Смерть в костяной игле... часть 1

Разбудили меня ни свет ни заря.
— Ваше высочество…
Я осторожно выглядываю из-под кровати. Укоренившаяся в последнее время привычка спать под кроватью, а не на пуховых перинах сверху, — досадные издержки носимого титула принца королевства Примума. Что поделать, детство ушло вместе с мягкой постелью и чувством безопасности. Хотя… Насчёт чувства безопасности я приукрасил. Его никогда и не было.
Призрачная тень маячит у двери — Дух, стерегущий мой сон, точнее, то, что ещё от сна оставалось за переломом ночи. У этого Духа нет лица, только тёмный провал под накинутым капюшоном. И лишь на левом плече балахона пластинка древнего, как сам Дух, янтаря, в котором вплавлен символ королевского рода — драконья лапа на человеческом черепе, что служит мне опознавательным знаком.
— Время вышло, — тихо шепчет оберегающий Дух.
Не знаю только, чем он может там шептать под капюшоном, но от этого шёпота у меня становится зябко внутри  — самое то для быстрого расставания с остатками сна...
— Сегодня первая инициация, принц Хервиг.
Я вылезаю — осторожно, чтобы не задеть спрятанный под досками кинжал. Вряд ли стража поможет, если кто-то решит разбудить не шёпотом, а сталью: в нашем замке у всех равные права… И потому, одинаковые мотивы для убийства.   
Протираю глаза. Зал для испытаний в Северной части родового Замка, и там всегда холодно, словно на кладбище. Как же это символично  — видимо, решили не нарушать «добрых» семейных традиций.
— Можно хотя бы умыться? — бурчу вслух.
Дух нерешительно колеблется, и едва различимое колебание ночного марева в ответ:
— Воду я вам принёс, высочество. Она на столе.
Чашка воды с налётом инея действительно стоит на столе, и моя правая рука слегка дрожит, когда её беру. Где-то внутри всё ещё живёт пятилетний мальчик, который верит: если плотно закрыть глаза, страшное не случится. Но я глаза никогда не закрываю. И даже сплю с открытыми. Такая вот укоренившаяся дурная привычка.
Сегодня — первая инициация. Сегодня всем нам вновь напомнят: быть принцем Примума — значит играть в игру, где твоя смерть — это всего лишь заветный приз для прочих претендентов.
Пока я сбрызгиваю лицо ледяной водой, Дух терпеливо ожидает у двери. Он был приставлен с того самого момента, как я впервые переступил порог церемониального входа Замка. И хотя что было до... помню очень расплывчато, но вот что случилось после... навсегда выжжено в памяти словно раскалённым железом.
Тяну время, вытирая лицо после холода воды. Дух не торопит — терпение вообще, кажется, и есть его истинная природа.
— Позвольте вам помочь проснуться, высочество…
Он не касается меня, но по комнате проходит едва заметное дуновение холода, от которого остатки воды в чашке мгновенно замерзают, а на лице образуются мелкие льдинки. Я хмыкаю — вот помог, так помог. Ему не откажешь в некой иронии.
Ладно. Надеваю камзол, нашариваю за пазухой тонкую костяную иглу — её на всякий случай не видно даже духу-хранителю. К двери подхожу медленно, невольно проверяя, не изменился ли за ночь пол в Замке, и не проросла ли дверная ручка ядовитым лишайником. В этом Замке всегда существовало собственное представление о братских и сестринских шутках.
Коридоры кажутся пустынными, что сосем не так, и стража, надёжно скрытая от глаз, бдит за каждым здесь идущим. Каменные полы гулки, чтобы никто не мог пробраться неуслышанным. Узоры на гобеленах по стенам когда-то изображали милое семейное древо, но за давностью лет теперь больше напоминают клубок из смертельно опасных змей, шипящих среди ядовитых цветов. А если долго простоять рядом, то это шипение и аромат яда станут вполне осязаемы.
