он много говорил всяких там разных слов. Всегда все свое что-то придумывал. А потом слов стало все меньше и меньше… Поставьте меня очередь на получение однокомнатной квартиры. Пока он совсем не разучился говорить… А то, сами видите, я трусь юбкой об батарею общаги. Меня там чуть по кругу не пустили. А вы…

- Это в жилотдел, а не ко мне!

- В какой еще женотдел?

От громкого, избавившегося от всякого мычания голоса неизвестной просительницы Василий Пищалин чуть ли не опешил. Только через пять минут Пищалин смог выразить к ней все свое отношение.

- Не забывайте, что я для вас и всех других – номенклатурный работник, а не хвост от пальто, - быстро, чтобы не подобреть, заработал он языком и зубами. – С меня нельзя чего-то требовать. Один тип с меня, знаете ли, потребовал. «На курорт, - говорил он мне, - за особые заслуги путевку мне подавай». Я постарался. Раскопал, где надо, всю его биографию. Так он такую путевку у меня получил, что алименты до сих пор выплачивает. А ведь, как и я, почти чухонский цыган!

Последних своих ругательств Василий Пищалин договорить так и не успел. Как оказалось, посетительница огрела его таким нечеловеческим взглядом, что ему, как кроту, захотелось и от самого себя, и от окружавших его людей во что бы то ни стало спрятаться. Дальше случилось непредвиденное. Ему показалось, что одна половина ее лица была молодой, как у его несовершеннолетней сестры, а другая – дряблой, как у давно покинувшей этот мир прабабушки. Надувной сливовый нос без конца шмыгал. Желтые, все в трещинах зубы, стукаясь друг о друга, явно просились на свободу, куда-то вон из утробы рта.

- Что мне твои цыгане? – наконец вывела она Пищалина из охватившего его кромешного ступора. – Лучше посмотри в мои родниковые глаза. Они разные и одинаковые. Но знай себе, дятел: они никуда не врут. Они уйдут, а ты от меня никуда не денешься. Эти глаза тебя найдут и никогда не подведут. Всегда будут тебе напоминать, как плохо ты обошелся со старым и больным человеком.

Слова так ее убедили, что он ей помог.

Старуха поблагодарила и сказала:

- Дай Бог тебе повстречать человека с такими же глазами, как и у меня.

За пять лет руководства отделом социального обеспечения в ковровом кабинете Пищалина побывало немало самых разных просителей и просительниц, которые, надеясь что-то получить, попадали по самым разным протекциям. Кому-то он помог, кому-то вынужден был дать отказ. Но все эти жалобно глядевшие на него лица в сознании заведующего сливались, как муравьи в виде одной большой точки, в образе огромного крокодила, хвост которого так и не имел окончаний. Все шёл и шёл…

Конечно, встреча с Ниной Сергеевной, женщиной с родниковыми глазами, которые совмещали в себе и жизнь, и смерть, и молодость, и старость, окончательно вывели его из спячки, в которой, как и земля во время зимы, он пребывал какое-то время. Теперь в каждом человеке, который к нему, как к заведующему отделом, приходил на прием, он пытался найти никогда не вручщие, живые и одновременно мертвые глаза.

Но ничего из его умной затеи, как назло, не выходило. Люди, чтобы как-то выжить, продолжали его, старого лиса, водить за нос, а когда что-то получали или не получали, что в глобальном смысле было одно и то же, в этом тут же, как на духу, ему и признавались.

«Да ну ее, старуху ненормальную, в баню, все никак из головы не выйдет!» - фыркал и на себя, и на свое пасмурное настроение и соответствующую этому безобразию обстановку Василий Пищалин, но потом тут же себя останавливал: «А если бы это была моя сестра? А если бы бабушка? Как быть-то тут?» Ответ напрашивался сам собой: да ни-как!

