Триумвират бытия

Самый понятный страх – это танатофобия. Бояться смерти не то, что не стыдно, а вполне логично и закономерно. Нас должна пугать хотя бы только неопределённость. Человек привык всё контролировать, планировать, но что произойдёт после смерти не знает абсолютно никто. Альбер Камю говорил, что столкновение иррациональности мира с нашим желанием ясности абсурдно. Вся наша жизнь, как и этот мир, неразумна, необъяснима и бессмысленна. Рай с адом, вечные муки, тьма и пустота, бесконечно длинный туннель или переселение душ – наше воображение рисует всевозможные варианты, но подтвердить хоть один или опровергнуть мы не в состоянии.

Остаётся только ждать своего часа. Усопший родитель не подскажет – тебе необходимо испытать смерть лично. Но если там лишь пустота, то ты никогда не поймёшь, что лишился жизни.

Выходит, что смерть – это то, что настигнет каждого человека, но при этом это то, что не позволяет нам накопить о ней опыт, добыть знания, не позволяет провести над собой эксперимент. Смерть невозможно познать эмпирически.

Старуха с косой – дама не особо общительная. Она делает свою работу тихо, без показухи, как и следует профессионалу. Именно человек делает смерть громкой. Он страдает, плачет, боится, персонифицирует смерть. Но из-за нашего образа жизни, эскапизма и усталости смерть стала ещё тише, мы перестали относиться к ней, как к чему-то необычному. Не позволяет нам осознавать всю трагичность смерти не только усталость от груза повседневных проблем, но и усталость от тщетных поисков истины, от безрезультатных попыток понять суть смерти.

Что страшнее: переселиться после смерти, скажем, в таракана, попасть в ад или исчезнуть с лица земли?

Душа леденеет каждый раз при мысли о том, что после смерти нет ничего. Там нас ждёт что-то великое в своём ужасе, ужасное в своём величии, что мы не можем описать известными нам словами, а лишь тщетно пытаемся выразить наш страх: тьма, пустота, мрак. Но все эти лексические единицы не способны передать великое ничто, которое мы боимся на протяжении всей жизни.

Мы пытаемся увековечить свои имена или, хотя бы, продлить память о себе посредством воспроизводства потомства или творческого самовыражения. Но дети и внуки, ближайшие родственники будут вспоминать о тебе, в лучшем случае, в дату твоего рождения и на годовщину смерти. Если ты создашь актуальное произведение, которое найдёт отклик в сердцах миллионов людей, то что это будет на самом деле – гениальность или ширпотреб?

Знаменитый римский император-философ Марк Аврелий писал, что после смерти Александр Македонский и погонщик его мулов стали одним и тем же. Аврелий, как типичный представитель античной школы стоиков, предполагал два пути: либо их сознания вливаются в общий космический поток, либо распадаются на атомы. В обоих случаях различия между Александром и погонщиком мулов стираются, достижения обнуляются, индивидуальность теряется. Великая смерть всех уравняет, не делая исключения ни для кого. Слава, богатство, даже добрые поступки – всё это эфемерно. Но смерть вечна и непоколебима.

Даже если ты блестяще играешь в шахматы, подобно рыцарю из картины Ингмара Бергмана «Седьмая печать», смерть не позволит тебе даже спастись патом. Смерть всегда побеждает, но проигрываешь ли ты, умирая? Можно ли назвать поражением то, что естественно?

Что если ты просто кончишься? Исчезнешь с лица земли, не оставив никакого следа своего существования? Ты пропадёшь, и земля не заметит это, так как ты не замечаешь смерть дворовых собак или мух на улице.

Все твои желания, достижения, радости, слёзы, переживания, победы, страхи – всё это канет в Лету. Люди, которых ты знал, уважал, почитал, ненавидел и любил – все эти связи обрушатся.

