Полина Глава 4

4. Микроб
   «Человек сам придумывает границы мира: он может быть размером с улицу, а может стать бесконечным …»   Артур Шопенгауэр

   Когда Серж не раздумывая, шагнул в тайный ход, невесть как оказавшийся на его собственной кухне, то сразу оказался в кромешной темноте, включив фонарик на телефоне, он стал продвигаться вперед. Узкие проходы, паутина, пыль – вначале его это не пугало, даже было интересно, но через некоторое время стало напрягать. Коридоры, коридоры. Еще через время стали появляться признаки недовольства затянувшимся путешествием, Серж заставлял себя успокоится, но это становилось все менее и менее действенно. Устали ноги, отчего бы? Коридоры, какие-то маленькие комнаты, в которые он уже не заходил, а только заглядывал. Притупилось любопытство, поубавилась ясность мышления. Затем Кувшинов отметил, что стало немного светлее, затем еще светлее, стали видны мелкие предметы. На глаза попалась старая газета, датированная годом его рождения. Вдруг мыслительный процесс активировался и приобрел доселе неведомые аналитические способности, соединяя между собой такие события, которые ранее он и в один ряд не мог поставить. Он становился гигантом мысли, у которого весь мир был на ладони. Кругом пыль, много пыли, слой пыли везде. Пыль – это продукт переработки настоящего в прошлое. Коридоры, коридоры. Прошло уже часа четыре по его представлениям. Иссякла зарядка в телефоне, значит больше. Но она кончилась давно, значит еще больше времени прошло. Начиналась паника. Надо что-то делать, что-то менять и он повернул обратно. Быстрее. Именно в панике человек делает необдуманные поступки, но что, как не большие глупости зачастую в корне меняют нашу жизнь к лучшему, а обдуманный, стратегически взвешенный план заводит в тупик. Хотя: все, что не делается... Паника усилилась, Серж понимал, что он находится где-то в своих собственных реалиях, но он еще больше понимал, что эти самые реалии получаются совсем и не собственные и ему порой совсем не подвластны. «А что, собственно, подвластно мне в этом мире? Но это не те коридоры, которыми я шел. Я заблудился. Моя жизнь? Но не я ее выбрал, не мне ее и заканчивать! Что же здесь мое? Да ничего, штаны разве что, которые я сам купил, чтобы бы прикрывать свой срам. Стоп. А почему срам, а не достоинство? Кто это определил? Или мне дают возможность просто это принять и эти штаны совсем и не мои. Господи! Кто же я? НИКТО! А еще ерепенюсь, командую, на что-то претендую, что-то доказываю, пытаюсь что-то из себя вообразить и властвовать над другими, решать чужие судьбы! Господи, да я же ничего из себя не представляю, я – ничтожество. Странно, но чем больше человек это осознает, тем больше он хочет возвыситься над другими, нет – я не такой. Я буду по-другому смотреть на тех, кто молчит и на тех, кто бьет себя в грудь. И все же я ничего из себя абсолютно не представляю. Нет ничего хуже, чем осознавать это! А может лучше? Нет ответственности, не надо напрягаться, тишина и покой. Живи себе, да живи! … Зачем Я? Люди! Боги! Творцы! Кто Я? Где я нахожусь? Выпустите меня отсюда, отпустите. Отпустите домой, если он у меня есть. Засуньте меня обратно. Освободите меня, заберите разум, заберите память, я не хочу думать, я устал!» …

   Внезапно Серж оказался на улице, словно его мольбы были услышаны. Что это было? Сколько же там комнат, а он ведь он был только в самом начале? Всякая чушь в голову лезет. Думать не хотелось. Информацию, события, незаконченные мысли – все это он сгрузил в какую-то пыльную комнату, в одну из тех, в которые недавно заглядывал. «Потом разберу». Светило солнце, место было незнакомым, но он знал этот мир, он знал это Солнце! Что-то опять произошло с Кувшиновым, ему вдруг стало казаться все маленьким и неважным, он опять смотрел на мир свысока: не презрительно, не снисходительно, а просто он был выше него. Выше своим осознанием окружающего. А может быть низ выше верха? Или верх начинается снизу? Нет, это низ начинается сверху! Он не из этого мира, он чужеземец, проездом, проходом, пролетом, хоть как, но он не местный, ему здесь все чуждо. Сейчас одна цель – вернуть Полину – она часть его, это он понимает. Он без нее ущербный с узкими мыслями и с куцым рассудком. И она это понимает, обиделась на него: на чужих людей не обижаются, их просто игнорируют. Хоть какая-то кровиночка в этом безликом безбрежном мире. А там посмотрим. Уедем, убежим, улетим. От самого себя? Все потом, все чуть позже. На улице было многолюдно, Серж пытался вглядываться в лица, но их как бы и не было, туманное пятно вместо. Безликие. Вдруг он все же разглядел знакомое лицо под широкополой шляпой, ободрился и пошел, почти побежал за ним. Зачем? Хотелось чего-то близкого, но Серж никак не мог вспомнить кто это. «А … это тот поэт, я раньше зачитывался его стихами, а как его зовут? Не помню.» Серж догнал неведомого поэта.