И когда Василий Вячеславович уже отчаялся искать и ловить, как рыбу за хвост, свой родниковый взгляд, этот взгляд сам его и нашел. Конечно, это была значительно более молодая, чем хромоногая просительница, женщина. К тому же, с характерной не для всякой женщины черточкой лица – с огромной, словно, рвущейся из смуглой кожи родинкой возле самого носа. Впрочем, этим же отличалась потом и их общая дочь.

Василий и сам того не помнил, как вдруг у них всё началось… Схватив своим, как всегда, крадущимся взглядом сумрачное настроение улицы, - там весело гуляющие люди словно укрывались от неба своими разноцветными зонтами, Василий Вячеславович присел на стул… Его рабочий день уже заканчивался. Ожидалась гроза. И вдруг, словно бы против воли, у Василия Вячеславовича внезапно возникло предложение: а не пойти ли нам пообедать и не поговорить бы о нашем общем деле?

- Василий! – гордо представился он своей знакомой и поправился: - Василий Вячеславович .

- Лида! – отозвалась знакомая. – Партийная кличка – Лидия Александровна.

Дальше в их общении началась самая настоящая фантастика: и он, и она словно бы в один момент забыли о внезапно сблизившем их деле. Только потом, спустя годы, Лида вспомнила, что пришла просить за своих родителей, которым, как военному и журналисту-международнику, нужно было предоставить какую-то льготу. До этого же прежде почти ни разу не шелохнувшаяся Лидия посмотрела на Василия Пищалина тем взглядом, каким женщины обычно смотрят на свою собственность, и сказала:

- Можно и сходить. Никогда не думала, что такое кое-где и бывает. Пришла, хи-хи, не знаю, зачем. И забыла. А тут глядь – и на ужин пора.

- Бывает! – смущенно отозвался на это Пищалин. – Вот это «не знаю, зачем», это, знаете, наше цыганско-чухонское настроение души. Я же наполовину чухонец, эстонец, обрусевший, а наполовину – цыган. Гремучая смесь, говоря по нашему. Цыганское, и вместе с тем, - чухонское! Только давайте мы не в вашем городе поужинаем, а поедем в соседний поселочек на берегу этого Финского залива. Сами знаете, какой там бывает астрал: берег моря, чайки поют песни про затонувшие корабли. У нас есть даже поверие… Если чайка три раза петухом таким гаркнет, жди утопленника. Раньше на море по десять человек в лето тонуло. Но мы не утонем. Даже в своем чае. А мы будем попивать чаек, непременно индийский чаек, и управлять их полетом. Их, чёрт возьми, лётом!

Как и следовало того ожидать, номенклатурный работник добился своего. Своим внезапным предложением он вогнал Лидию в такое пуританское, пахнущее лесом забытье, что долго не могла понять: женщина она или существо среднего рода, глубоко застрявшее между здешними и не здешними мирами и антимирами?

Но пока она разглядывала, как модный женский журнал, портреты членов ЦК Эстонии и членов Политбюро, каждому из которых ей хотелось в детстве пририсовать или усы, или бороду, пока игралась на столе пальцами с зеленым сукном и канцелярскими принадлежностями, снова явился он.

Официальный костюм он переменил на еще более приметную в те годы джиносовку. Плешь, в которой, как ему мечтательно казалось, уже давно поселились жить муравьи, что, конечно, было неправдой, прикрывала клетчатая «фуяжка». Выйдя из здания горисполкома, он метнулся к автобусной остановке. От прежней вальяжности, которую горожане так хорошо знали по пижонистым репортажам из Франции Георгия Зубкова, не осталось, кажется, и следа. Теперь и в голову бы никому не пришло мысли их друг с другом сравнивать.

В нужное время к остановке у магазина «Детский мир» подвалил автобус-гармошка. От какой-то неисправности он без конца езгал на резких поворотах и словно бы кашлял на дорогу облаками пыли.