Эпикур писал, что смерть для нас – ничто. Он объяснял это тем, что всё хорошее и дурное в нашей жизни заключается в ощущениях, а смерть – это лишение ощущений. Действительно, мы познаём мир доступным нам инструментарием – посредством органов чувств и скудных знаний. Наверняка в мире есть чувства, на ощущение которых у нас не хватает органов. Ведь мы не могли себе представить, как выглядят клетки, пока не изобрели микроскоп. Мы знаем мир настолько, насколько можем ощутить его. Всё что у нас есть – это наш опыт взаимодействия с внешним миром, и смерть лишает нас памяти об этом, лишает нас и возможности испытывать новые ощущения.

Почему смерть у нас ассоциируется с чёрным цветом? Потому что мы ассоциируем его с мраком, в котором мы не в состоянии ориентироваться. Всё та же неопределённость. Известного вам Анубиса египтяне часто изображали чёрным. С одной стороны, чёрный цвет – это цвет смерти и тьмы. Но этот цвет ещё и напоминал древним египтянам плодородную почву Нила, ассоциируясь с воскрешением. Возможно, связано это и с тем, что Анубис бальзамировал тела умерших, значит, точно использовал чёрную смолу. Выходит, чёрный цвет связывает окончание жизненного цикла с его продолжением, следовательно с бессмертием.

Атрибутом Анубиса являются весы, ведь этот бог взвешивал сердца умерших. Но мы ожидаем от ангелов и божеств взвешивания по земным правилам. Возможно на том свете, если он есть, действуют иные законы и правила. На одну чашу весов Анубис клал сердце покойника, на другую – перо богини Маат, олицетворявшее истину. Но что есть истина – кто знает где она и какими стандартами она регулируется? Истинно лишь одно – нам придёт конец.

Но что, если весь мир заключён в нашем мозге? Что если ты сам создавал этот мир с детства, по кирпичику сооружая локации, декорации и людей, чтобы не сойти с ума от истинного одиночества? Мыслить – значит испытывать желание создавать мир. Не мои слова – снова Камю. Тогда с твоей кончиной в бездну провалится всё население Земли, сама планета, вся вселенная. Но ты об этом уже не узнаешь.
А если вселенная не схлопнется после твоего ухода, а невозмутимо продолжит своё существование, похоронив твоё маленькое тельце в своей почве, то ей плевать на тебя.

Но какая-то же цель у нашего существования должна быть? Или не должна? Для чего этот шустрый сперматозоид одержал победу в единственном своём соревновании? Нас пугают случайность, неопределённость и смерть. Наше несчастное сознание и увядающее с каждым годом тело подчиняются триумвирату нашего бытия: случайности, неопределённости и смерти.

С детства я по-особому относился к смерти. С одной стороны испытывал перед ней животный страх, с другой стороны – неизмеримое уважение. Боялся я её, так как понимал, что она рано или поздно прекратит моё существование и существование моих родных и близких. А уважал я её за фундаментальность и неизбежность. Пожалуй, это самая непреклонная, неминуемая вещь в мире. Нет ничего более неизбежного, чем смерть. Она всегда добивается своего: может сразу свершить своё дело, а может выжидать десятилетиями. Жизнь текла, скорее всего, и до меня. Я, естественно, не застал ни одного события до своего рождения: от самых маленьких и неважных до величайших свершений. Мир меня не ждал, даже и не думал о моём появлении на свет. Время просто текло, жизнь кипела, затем увядала – и такое происходило с несметным количеством людей. Будет ли такое после моей смерти? Продолжит ли история ужасающее в своём безразличии шествие уже без меня?

Даже если нам и представится возможность продать душу дьяволу за вечную жизнь, то это всё равно также лишено смысла. Так как существование сатаны означает существование загробной жизни, следовательно, нам не следует обрекать себя на вечную земную жизнь. Ведь в загробной жизни наше сознание продолжит функционировать.

Идея «я есмь», наш способ действовать так, словно всё исполнено смысла, писал Камю, опровергается абсурдностью смерти. Смерть абсурдна как раз потому, что следует она за жизнью. Но и жизнь становится абсурдной как раз после осознания того, что она конечна. Осознание… Как много боли доставляет нам способность мыслить. Альбер Камю, которого я слишком часто здесь вспоминаю, считал мышление человека его ностальгией. Мы с вами боимся умереть, потому что не хотим терять способность ностальгировать, вспоминать, тосковать.