Мой страж величаво плывёт впереди, указывая дорогу едва заметными искорками.
За очередным поворотом кто-то уже ждёт. Это Монтри — один из братьев: золотоглазый, вечно иронично-насмешливый, но сейчас сжатый, как туго скрученная пружина арбалета. Присутствовать при инициации обязаны все, и Монтри готов к любым испытаниям.
— Доброе утро, Хервиг, — мурлычет он, будто причина раннего подъёма — не общий семейный кошмар, а спокойная прогулка в летнему саду.
— Не знал, что ты столь романтично воспримешь утро нашей казни, — в тон отвечаю я, чтобы не показать свою нервозность.
Со встречей двух братьев наши Духи исчезают — никто не может видеть охранителей принцев Примума. Такова воля Небес... Или Тартара... В общем, кому как нравится.
У следующего поворота — Гнат, сосредоточенный и хмурый, будто уже репетирует роль будущего короля, разрушающего Миры и повелевающего Вселенными.
— Построение через десять минут, — бросает он вместо приветствия.
— Принцы никогда не строятся — мы только развалим любую колонну, — шутит Монтри, и я понимаю, что и ему не по себе.
На древнем лестничном пролёте встречаем девушек. Бруни и Сентель спорят между собой — кажется, о цвете шнуровки походных камзолов: кто-то якобы ночью подменил им полочки у зеркал, заставив переодеваться практически вслепую. Даже здесь, даже перед инициацией, остаются вещи, важные только для настоящих принцесс.
В коридоре появляется Данга. Её лицо покрыто сетью тонких шрамов, каждый из которых — история о выживании в этих стенах. Она смотрит сквозь меня, будто просчитывает количество шагов до зала и до ближайшего выхода наружу.
Всё семейство, как пахучий букет из яда, льда и вечных обид, собирается перед железной дверью Северного зала.
Старый мрамор на пороге в зал треснут — и ни один мастер не в силах склеить свидетельство того, что реально отражает нашу призрачную связь друг с другом: кровь, ложь и как ни странно, воля самого Ворга Второго.
Я задерживаю дыхание вместе с остальными и впервые за много лет слышу робкую, почти детскую мысль: «Может быть, пройти последним не так уж и плохо…»
— И что вы копаетесь? — начинает возмущаться вечно недовольный Ардо.
Он и тяжеловес Фост с двумя нашими сёстрами — Аркой и Весли уже стоят возле железной двери в Северный зал.
— А куда торопиться? На тот свет, что ли? — усмехается Монтри.
— Можно подумать, путь туда лежит только через Север, — иронизирует в ответ Весли.
Я было собираюсь влить и свою долю сарказма в общий котёл, но семейную пикировку прерывает отчаянный скрип отворяемых дверей, и нас окутывает холод Северного зала.
Под этот стон железной двери тень-страж истаивает у плеча, растворяясь в полумраке коридора — не прощаясь и не обещая возвращения. А мне и не надо обещаний — я давно уже привык безусловно верить только в то, что можно пощупать и спрятать в потайной кармашек.
Невольно замедляем шаг, по очереди ступая в Северный зал, где каждый вдох словно чужая клятва верности: тяжёлый, холодный, горчит ядом будущих предательств.
Свод теряется во мраке вечной ночи, но его незримое давление ощущается каждым вошедшим. Стены затянуты ледяными узорами, а за гладью поверхности прозрачных плит скользят отражения многих свечей. Это в глубине теснятся непрошеные гости — все те, кто пытался выжить в этих испытаниях прежде, но остался лишь блёклым отблеском скоротечной памяти. Гранит пола расчерчен глубокими бороздами, кои, согласно легенд, оставлены тем самым Драконом, чья лапа сжимает череп на геральдическом гербе. Борозды сходятся в центре полутемноты, на Северном троне, на котором и восседает сам Всеотец — Ворг Второй, владыка Примума, властитель всех земель, раскинувшихся от горизонта до горизонта, вечно пребывающих между Небесами и Тартаром, и всех пограничных королевств. Старые предания (о чём ведают стены зала) утверждают, что Всеотцу покорны не только здешние тверди — но и трещины в реальности, проходы в Иные миры, где обитают духи и демоны, иные законы и собственная, холодная воля.