 – Помните: «Под солнцем бледнеет он ярким, Преображаясь в ночи, А загорает во мраке, В мерцанье горящей свечи». Это же ваши строки?

 – Да, да, припоминаю. Мой продукт. Прекрасный возраст, тогда я все производил под романтическим соусом. Романтика расслабляет, расхолаживает, я бы даже сказал: расшатывает законы, вот даже стихотворный размер. Извините, спешу, проговорил поэт чуть гнусавым голосом.

 – Подождите, как Вас зовут?

 – Зачем? Если вспомните имя – забудете строки, а строки, на мой взгляд важнее. А если будете знать и имя, и строки, то превратитесь в поклонника, а значит потеряете часть себя. А себя беречь надо! Знаете, я до определенного возраста состоял из других. Одумался, бросил все, вернулся к себе. Сейчас наслаждаюсь этим миром, сейчас я что-то из себя представляю. Хотя бы для самого себя. Кто это определяет? Я! Только Я. И никто больше. Другие? У них свой мир, там другие мнения, другие ценности и цели. Чужое. Иногда что-то совпадает, частично, всего лишь…

   Поэт пошел вперед, продолжая говорить, сутулясь и съеживаясь, как будто от холода. «А вблизи он даже интересней чем на фотографии», - Кувшинов смотрел вслед уходящему поэту. Да, раньше бы он его просто так не отпустил, обнял бы, потискал, а сейчас «котенок вырос». Не поэт – Кувшинов. Шляпа удалялась, помахивая полями, бормотание уже не было слышно, за поэтом отчетливо просматривалась вереница синих следов. В одной из комнат Кувшинов видел синюю пыль.

   Вокруг красота. Кисти осени уже прикоснулись к окрестной зелени и в шевелюре появилась разноцветная седина: первые вкрапления золота и багрянца. Как будто тысячи искусных художников подошли к своим мольбертам и раскрашивают всё вокруг и продолжают творить каждый час, каждый день. Стоп. Но утром была весна. Как быстро. Ладно, осень, так осень. Не вернуть. Как красиво. Такое ощущение как будто ты рядом с творцом, как будто ты нащупал нити, из которых соткан этот мир и перед тобой приоткрылись тайны мироздания, и ты сам участвуешь в этом процессе, ладно – подглядываешь, но от осознания этого тебе все равно становится хорошо. На душе умиротворение, ты вдыхаешь полной грудью живительный воздух, ещё и ещё, как будто всё живое замерло в наслаждении, и ты паришь над землею, а управляют тобой мысли, способные одним взмахом переносить тебя за тысячи верст и за тысячу лет. Вдруг екнуло в груди от неожиданной радости – он увидел Полину, разговаривающую с каким-то незнакомым мужчиной, который склонился над ней непозволительно низко. Какая-то странная ревность овладела Кувшиновым, без злобы, а с какой отеческой заботой, ответственностью за все происходящее и здесь, и в мире, и во всей вселенной. Пока он бежал, Полины уже не было видно. Подойдя, он не грозно, как ему хотелось, но строго спросил:

 – А вы кто?

   Свой голос удивил Сержа, он был певуч и звонок, а мысли мелодичны и витиевато струились, плетя причудливые узоры в его сознании.

 – Я … – Микроб, – мужчина выпрямился, виновато глядя в глаза Кувшинова, поправил съехавшую на лоб шляпу. Затем вина, исходящая из его маленьких бегающих глаз, преобразовалась в напористое любопытство, которое, как показалось Сержу, смотрело долго, тяжело проникая в глубину его мозга.
 