Прошлое? Прошлого уже нет. Оно ушло и его никак не удастся вернуть. А будущее может вообще не наступить, так что его также нет. Настоящего, можно сказать, не существует. Так как оно обладает весьма примечательным свойством – неуловимостью.
Если всё в нашей жизни или, хотя бы, многое невозможно точно определить и слово в слово предсказать, означает, что в целом наша жизнь неопределённа. Доставит ли вам удовольствие жизнь, каждую следующую минуту которой вы можете подглядеть в справочнике?

Но от одной определённости, уверен, многие из вас не отказались бы. Я имею ввиду дату вашей смерти. Конечно, это повлекло бы за собой некоторого рода проблемы, но глобально помогло бы нам.

«Судьбой» мы любим именовать то, что на самом деле зовётся «случайностью».
Постоянство – враг всего живого. Перманентное горе, ровно, как и беспрерывная радость, ведёт к утрате способности ощущать счастье. Любознательные и, я бы сказал, живые люди, это горцы – им просто жизненно необходимы качели. Без перемен из их жизни пропадёт ветер. Если мы вдруг узнаем, что смерть никогда не наступит, то лишимся главного несчастья нашего бытия и избавимся от всех сопутствующих этому несчастью страхов. Жизнь в этом случае, скажете Вы, лишится всякого смысла. Но разве много смысла содержит жизнь при нынешнем нашем положении?
Особенно странно то, что мы уйдём под землю, так и не узнав, как образовалась наша планета, солнечная система, да как вообще возникло то, из чего всё и образовалось. Чем мы отличаемся от любого другого вида животных, если так же, как все они, воздействуем на окружающую среду, не зная истинного своего предназначения?

Дерево раскачивается на ветру и не задумывается о том, сломается оно сегодня или спустя десятилетия? Если мы подобно деревьям являемся случайно появившимися субъектами, то и мы не должны тратить время на какие-либо размышления. Мы должны лишь существовать, столько, сколько существуется. Никаких само функций, определённых задач, а лишь сиюминутные желания и стечение обстоятельств. Кто-то и что-то всегда найдёт путь извлечения выгоды из нашей жизни, так что, нам не стоит жить идеей понравиться кому-то и пригодиться.

Но вернёмся к смерти.
Мы живём образами и смерть представляем по-своему, образно. Мы никогда не оценим всей глубины, полного масштаба этого события. Может, оно и к лучшему.
Не смерть бесцеремонна, а жизнь. Она начинается, не спросив нашего разрешения, заканчивается без предупреждения.

Жизнь не прекрасна сама по себе, но она вмещает в себя всю красоту, прелесть. Сама по себе она не прекрасна по причине того, что вмещает абсолютно всё уродство. В жизни помещается всё: и добро, и зло, и красота, и уродство, и наша система оценок, позволяющая нам определять, что красиво, а что нет, что плохо, а что хорошо. Жизнь включает всё, включая само слово «всё» и его понятие. Она вмещает в себя знание, науку, суеверия, мораль, историю, традиции, религию, атеизм, политику, ненависть, любовь, труд, суждения, страхи, достижения, образование, культуру, войны, дружбу, искусство… Но смерть делает всё это нелогичным. Смерть лишает смысла все столпы нашей жизни, она рушит наш фундамент. А без фундамента здание стоять не будет. Без основы это сразу превратится в груду обломков.

Но что более беспощадно – смерть, что возвращает нас в вечную пустоту или жизнь, которая издевается над нами, даря призрачную надежду, словно турецкий мороженщик в знойный июльский день в Стамбуле?

Если смерть – это то, в чём мы растворяемся, полностью исчезаем, то почему бы не предположить, что нашему рождению предшествовала смерть? Тогда цикл замкнётся на себя: «смерть – жизнь – смерть». Может быть этот цикл бесконечен? Мы просто не можем вспомнить свою прошлую жизнь точно так же, как не сможем вспомнить свою текущую жизнь после надвигающейся смерти?

Вышеупомянутый триумвират не оставил нам ничего, кроме тщетных поисков истины, догадок и вечного страха конца. Или страха вечного конца…