Северный Трон Примума кажется частью Всеотца: тысячелетний лёд пропитан силой и властью покорённых земель. И восседая на нём, Всеотец сурово зрит на вошедших в зал. Его холодная воля Северного Владыки оставила в памяти людей неисчислимые зимы, смертоносные войны и загадки безжалостных решений, обрушавшие сами Небеса на непокорные народы. Всеотец и Северный трон кажутся единым целым —  камень словно пророс сквозь его руки и ноги, пронизанный венами и костями. Любой истинный ваятель, взглянув на это единство, нарисовал бы не короля, а божество или голема, возникшего посреди зала из вороха самых древних страхов.
В глазах Северного Владыки — стынь и леденящая пустота. А когда взгляд буквально низвергается мимо тебя, невольно стараешься спрятаться внутри себя, трепеща в надежде не быть замеченным и не стать первым.
Каждое движение скипетра в руке создаёт нестерпимый удар давящей тишины, взмах свободной длани порождает молнии и грозы во всех обитаемых мирах, а стоит Всеотцу грозно топнуть ногой, повсюду тверди рушатся в Тартар.
Мы стоим, выпрямившись, каждый избегает взгляда других, а тем более сидящего на троне. На мгновение кажется, что всё это фарс, и сейчас мы дружно проснёмся в кроватях прежними наивными детьми — но стынь Северного зала начисто вытягивает всю наивную веру в существование вселенского добра.
Северный Владыка не говорит — он смотрит так, словно выбирает, кто первым ступит на путь. В этот миг все надежды оказаться невидимым рушатся, и остаётся только помнить: быть принцем Примума, значит никогда не знать наперёд, когда тебя вышвырнут во мрак за Тартаром — сегодня или завтра. Неизбежность... Остаётся только верить в свои силы и надеется на лучшее, то есть — на завтра.
Но пока Всеотец, храня молчание, смотрит на каждого из нас глазами сущности, что не единожды была и во всех уголках нашего мира, и за пределами Небес да Тартара, и эти глаза зрили такое, что только одна мысль об этом может окрасить волосы в цвет зимней метели. За плечами сидящего на троне застыло марево, где возможно таится что-то иное, пока не прозреваемое нами, а на плече молча сидит огромный ворон. Говорят, это Дух-Охранитель, за многие века обретший такую силу, что теперь стал видим для всех без разбора. Но лучше бы его не видеть... Как и самого Северного Владыку. Любви и Добра здесь не сыскать... Не та локация.
Всеотец не делает лишних движений — его скипетр с черепом недвижен, только ворон на плече подрагивает перьями, точно ведёт невидимый отсчёт. Мне кажется, он время от времени моргает не глазами, а темнотой —и тогда трон да зал на мгновения проваливаются во тьму, холодную и опасную.
Хочется сделать полшага назад, спрятаться за чьей-то спиной — но спины стоящих рядом ненадёжны как лёд весной на Змеином водопаде: каждый либо прикроет брату сердце, либо воткнёт узкое лезвие меж рёбер.
— Наследники Примума, — наконец, раздаётся тихий голос Северного Владыки.
И каждый вздрагивает от понимания — начинается...
Голос хотя и тих, как шуршание снежной позёмки, но мы мгновенно застываем, стараясь не морщиться от нестерпимой боли — это было бы проявлением неуважения ко Всеотцу. А чем заканчивается такое неуважение, можно легко наблюдать в мельтешении сотен отсветов  свечей в ледяных стенах Северного зала.