   Микроб был обычным молодым человеком, круглое лицо, нос с горбинкой. «Когда не смотрит въедливо, то похож на несмышленого совёнка», – отметил про себя Серж. Опыта различать смышленого совёнка от несмышленого у Кувшинова не было, но где-то на    интуитивном уровне в подозрительном мужчине он определил именно несмышленого, впрочем, тот мог и притворяться.

 – Извините меня, – продолжил мужчина, – я потерял совесть, и хотел попросить Полину, – мы уже познакомились, ещё раз извините. Я понимаю, что вторгаюсь в ваше внутреннее личное пространство, но я очень прошу помочь мне. С моей стороны это очень неприлично, я бы сказал: даже вероломно, но у меня нет другого выбора. Я вижу: вы недовольны, меня бы такое поведение тоже возмутило до невозможности и неизвестно ещё как бы я поступил на вашем месте, но прошу прощения …

 – Подожди, подожди, – остановил его Кувшинов, – давай по существу: ты потерял совесть, так, а разве ты можешь видеть мою?

 – Я с рождения проницательный и иногда в моменты опасности прозреваю и тогда я могу многое видеть и слышать…

 – Почему от тебя ушла совесть?

 – Я не знаю, – вскинул вверх брови «совёнок», – убежала куда-то, может обиделась на что-нибудь? – Смотри, вон они, побежали скорей.

    Впереди метрах в пятидесяти шла Полина с каким-то мальчиком. Они заходили в парк, в котором играла громкая музыка. Серж с Микробом побежали, но бежали они как будто на месте, а все окружающее их медленно двигалось им навстречу и в бок. Вскоре они потеряли их из виду.

 – Будешь мороженное? – спросил Микроб, когда они стояли уже у входа в парк.

 – Да какое мороженное, что вообще происходит?

 – Пошли, – сказал, невесть откуда взявшийся упитанный мальчик с оттопыренными ушками лет десяти и взял Микроба за руку.

 – А тебя здороваться не учили? – сказал Микроб.

 – Здрасьте, – буркнул тот в ответ, посмотрев исподлобья на Кувшинова и насупился.

 – Это твоя совесть? – Серж удивленно смотрел на мальчика.

 – Кто как свою совесть представляет, так она и выглядит, чем мальчик лучше девочки, так это тем, что целеустремлен, а девочки сами порой не знают, чего хотят. Совесть разная бывает, у моего соседа так вообще – бабушка в переднике.

 – Ты шутишь?

 – Да какие тут шутки, – отмахнулся Микроб.

 – А как ты оказался со своей совестью в моем пространстве?

 – И звезды могут пересекать галактики.

   Серж осмотрелся, Полины опять нигде не было.

 – Ты тоже, смотрю – неприкаянный, нет твоего в этом мире, либо смирись, либо уходи, – сказал Микроб, когда они сидели на лавочке в парке, – В мире много людей которые живут на грани соприкосновения разных миров, на стыке несходных поверхностей, лежащих в разных плоскостях. Но они сами порой этого не замечают – слишком плавен этот переход. В одном земля черная, а в другом оранжевая, они привыкли к чёрной и под ноги уже не смотрят, а когда почувствуют что-то необычное: появится желтоватый фон в поле бокового зрения, глядь, а земля-то под ногами - оранжевая. А как он там очутился – и сам не понимает. Бывает назад опомнившись бегут, некоторые успевают, другие – нет. Кто вернулся назад, всю жизнь потом вспоминают, как спасение, а кто не вернулся – ничего не вспоминают – идут дальше и всё, как ничего и не бывало. И таких – не от мира сего – много, больше чем кажется, для них оранжевая земля – родная стихия. Интересные люди, о чём думают, во что верят? А есть люди, которые это понимают, и живут на стыке, балансируют на грани соприкосновения плоскостей – виртуозы, творческие люди. Интересно: кто живёт на чёрной земле – друг на друга смотрят, жмутся и по сторонам оглядываются, а кто на оранжевой, те не оглядываются и в глаза не смотрят: устремляют взгляд сквозь или поверх головы и прикосновений к себе не терпят. Кстати, там может и оказаться твоя совесть, все плотское ей в тягость, а на оранжевой земле легко.

 - Почему там легко?

 - Так там притяжение намного меньше.