Вскоре в мутных окнах автобуса, как в экране телевизора, замелькало живое кино нарвской жизни. Все как будто смешалось: белый дворец с мансардой и пасущиеся около него полудикие нубийские козы – дача чудаковатого второго секретаря горкома партии Дымшица, первая в районе ферма, на которой объевшиеся коровы прятались от людей за двухметровым забором. И, словно в противовес этому, - отлитые в гранит обелиски погибшим в этих местах в тысяча девятьсот сорок четвертого году советских воинам.

Лида знала, что в этих кровопролитных боях, которые длились больше чем полгода, сложил голову ее родной дед Василий. Стараясь об этом не думать, она все же припомнила, как, рассказывая про войну, как-то скупо и по-мужски плакал ее другой дед, ритм жизни которого, кажется, генетически отдавался в ее сердце.

«Была б моя воля и живи б я тогда, я бы всех фашистов отравила», - думала она тогда и как будто слышала, как земля подергивается и едва слышно стонет при напоминаниях об этом.

Впрочем, Лида предполагала одно, а случилось совсем другое. Жизнь в тот же день внесла свои новые коррективы. Вместо ужина в каком-то пафосном ресторане на берегу моря они оказались на недавно открывшейся танцплощадке. Виновников всему этому, как всегда, послужил все тот же номенклатурный работник.

Едва услышав мелодию «буги-буги», он взял опять свою спутницу за руку и тут же скоростью ураганного ветра пометеорил в то самое место, в котором этот грохот раздавался.

Снова, как в автобусе, перед глазами Лиды закружилось ожившее живописное полотно. Мелькнули каштановые деревья, от яркого вида листьев которых девушка даже зажмурилась. Стряхнули с себя пыль лета несколько домиков с цветочной резьбой. Заиграло яркими красками на солнце прямоугольное здание курзала с круглыми, как на корабле, окнами и красной крышей.

Охватить всех этих красочных видов они не смогли даже в мыслях, потому что громкая музыка все личное тут же заглушила. Кораблекрушительный настрой Василия и Лиды не смог, конечно, скрыться от бдительных взглядов отдыхавших курортников.

Не прошло и пяти минут после их появления на танцплощадке, как к ним приблизился пижонистый бородач с татуировкой в виде орла на его по-пиратски распахнутой груди. Он запрокинул вверх голову, вернул ее в прежнее положение и уперся своим каменным взглядом в ошарашенные глаза Пищалина.

- Чувак, а ты мне как будто знаком, - срезал на первом повороте его привычную в таких случаях реакцию незнакомец.

- Ну да, ну да, - уклончиво промычал в ответ Василий Вячеславович и стал с нетерпением выжидать окончания этого страшного для него представления. Он очень боялся того, что его, как говорила бабушка, расколдуют и узнают, кто таков он есть на самом деле.

- Чувак! – вновь обратился к нему незнакомец. – А ты знаешь такой танец – «Шейка автомат»?

- Чего?

- Шейка «автомат»!

- Нет!

- Ну ты совсем, я вижу, из всех утюгов – утюг. Дуб маврийский в нашем бесхитростном деле.

После этого странный и довольно чудаковатый бородач стал бегать по деревянной сцене и одергивать шею, как гитарист, то в правую, то в левую сторону. Следить за ним Василий  перестал после того, как чудаковатый бородач перестал перед ним скакать гуськом. Таких страшных, как этот бородач, людей, вокруг Василия тогда собралось немало. Надо признать, что внутренний и внешний мир этих свалившихся на его голову хипстеров был ему совершенно не знаком. Но все они вели себя с ним так, как будто давно его знают: они его кидали, как мальчишку, от одного к другому.

«Не узнают, одно из первых лиц города не узнают», - думал про себя Пищалин. Страшно подумать, но в эти минуты он воображал себя огромным великанистым деревом или, на худой конец, указывающим путь на восток памятником, которому изо всех сил хотелось крикнуть:

- Да вы хоть знаете, кто я такой? Да вы хоть знаете, что я такое? Попадись вы мне в моем кабинете…

Но вот выходила не задача: и памятники, и деревья, каковыми он сейчас себя представлял, на человеческом языке ну ни-как не могли разговаривать. По этой причине, не иначе, Василий Вячеславович и стал ходить следом за бородачами гуськом, что-то напевать и кружиться под незнакомую ему песню «Хали-хали».