Каждый из стоящих сейчас здесь или снующих в виде слабого отсвета в стене — напоминание о древних ошибках, проклятиях и тайных надеждах королевского рода. И каждый, по великой тайне, считает себя единственным истинным наследником.
— Первый круг инициации, — тем временем вещает Северный Владыка, — служит не доказательством, а только проверкой вашей воли. Не надейтесь ни на чью защиту — ни духов, ни кровных уз. Те, кто слаб, снизойдут телом в Тартар, а душой останутся навсегда в стенах Северного зала...

Не успеваю даже моргнуть, как Всеотец ударяет скипетром черепа по тронному камню, и всё обращается во мрак...
Пара тысячелетий небытия длятся бесконечно долго, но наконец и я открываю глаза.
Вот же... Первое время никак не могу взять в толк, где я да как здесь оказался.
— Хорвис, чего замер? Пей! — сидящий за столом напротив парень с удивлением смотрит на меня.
И я откуда-то его знаю, хотя вижу в первый раз… Или не в первый? С удивлением обнаруживаю в памяти сцены наших совместных попоек, драк и кутежей с девицами. Но как такое может быть? Пытаюсь собраться с мыслями, окидываю взглядом полутёмное помещение. Наверное таверна… Внезапно понимаю, что это не наверно, а точно — таверна хромого Схока, которого так же прекрасно знаю, как и Мейса, сидящего напротив. И пока старина Мейс с удивлением разглядывает мою растерянную физиономию, в голове из отдельных деталей мозаики складывается вся удивительная картина — волей Всеотца я был подселён прямо в тело местного принца крови по имени Хорвис. 
Пока окончательно пристраиваю последние кусочки мозаики в законченную картину, неожиданно распахивается дверь в таверну, на пороге появляется здоровенный амбал и орет во всю лужёную глотку:
— Хозяин, бочку твоего лучшего пойла! Всё пропало!
На внезапное появление реагирует Мейс:
— Бохе, ну чего ты так орёшь?
Он произносит это в диссонанс с рёвом бычары как-то совершенно спокойно. Видимо, такие с воплями эпичные появления Бохе, которого, оказывается, я так же хорошо знаю, далеко здесь не редкость.
— Луаза опять изменила тебе с Гвалтом? — бросает в сторону вошедшего Мейс и начинает хохотать.
Вбежавший наливается кровью по всей физиономии, но заметив за столом меня, странным образом успокаивается.
— Хорвис, надо переговорить! — уже не так громогласно обращается ко мне.
Я пожимаю плечами:
— Присаживайся, говори.
Бохе бухается рядом с Мейсом, отчего тот оказывается оттеснён на самый край скамьи, а сам, выхватив у смешливого товарища кружку, выливает в глотку остатки местного пойла.
— Пустошь Забвения начала порождать големов! — вываливает последние новости, осушив за Мейса содержимое кружки.
— Пустошь?  — не веря своим ушам, переспрашивает Мейс.
Я же пытаюсь откопать в чужой памяти, что это всё значит. Пустошь Забвения… Край всего, где заканчиваются и камень, и лёд. Только серое марево, вход в которое заказан любому смельчаку — ещё ни одни храбрец не выбрался обратно. А что там творится внутри, за Пеленой, пока остаётся большой тайной. Старики и сумасшедшие утверждали, что там истинное место обитания Огненного Демона, который ждёт своего часа, чтобы затопить всё огнём и пламенем. Может, големы, о которых истошно орал Бохе, это его порождения?
— Големы огня? — уточняю я.
Но стоило мне только произнести это, как трактир накрывает пугающая тишина. Прочие посетители, которые и так до того не особо отсвечивали, теперь старательно воротят взгляды в сторону, а соседи по столу с укоризной смотрят на меня.
