Предатель

Дождь хлестал по серой крыше заброшенной водокачки третий день подряд. Внутри пахло сыростью, гнилой соломой и страхом.
Степан сидел в углу, прижав колени к груди. Напротив него, у полуразрушенного окна, застыл командир отряда — капитан Лужин. Лужин не спал вторые сутки, вглядываясь в серую пелену леса. Их осталось двое. Весь партизанский отряд был разгромлен три дня назад из-за чьей-то наводки. Немцы шли по пятам, точно зная каждую тропу, каждый тайник.
- Не тоскуй, Стёпка, — тихо, не оборачиваясь, сказал Лужин. Голос его хрипел. — К своим прорвемся. Главное — узнать, какая гнида нас сдала. Из-за кого пацаны в овраге остались…
Степан вздрогнул. Каждое слово командира било под дых, тяжелее немецкого приклада.
  Он нащупал в кармане телогрейки холодный, гладкий металл — немецкие серебрянные часы. Цена тридцати жизней. Цена его собственной шкуры, которую он так отчаянно хотел спасти, когда неделю назад попался в лесу патрулю. «Укажешь лагерь — будешь жить, получишь вольную», — сказал тогда офицер с ледяными глазами. И Степан указал.
Он думал, что сможет убежать, скрыться, забыть. Но немцы устроили бойню, а его, контуженного, Лужин на себе вытащил из-под огня, рискуя собственной жизнью. Командир спас своего предателя.
- Капитан… — у Степана пересохло в горле. — А если… если этот человек не со зла? Если испугался просто? Жить захотел?
Лужин медленно повернул голову. Его глаза, воспаленные, с красными прожилками, казалось, заглядывали в самую душу.
  - Жить? — Лужин горько усмехнулся. — Все жить хотят, Стёпа. Но один умирает человеком, а другой ползает червем. Тот, кто предал, уже мертв. Душа его сгнила. Ему с этим до конца дней ходить, если не шлепнут раньше. И поверь мне, эта кара пострашнее пули.
Вдруг из леса донесся отчетливый хруст веток. Лужин мгновенно подобрался, вскинул автомат.
- Идут, — одними губами произнес командир. — Трое. Обходят с фланга. Стёпа, бери автомат, займи позицию у двери. Будем принимать.
Степан поднялся на ватных ногах. За окном среди мокрых елей замелькали серые шинели. Это были они. Те, кому он продал отряд. Но сейчас для них он был таким же партизаном, врагом, ненужным мусором.
«Мне теперь с этим до конца дней ходить…» — пронеслось в голове у Степана.
 Он посмотрел на спину Лужина, который целился в наступающих врагов. Честный, измученный, готовый умереть за свою землю и за него, Степана. Внутри у предателя что-то окончательно сломалось, освобождая место холодной, ясной решимости. Обратного пути не было, но был шанс сделать последний выбор.
— Капитан, — крикнул Степан, перекрывая грохот первого выстрела Лужина. — Уходи через задний лаз! К болотам! Я прикрою!
— Что ты несешь, паря? Вместе уйдем! — отозвался Лужин, давая очередь по кустам.
  - Нет! Не уйдем! У тебя карта и донесение, ты должен дойти! — Степан рванулся вперед, силой отпихнул командира от окна и сам встал в проем, открывая огонь из своего ППШ. — Беги, командир! Это я… это я их навел! Прости!
Лужин замер на секунду, его лицо перекосило от шока и боли. Он поднял было автомат на Степана, но в этот момент пуля из леса ударила Степану в плечо, развернув его. Степан упал на колени, но продолжал стрелять одной рукой в сторону леса, крича от боли и ярости.
— Беги-и-и! — надрывался он.
 Немецкие пули защелкали по кирпичной кладке. Лужин, стиснув зубы так, что хрустнули челюсти, глухо зарычал, повернулся и скользнул в темный проем подпола, уходящего к болотам.
 Степан остался один. Магазин опустел. Он тяжело дышал, глядя на приближающиеся серые фигуры. Кровь толчками выходила из раны, заплескивая немецкие часы, которые выпали из кармана на грязный пол.
Он не чувствовал страха. Только странное, горькое облегчение. Он смывал свой позор единственной валютой, которая у него осталась — собственной жизнью.