 – А почему тебя микробом прозвали?

 – Это ещё со школы пошло, я очень проницательный был, сразу понимал сущность человека и мотивацию его поступков, раскладывал всё по полочкам, до мельчайших подробностей. Бывало, конечно, ошибался. Моя любимая шутка была – вы у меня все под микроскопом. И потом я приверженец микробной теории, из которой следует, что хозяевами биологической жизни во вселенной являются микробы. Без них ни человек, ни другие виды животных, ни растения существовать не могут, более того – это они их создали и содержат. Они – боги! Готовят комфортную среду обитания для себя во всей вселенной и чем разнообразнее жизнь, тем им комфортнее. Понимаешь, человек для них лишь рассадник, механизм для исполнения их прихотей. И мышление у человека, как таковое тоже существует благодаря исключительно особым видам микроорганизмов, которые живут в определенных условиях. Они могут изменять его или направлять в другое русло. Так что человек – не венец природы, а всего лишь универсальный биоробот, с помощью которого микробы завоёвывают вселенную. Они не очень прихотливые существа, особые условия необходимы только для тех видов, кто производит мышление. Так что только благодаря разнообразию этих особых видов и существуем мы и наши милые помощники.

 - Если бы это была правда, я бы пустил себе пулю в лоб, - равнодушно сказал Кувшинов.

 - Лишнее, ты бы убил и свою среду обитания, ты – это не тело, ты – это собственное «Я», то, что не видно, ты, по сути, - это тоже микроб, который тоже нуждается в среде обитания. Ты управляешь автомобилем, куда хочешь, туда и едешь. Но ты сам – не автомобиль. Тело - автомобиль, созданный для тебя, управление которым доверили тебе. Разобьется автомобиль, и ты никуда не поедешь.

 – Мышление формируют микроорганизмы?

 – Да. Это их мир, их масштаб. Мышление – это продукт, только не материальный.  Посмотри хотя бы с высоты своих человеческих знаний, да мы можем влиять на этот продукт, пропуская его через свои синапсы, но в результате у человека что-то все плохо получается, все норовит отравить, сломать, убить, украсть, а если что-то сам сотворит, то сам и разрушит. Тупик! А еще себя богом считает. Паразит! … Да, можно находится в одной плоскости, но не видеть друг друга из-за колоссальной разницы в размерах, даже в любой микроскоп. А истинные хозяева жизни вообще из другой плоскости, а мы на полигоне.

 – Ты сказал: биоробот, но человеком движет идея, человек – существо высокоморальное.

 – Когда ветер начинает дуть друг другу навстречу получается смерч, а это всегда разрушения, вред. Этого надо избегать и исправлять. Да, в какой-то мере человек стал существом самостоятельным, способным решать определенные задачи, но всё большое и великое состоит из малого и, казалось бы, незначительного, когда начинаешь разбираться, то осознаешь, что малое, и есть – великое. Потрогаешь большое – твёрдо, заглянешь в микроскоп, а там пусто. Как устроен атом? Но это не пустота – это энергия, идея, мысль, твердь, основа. Мы отображаем их мышление, они двигают мир! Мы управляемы. Знаешь чем? Инстинктами, которые они в нас вложили, чтобы размножать нас и управлять нами, не обольщайся, человек – это всего лишь форма.

 – Если мы мыслим, благодаря микробам, то этим же мышлением мы можем и уничтожить их?

 – Ха-ха, разве можно потушить солнце, не зная где расположена розетка? – слегка запрокинув голову, увлеченно сказал Микроб, – тем более их мир столь разнообразен и многолик, что тех, кто нас создал и управляет нами, мы даже и не знаем. Что нам дозволено, так это просто осознавать своё существование, и это уже великая награда! Ради этого стоит существовать, если ты это понимаешь, осознаешь и получаешь от этого удовольствие, то это уже жизнь, а не существование.

 – Если я – форма и мое содержимое мне хоть чуть-чуть подвластно, то я могу сам влиять на него, вплоть до полной замены.

 – А, ты бунтарь, мне такие в детстве нравились, а сейчас настораживают, - улыбаясь, проговорил Микроб.

 – И боги не микробы, они скорее паразиты! Может не все, но никому из них я не позволю формировать моё мышление, даже лезть в него своими нечистоплотными лапами! – просиял Кувшинов.