— Не понял…
Тут до меня внезапно доходит — в этом странном мире объявлено полное табу на любые проявления огня. То есть, вообще — ни самого огня, ни даже упоминаний о нём. Только теперь я осознаю, как же холодно в трактире, где отсутствует привычный камин с живым пламенем, а освещается всё местное убожество странными ведьмиными шарами. Вольготно же здесь живётся этим самым ведьмам — их даже спалить со вкусом на обычном костре при всём желании не получится. И, видимо, от безнаказанности они расплодились тут в угрожающих количествах. Вот же...
— Големы льда и камня, — тем временем поясняет Бохе.
А я задумываюсь. Големы… Если память мне не изменяет, в чём совсем не уверен, это первое их появление за последние двести лет. И прошлое их явление закончилось эпичной битвой, где на стороне народа льда и камня выступил сам Бог-Отец. Во всяком случае, так врали многочисленные служители процветающего здесь культа Северного Властителя. Какая ирония! И что-то это мне напоминает…
— Надо проверить, — заключаю я после недолгих раздумий.
— Чего проверить? — хором интересуются собутыльники.
— Пустошь…
Так, наверное, смотрят на сумасшедших в терминальной стадии потери остатков здравомыслия.
— Соберём войско? — наконец деловито интересуется Бохе, что-то пересчитывая на пальцах.
— Маловато будет, — чешет затылок Мейс, — Против големов то...
— Пойдём налегке, втроём, — усмехаюсь я, и глядя на округлившиеся глаза товарищей по будущему славному путешествию, иронизирую, — Нет огня в сердцах?
Чем ещё больше смущаю упоминанием смертельного табу.
— Но… — пытается возразить Мейс, — Как же без войска? Одни!?
— Именно. Или не принц я крови?
— Принц… — оба кивают, но совсем без энтузиазма.
— Хозяин! — взываю к хромому Схоку, — Седлай коней!

Конями этих странных существ можно было назвать с очень большой натяжкой, если есть такой силач, что способен натянуть птицу Рух на плоский диск изначального мира. Эти шестилапые твари недовольно щерились, демонстрируя острые зубы и постоянно стараясь перекусить удила, загребали когтистыми лапами гранит, превращая твердь в мелкую крошку.
— Хозяин! Ты их что, не покормил? — удивляется Мейс.
— Да как же сеньоры, когда б я успел? Вы даже двух часов не посидели!
Бохе хмурится и демонстрирует нерасторопному хозяину огромный кулак:
— В следующий раз скормлю Ласке тебя.
Сам же треплет огромного монстра о шести лап по холке.
Я же чешу затылок —  и как глубоко необходимо копать в памяти, чтобы каждый раз не удивляться окружающим странностям? Так ещё и проклятая чужая память уже услужливо подсовывает совершенно ненужное сейчас знание о ментальных способностях «коней». Эти твари, оказывается, могут чуять ментальное поле своего хозяина… Которое теперь не совсем и её хозяина. Медленно протягиваю руку к морде Милашки. Проклятье! И кто ж её так обозвал? Тварь подозрительно косясь огромными глазами, принюхивается, скалится пугающе огромными зубами, и я понимаю — сейчас оттяпает мне руку по самый локоть...
А Бохе и Мейс уже оседлали своих чудовищ и теперь с недоумением взирают на мои попытки подружиться со своей Милашкой.
— Давно не видел? — усмехается Мейс, — Соскучился.
Хотелось конечно сказать, что я её вижу впервые в своей жизни, но благоразумно помалкиваю, со страхом ожидая только металлического клацанья зубов на руке. Но на удивление, чудовище закрывает глаза и начинает тереться о хозяйскую руку. Тут или слухи о нереальной ментальной восприимчивости местных «коней» изрядно преувеличены, или принц крови Примума и на краю Вселенной — принц изначального Примума.
Вскакиваю на Милашку и втроём несёмся прочь от трактира хромого Схока в сторону недалёкого горизонта, где виднеются только мутные разводы и вечный туман.