Все это, разумеется, очень скоро возымело свое действие. Лидия обиженно надула губы, выбросила  из только что влюбленных глаз всю романтику бывалой нарвитянки с ее «охами» да «ахами»  и тут же ушла в саму себя.

«Не мой вариант! – крякнула, как утка, она на своего номенклатурного работника и пошла с наклоненной головой прямо к автобусной остановке. – Он же был с волевым взглядом, он был каменный… Не мужчина. Не способен брать за другого человека ответственность на себя. Не готов совершать поступки».

Однако автобуса все не было и не было. Как только Василий обнаружил свою оплошность, он рывком зайца кинулся за нею и словно бы задудел в трубу своим волевым и громким голосом:

- Ли-да! Ли-да!

Ожидавшие на остановке автобуса люди, увидев все это представление, стали на них оглядываться, как на дикарей. Они были с теми же разноцветными зонтами и в неприметных куртках, что и люди на Петровской площади. Выражения их глаз терялись на фоне сосен. В этот момент Василию и сделалось худо. Худо от понимания того, что его, важного в городе человека, люди узнали.

«Виданное ли это дело, - немым выражением все тех же округлых глаз выражали они свое удивление и вместе с тем как будто бы почтение, - чтобы номенклатурный работник отплясывал бы на танцплощадке свои «буги-буги» и ходил бы гуськом».

Однако Василий Вячеславович, как и прежде это с ним бывало, все же сумел взять инициативу в свои руки. Весь его испуг скрылся под улыбкой своего добродушия.

- А мы, понимаете ли, со старшим товарищем, товарищ Константиновой, инспектируем и проверяем, - как мог, скрывался от совсем не нужного ему «узнавания» Василий Пищалин. – Надо, сами понимаете, и… Это… Пример показать, что мы не закрыты от народа. Что новое начинание поддержим. Тем более, кругом идет поющая революция. На певческом поле. Люди поют песни за свободу.

Люди кивали Василию Вячеславовичу, высказывали свое одобрение и почтение, хотя в глазах все же оставался упрек недоверия: «А ты, парень, не тот, каким кажешься…»

Когда же с приходом автобуса вся очередь из любопытствующих рассосалась, словно бы ее слизали языком, так и не успевшая сесть в автобус Лида не упустила своего. Все, что она думала о Василии Вячеславовича, она ему и высказала:

- Вы понимаете, Василий Вячеславович, что я, как бы это вам сказать, совсем не такая… Что меня не купишь на ваши все вот эти кавырк и фью-фьюить и бесконечные розыгрыши. Ловко-то как! Константинова…

- Какие фью-фьюить… Это же ложь во спасение!

- Это вы, вы можете корчить невинный вид своим монастырским монашкам. А меня на эту туфту не купить. Совершите какой-то поступок, чтобы мне доказать обратное.

И тогда Василий вышел и сказал свою самую знаменитую речь перед явно не его круга людьми. Он говорил, что задом к истории поворачиваться ни в коем случае нельзя: иначе все мы будем ходить и шастать вокруг одной и той же горы. Василию пожимали руку, приглашали в гости и предлагали дальше быть вместе с молодежью, но на уме Лидии все равно играл что-то совсем иное:

- Женское сердце вам все равно не верит! Не верю, и все.

В тот день всем своим взбалмошным настроением, переходившим от зла к добру, от жизни к смерти, Лидия Александровна давала своему новому знакомому понять, что она очень хорошо и чувствует, и понимает: ничем хорошим их частые встречи не закончатся. Но она глубоко просчиталась и ошиблась в том, в чем не раз просчитывались в своих отношениях ее отец и мать. Не любя, они друг друга любили, и любя, не любили. Через месяц после знакомства они стали готовиться к браку.