 – Тяжело тебе в жизни, пути свои придумываешь. Человек существо подневольное, ему легче свою теорию под стечение обстоятельств придумать. Так легче… Всем. И окружающим тоже. А такие как ты, - это беда.

 – Не путай, я никого в свои мысли не тащу.

 – Ну, как же, как же, – а меня? Я существо легкоранимое, как в принципе и ты, мы ведь ничем друг от друга не отличаемся. Форма одна, наполнение одинаковое. Только лезешь куда-то. Живи, познавая смысл, а ты живешь, придумывая его! Будоражишь всё вокруг. Истину пугаешь, она боится человеческой мысли, поэтому и держится подальше от человека.

 – Что ты знаешь об истине? – с издевкой спросил Серж.

 – Истина – это только что зародившаяся мысль, которая по мере созревания в человеческом мозгу, портится и превращается в ложь.

 – Знаешь, чем мы друг от друга с тобой отличаемся в корне?

 – ?

 – Совестью!

   Микроб поднял взгляд и уставился на Кувшинова. Глаза его мерцали, как две далекие звезды.

 – Ты посмотри на свою Совесть, самодовольная, обидчивая, чуть что прячется, – не дозовешься. Похоже, – не она тебе помогает, а ты обслуживаешь её прихоти, ладно, – примирительно произнёс Кувшинов, – а ты знаешь таких людей?

 – Каких?

 – Которые живут на оранжевой земле.

 – Есть у меня один знакомый придурок.

 – А, почему придурок? – несколько недоуменно спросил Серж.

 – А мы с тобой кто? Хорошие люди – все придурковатые. Когда осенью полетят на юг первые птицы, а это будет со дня на день, ты найдёшь его на берегу реки у старой водонапорной башни. Он две-три недели в это время живёт там – птиц провожает. Зовут его – Калейдоскоп. Лицо у него неприметное, вроде есть, но какое – не запомнишь. Похож на всех, и все на него.  Но зовут его так потому, что он сегодня один, а завтра совершенно другой. У него нет постоянной точки зрения, характер может меняться как ветер. Он как калейдоскоп с меняющимися узорами при малейшем движении, только узоры эти в нём – не симметричные …

   Вечером у Кувшинова поднялась температура. Какая-то невидимая сила оккупировала его тело, хозяйничала там, лезла в каждую клеточку его организма, копошилась в мышцах и соединительной ткани, венах, костях, коже. Копалась, что-то перекладывала, рвала на кусочки, а что-то старательно конструировала. Мутила и просветляла рассудок, заставляла паниковать и окутывала покоем, навевала идеи, от которых начинало колотить всё тело. Крадущийся страх стал преследовать Кувшинова, он цеплял его за пятки и подкарауливал за углами, заставляя трепетать от неожиданности. А потом страх ушел, и он ощутил себя большим и неуклюжим, похожим на слона в посудной лавке, который стоял и боялся пошевелиться, чтобы ничего не сломать. Ноги уже онемели, но он стоял, превращаясь в монумент, пока совсем не застыл. Под утро весь в поту он уснул и погрузился в странный сон, где мысли казались толстыми веревками – длинными и тяжёлыми, а действия происходили мгновенно. Он ощущал запахи и вкус, обострились душевные чувства, цвета вокруг были неестественно яркими. Он не испытывал страха перед грядущим, а лишь боязнь кому-то навредить, обидеть здесь и сейчас. Им овладело неуемное любопытство, хотелось заглянуть под каждый камушек, за каждый листок, трепещущий на ветру. Когда он смотрел вверх, то отчетливо видел два неба из старого привычного сна: одно – нависшее серое с пунцовыми тучами, другое – голубое, сияющее вверху. Одно было впереди, а другое сзади, и если он менял направление, то и неба менялись местами, перемещались, как стрелка в компасе. Видения были отрывистыми, но логика событий в виде строительного профиля прослеживалась, затем раздваивалась, переплеталась и уходила ввысь к двум небам, теряясь в вышине. И тогда Кувшинов насильно начинал сам складывать события в логическую цепочку, как мозаику. Получалось не всегда, общий рисунок не складывался. Пока он укладывал одно звено, то не видел картины в целом – приходилось возвращаться и возвращаться. Да, ладно, все так живут, - думал Кувшинов и шел дальше, но этот нелепый рисунок, оставшийся за спиной, не давал ему покоя.