Пейзаж вокруг до одурения единообразен — льды и гранит. Редкие деревни кучкуются приземистыми домишками вокруг огромных, уходящих в низкие здесь небеса деревьев, служащих и защитой от вечного холода, и пропитанием. Как может существовать мир без огня и солнца, мне не понятно. И подозреваю, что это не было понятно и моему предшественнику, который просто о таких вещах никогда не задумывался. Что простительно — не зная иных пространств, он воспринимал данное убогое состояние мира вокруг как единственно возможное. Оставалось только пожать плечами — до чего отсутствие кругозора может довести даже не самых глупых из людей...
— Кто-то поёт? — Мейс неожиданно притормаживает бег своего шестилапого монстра и приподнимается в седле, крутит головой.
Я так же слышу это дивное пение, напоминающее и голос матери, и заунывный вой затерявшейся в лесу метели.
— Что это может быть? — удивляюсь и я, — Кто может так приятно петь в этой чёртовой глуши?
Мы сейчас преодолеваем каменистое плато абсолютно пустое, где даже обычные валуны попадаются не чаще, чем алмазы в россыпи гранита.
— По-моему, оттуда, — Бохе тычет пальцем в сторону, где виднеется один из тех редких здесь валунов, что попадаются не чаще редких алмазов.
Мы меняем направление бега своих «лошадок» и правим в сторону немаленького такого камня. Действительно, пение теперь становится гораздо чётче слышно, а вскоре на противоположной от нас стороне камня обнаруживаем прикованную за руки-ноги девушку с распущенными волосами, одетую в простое рубище. При том, девушку довольно приятной наружности, с чистой кожей, что несколько не вяжется с простецкой её одежонкой, которая никак не обогревает хозяйку в местной то холодине. Завидев приближающихся всадников, девушка обрывает пение и молча смотрит на нас. А мы, осадив подле своих монстров, также молча смотрим на неё. Как любителю театральных постановок, мне мизансцена кажется достойной отдельных оваций от самого придирчивого зрителя…
— А ничё так… — глубокомысленно прерывает Бохе театральную паузу и несуществующие овации несуществующих зрителей.
— Ты это про что? — неожиданно спрашивает девушка и хмурит тонкие брови.
Скромняга Бохе не находит, что ответить говорливой пленнице камня, и начинает недовольно сопеть. На выручку товарищу спешит Мейс:
— Ножки, грудь, да и в общем вся фигура, хороши.
— А-а-а… — как-то откровенно разочаровано отвечает обладательница хороших ножек, груди и в общем всей фигуры.
— Не холодно? — в свою очередь галантно интересуюсь я.
— А ты как думаешь? — резко отвечает та, и я так подозреваю, что будь у неё свободна хотя бы одна рука, она не преминула покрутить пальцем у виска.
Стоит признать, мой вопрос в самом сердце бесконечной зимы кажется несколько бестактным, но надо же было с чего-то начинать общение с прелестной незнакомкой. Ну, не с констатации же факта о хорошеньких ножках и ручках, грубо прикованных кандалами прямо к ледяному камню.
— Может, изволите освободить? — интересуется девушка.
А мы тихонько перешёптываемся, что бы та не слышала наших деловых разговоров.
— Интересно, кто это приковал её здесь и бросил умирать? — заговорщицки шепчет Бохе, постоянно косясь на пленницу.
— Ведьма? — предполагаю я.
— Похоже, — отвечает Мейс и предлагает, — А не отправиться ли нам далее по своим делам, оставив всё как есть?
Я чешу затылок. Девушка действительно хороша, но для ведьм это далеко не константа — положим, выпила привораживающее зелье, или что они там пьют в подобных ситуациях, и теперь глаз от неё не оторвать. А вот пройдёт время, и что там откроется? Вполне может оказаться какая-нибудь отвратительная тысячелетняя старуха. Бывали прецеденты… И не только с ведьмами.