Когда дочь стала подрастать и многие запрещенные вещи понимать, она не раз переспрашивала свою мать про эту самую яркую в ее жизни историю, всегда недоумевая: как же так это могло у вас быть, что то, что так благополучно начиналось, так неблагополучно заканчивалось?

- Но что-то, что-то ведь, все-таки, было, - задавала вопрос своей матери вопрос Верка уже после гибели отца.

- Было! – однажды не удержалась от своей природной «язвы» ее мать, Лидия Александровна Пищалина. – Только полюбила я ее, голубушка как Васю, а вышла замуж за Василия Вячеславовича Пищалина.

И она во всех подробностях рассказала своей дочери, как после того случайного «танца гуськом» в молодежных кружках города о Василии Вячеславовиче Пищалине заговорили как о своем и в доску человеке. С тех самых пор какой суб-культурный концерт не проводился, длинногривые хиппи трубой гудели в сторону Лидки:

- Василию Вячеславовичу Пищадину – наше чуваковское почтение.

Тогда-то Лида и поняла, что ей, в отличие от одного сказавшего совсем для нее неудобную фразу «поэта», «быть знаменитой даже очень красиво, даже – очень». После этого она ворвалась в кабинет будущего знаменитого в городе мужа и все ему и выложила. Василий Вячеславович даже не стал ей перечить.

«Вот такая, - глядя на часы, грустно скомкала итог своей совместной жизни с Василием Лида, - любовь-нелюбовь у нас была… Не любя, любила… Любя, не любила… Вот сейчас любя, люблю… И поступок такой. И прыжок. А меня здесь нет. Потому что он сжег себя».

Лида чуть перевела дыхание и продолжила перед дочерью свою женскую проповедь:

- А вот кабы если бы не та старуха… Ведь это она упала в обморок на той церемонии. На сожжении… На церемонии этого, прости меня, костра. Несчастная женщина. Сын – инвалид. Помер. Она забыла о нем, он умер истощения… Она ходила, попрошайничала на югах, а он стонал. Вчера Господь и ее прибрал. В один день с нашим Василием.

Выслушав в очередной раз всю эту трогательную историю, результатом которой стало ее появление на свет, Вера вдруг и на саму себя, и на отца, и на мать, и на окружавший ее мир взглянула как-то совсем по-новому. С тех самых пор она больше не щекотала людям нервы своим моднявым хипстерским видом. Одевалась проще, волосы стригла под мальчика и лица своего больше не красила.

- Василий Вячеславович через меня у других еще заберет своё, - только и говорила она в ответ на недоумение своих подруг.

Тем временем за окном обшарпанной квартиры, словно стесняясь нечаянно подслушанного разговора, качала ветки упавшего на него дерева другое когда-то любимое ее матерью и ее отцом дерево. Вера еще раз взглянула на зареванное в тучах небо, потом на все то же дерево и вдруг обомлела: на нем, всегда, как правило, высохшем, начала пробиваться свежая зеленая жизнь.

- Мама, жизнь есть! – радостно воскликнула дочь и обернулась.

- Здесь жизни нету! – ответил вместо Лидии Александровны вошедший в комнату журналист Федька Беловский и подмигнул левым глазом. – Лида куда-то ушла. Накинулась на меня. Говорит, как помешанная: любя, люби, любя, не люби… И твердила: посту-пок! Прежней жизни не будет, голуба. А ведь, знаешь, на танцплощадке переодетым шутом был я. Любил играть. Он меня так и не узнал. До последнего хотел рассказать, да не пришлось. К ней шел рассказать, и тоже не успел. Она теперь какая-то сумасшедшая.

Он достал скомканную вырезку своей статьи и прочитал:

- А вот это самое громкое место: «Василий Вячеславович был двойственным человеком: авантюристом и рыцарем, жертвой и приспособленцем… Все, как по Достоевскому: поле битвы – сердце человека». 

- Нет, сердце жизни: поле – человека, - сказала Верка и громко засмеялась.