Седьмой час пополудни

Я всегда боялся седьмого часа пополудни. Не в смысле времени на циферблате, а того состояния, когда солнце еще не ушло, но уже не властно. Когда свет становится густым, как топленое молоко, а тени, мои собственные тени, вдруг вырастают до неприличной длины и накрывают меня с головой. Тогда в груди появляется странная пустота. Она не болезненная, нет. Она щемящая, как запах дождя на асфальте или неотправленное письмо любимому человеку.

Долгие годы я думал, что это просто усталость. Или начинающаяся осень. Или тоска по чему-то, чего у меня никогда не было.

Но два года назад мне приснился сон, который всё расставил по местам.

Тот мир дышал. Это первое, что я понял. Воздух там был не для дыхания — он был для того, чтобы петь. И музыка действительно звучала отовсюду, но не слышалась ушами. Она звучала где-то за грудиной, в том самом месте, где обычно прячется страх. Но там не было страха. Там была нежность, способная нести тебя, как пуховое одеяло несет ребенка.

Пейзажи были простыми до неприличия. Горы, долины, небо. Никаких тебе летающих крепостей или огненных рек. Обычная, идеально красивая природа, которую мы в своей реальности видим только на старых почтовых открытках. Но главными там были люди.

Они не были красивыми в привычном понимании. У одной дамы были волосы цвета пыльной розы и платье, похожее на сбитые сливки, а у юноши на соседней скамье — огненно-рыжий ирокез, который, однако, не казался вызывающим. Он казался его песней. У каждого был свой тембр, своя партитура, записанная в цвете кожи, в разрезе глаз, в том, как они держали спину.

И когда кто-то открывал рот, чтобы заговорить, происходило чудо. Ты влюблялся в него. Безоговорочно, мгновенно, свято. Ты слушал не слова — ты слушал его душу, которая звучала, как саксофон на закате. Он рассказывал о том, как утром пил воду из родника, а ты проживал этот глоток — холодный, спасительный, сладкий. Он говорил о дороге, и ты чувствовал гравий под ногами.
А следом вступал другой голос. Совсем иная мелодия, другой ритм, но он ложился в общий хор так идеально, будто Вселенная была одним дирижером.

А потом вдруг все затихли. Воздух стал плотнее. Я увидел, как люди встали и, не сговариваясь, пошли в одном направлении. Я пошел за ними, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Это было Главное Событие. Ритуал, ради которого они просыпались каждое утро.

Мы шли по широкой горной тропе. Слева от меня, за обрывом, лежали бескрайние долины, подсвеченные жидким золотом. А справа вздымалась скала. Я понял: она закрывает Свет. Она прячет от нас Солнце. Мы шли вперед, туда, где гора обрывалась, освобождая горизонт.

И тут я понял, что мы идем провожать Солнце.

Солнце было не просто светилом. Оно было Отцом. Оно клонилось к линии земли, и его бело-золотой свет был не горячим, а тёплым, как дыхание спящего младенца. И самое потрясающее — все люди вокруг знали это. Они любили это мягкое и теплое это бело-золотое солнце. Закат объединял всех. Они не смотрели в телефоны. Они не смеялись. Они шли молча, плечом к плечу, и в этом молчании было больше общения, чем в любой болтовне. Они становились семьей. Огромной, светлой, пестрой семьей, которую объединяла тихая радость от того, что этот день прожит. где бы они ни были, на закате они шли на открытое пространство, чтоб сказать свету: «Спасибо».

Я ступил на мелкий гравий. Под ногами захрустели камушки — этот звук был таким реальным, что я чуть не заплакал. Слезы уже стояли в горле. Это была благодарность без адресата, любовь без причины, мечта без сюжета. Мы подходили к краю всё ближе. Я чувствовал, как воздух становится золотым. Я знал, что сейчас, через мгновение, я подниму голову и встречусь взглядом с этим чудным Солнцем, но я не смел сейчас поднимать взгляд.

Я замедлил шаг. Нет, я не боялся ослепнуть. Я боялся не успеть надышаться этим ожиданием. Мне нужно было вытряхнуть из головы всю шелуху, освободить сердце от печалей, чтобы оно — это Солнце — увидело меня пустым и чистым, и смогло наполнить собой до краев.

Я боялся пошевелиться, боялся  дышать. Лишь бы не оборвать этот миг. лишь бы подольше остаться здесь.

Но ткань сна дрогнула. Края картинки начали плавиться, как целлофан на огне. Я почувствовал чужой, резкий запах — это пахла наша реальность, жесткая, колючая, беспощадная. Она втянула меня обратно, как черная воронка.

Я проснулся с мокрым лицом.

Долго лежал, глядя в потолок, чувствуя, как внутри ещё звучит та мелодия, но она уже затихает, задавленная утренним шумом города.

А потом я понял, что здесь, на Земле, мы забыли дорогу. Мы забыли, что куда-то идём. Мы привыкли, что солнце просто встаёт и садится, как автоматический фонарь. Но душа помнит. Она помнит те Проводы, ту всеобщую нежность и тот шорох гравия под ногами.

И каждый вечер, когда наступает тот самый «седьмой час», когда солнце еще не красное, но тени уже удлиняются, душа вдруг просыпается. Она ищет этот хруст, этих людей, эту семью.

Она помнит, что где-то там, за гранью, её ждут, чтобы встретить закат вместе.

И от этой памяти — от того, что мы потеряли этот путь, а сердце всё еще помнит дорогу — и рождается то нежно-щемящее чувство.