— Вы долго собираетесь шептаться? — прерывает военный совет девушка, может быть ведьма, — Так и околеть можно, пока сеньоры пугливо чешут затылки.
— Скажи-ка мне, нас всех здесь интересует… — задаю я самый теперь насущный вопрос, — Ты… Ведьма?
А эта стерва начинает дико хохотать…
Я некоторое время растерянно наблюдаю за столь странной реакцией, перевожу взгляд на товарищей. Бохе чешет затылок, затем начинает вслед хихикать. Мейс же, не теряя времени, начинает сразу хохотать во всё горло. Тут и я не могу сдержать рвущийся наружу смех.
Вдоволь насмеявшись, не остаётся иного , как освободить чертовку от оков.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
— Мелана, — отвечает та и ловко вскакивает на Милашку позади меня.
Обхватив обеими руками, прижимается всем телом. И я чувствую непрекращающуюся дрожь юного тела — конечно, рубище ещё та защита от пронизывающего холода.
Разговаривать с собеседником, который сидит у тебя за спиной, не очень удобно, и я помалкиваю. Девушке тоже, видимо, пока не до разговоров. Так и несёмся по пустынному каменистому плато молча. Мягкая поступь верховых монстров абсолютна бесшумна, пронизывающий ветер неслышен и только ощущается мертвящим холодом. Мои товарищи, заворожённые мрачными пейзажами, растеряли былую весёлость и мчаться неподалёку призрачными тенями. Только чернеющие камни бесконечного плато, туманный лёд и звенящая тишина. Постепенно теряю ощущение времени и пространства...
— Туда, — рушит суровую красоту момента сидящая позади, толкает меня в бок и указывает рукой направление, ничуть правда ни лучше здесь любого иного. Может, это ловушка. А может и нет.
Тяну поводья Милашки и забираем немного левее. Вскоре оказываемся в небольшом перелеске. Местные деревья словно сошли с картины обезумевшего художника, при том художника, надлежаще не владеющего кистью, и потому предпочитающего самую примитивную угольную пастель.
— Здесь можно отдохнуть и согреться, — поясняет свой выбор Мелана.
Но не очень-то верится её словам: местная поросль лишь условно напоминает огромные деревья — настолько она уродлива и искривлена. Единственное, что радует, так это плотность посадки и какая-никакая защита от холода ветра. Шестилапы шутя продираются сквозь заросли в самую гущу перекрученных стволов и ветвей, и мы оказываемся на некой лужайке более-менее свободной от растительности. Здесь, как это ни удивительно, действительно тепло. Видимо, местные «деревья», как и их более крупные собратья, излучают тепло. Странности этого мира льда и камня, где нет солнца и огня, но есть сами по себе тёплые деревья. Не перестаю удивляться универсальным выкрутасам природы на все случаи жизни. Или это не природа виновата, а некие пока мне неведомые силы?
Спешиваемся, и шестилапы дружно заваливаются на бока, образуя небольшой кружок, дополнительно обогреваемый их горячими телами. В очередной раз замечаю, что для местных весьма жёстких в плане выживания реалий нет более необходимого животного. Запасливый Бохе достаёт перекусить и выпить. Правда, мы сами не проголодались в отличие от Меланы, которая особо не стесняясь набрасывается на еду.
— Вода есть? — непрерывно жуя, спрашивает она у Бохе.
Тот только качает головой и протягивает мех с брагой. Мелана кривится, но за неимением альтернативы, прикладывается к тому, что есть… Точнее, что пить.
— Расскажешь, как ты здесь оказалась? — спрашиваю, когда она немного утолила голод и, наверное, жажду.
— Это у тебя надо спросить, как я здесь оказалась, — иронично начинает крутить свои ведьмины штучки Мелана. Я было сурово хмурю брови — не пристало принцу крови Примума…
Как Мелана восклицает:
— Чуть не забыла выразить свою самую искреннюю благодарность за спасение!
Вот же… Ведьма!