Сидячая забастовка на фабрике разума

Это один из тех дней, когда воздух ощущается как мокрая шерсть, и я стою в отделе приправ, уставившись на стену из горчицы,не меньше пятидесяти разных банок. На некоторых нарисованы солнышки и фермы. Некоторые с мёдом, для тех, кому вкус обычной горчицы кажется слишком вызывающим.

И вот я стою там, держу банку в руке, и меня вдруг накрывает: я не хочу ничего из этого. Не только горчицу, вообще всё. Всю эту структуру. Магазин, работу, которую я должен старательно развивать, чтобы покупать ещё больше дорогой горчицы, весь этот сценарий. Ощущение было такое, будто я вошёл в кино за три часа до конца, а все вокруг делают вид, что я должен знать сюжет. Но сюжет - это просто толпа рассеянных людей, которые не замечают, что стоят в горящем здании.

Я оставил тележку прямо там, между солёными огурцами и горчицей. Я даже не стал ничего убирать на место, знаю, это было по-свински, но мне нужно было выбраться оттуда. Я вышел на тротуар и простоял там с минуту. И впервые за долгое время сделал глубокий вдох, который достиг самого дна лёгких. Воздух был холодным и пах выхлопными газами, но он был настоящим. И на минуту я почувствовал себя свободным.

Есть особый вид тишины, который я замечаю сейчас вокруг, возможно, вы тоже его чувствовали. Это не та приятная тишина, что бывает в лесу в хороший день. Это скорее тяжёлая, с помехами тишина, которая наступает сразу после автомобильной аварии, до того, как ты понял, что травмирован.

Всё больше людей просто останавливаются. И это уже невозможно игнорировать. Они смотрят на так называемые вехи своей жизни, дисфункциональную карьерную лестницу,  ипотеку, которую едва тянут, и всерьёз ставят всё это под сомнение, потому что это просто не работает.

Нас всех вырастили на каком-то странном, пресном оптимизме. Ты гонишься за всеми привычными атрибутами успеха, пока в какой-то момент маска не начинает сползать, а потом и вовсе слетает, и всё, чему мы должны были доверять, оказывается так или иначе хищническим.

Политики - это в основном толпа нарциссов в костюмах, играющих в игру, где главный приз - внимание. Экономика сводится к трём огромным корпорациям в одном плаще, которые запускают руку в твой карман и при этом говорят, что ты должен быть за это благодарен. И даже духовное, всё это мошенники, торгующие ложной надеждой и токсичным позитивом. Это изматывает.

Это как обнаружить, что твои родители не твои настоящие родители. Что это просто двое чужих людей, нанявших тебя мыть их посуду последние двадцать лет.

И ты уже почти не злишься. Или злишься, но понимаешь, что это бессмысленно. Поэтому просто замолкаешь. И в этой тишине начинаешь распутывать провода, в которых был запутан.

А ещё есть монстры, управляющие всем этим шоу. Они сейчас захлёстывают круглосуточный новостной цикл. И самое странное, никто уже по-настоящему не удивляется, потому что всё это становится нормой.

Для того, что происходит, есть специальный термин "гипернормализация". Он пришёл к нам из последних дней Советского Союза, конца восьмидесятых. Все знали, что руководители живут в иллюзиях, но все продолжали делать вид, что всё нормально, потому что не могли представить себе мир, который не был бы ложью.

И мы сейчас в том самом театре, театре абсурда, где актёры все пьяны, декорации тлеют и гниют, а остальные сидят на дешёвых местах и думают: а попкорн органический? Мы даже не ахаем, когда очередной монстр разоблачён. Просто впитываем это, задаёмся вопросом, почему не бунтуем, и продолжаем листать ленту.

Никто не хочет быть первым. Поэтому мы просто складываем всё в кучу, и все мы так или иначе, хотим того или нет, пресыщены, с неработающим датчиком шока.

Когда понимаешь, что игра нечестная, не слегка перекошенная, а фундаментально созданная, чтобы тебя поглотить, единственный разумный ход: встать из-за этого стола. Не играть усерднее, не искать стратегию получше. Просто уйти.

Некоторые называют это ленью. Я называю это массовой эвакуацией. Мы отключаемся, потому что розетка начинает искрить, а из дома пахнет озоном.

Многие люди в нынешних обстоятельствах теряют интерес к тому, что раньше их занимало, и перестают интересоваться чем-то новым. Этому есть причина.

Если ты чувствуешь эту странную, тяжёлую онемелость, не позволяй тем, кто продаёт таблетки, убеждать тебя, что ты сломан. Ты не сломан. Ты просто наконец-то реагируешь на мир, который стал слишком токсичным и слишком лживым, чтобы наслаждаться им по-старому.

Мы входим в период распутывания. Это не плохо, но это трудно. Мы убираем руки с рычагов управления и наблюдаем, как корабль идёт ко дну, потому что, по крайней мере, вода настоящая. Ситуация стала настолько невыносимой, что мы предпочитаем подлинность, пусть даже переживаемую в состоянии краха.

Недавно я читал о сосне Банкса. Это довольно угрюмое дерево, вид такой, будто оно пережило многое и не нуждается в твоём сочувствии. Но оно делает одну удивительную вещь. Его шишки запечатаны невероятно плотной, упрямой смолой и просто висят на ветках годами. Дождь их не открывает. Солнечный свет тоже. Они выглядят мёртвыми. Смола - это замок, печать. И единственный ключ к этому замку лесной пожар.

Дерево ждёт, пока его мир не сгорит дотла, и только тогда выпускает семена. Ему нужен жар и абсолютное уничтожение всего вокруг, чтобы расплавить эту печать. В каком-то смысле это стратегия выживания, основанная на том, что всё должно стать намного хуже, прежде чем снова станет настоящим.

Это мы. Это та онемелость, которую мы все несём в себе, эта гипернормализация. Это не поломка. Это печать. Твой мозг посмотрел на цифровой ор, фальшивую реальность, рассыпающийся цирк современного мира, и решил запереть двери.

Я думаю об этом как о священной паузе. Ты не депрессивен в корпоративном смысле. Ты в состоянии покоя. Ты ждёшь, пока огонь сделает своё дело и угаснет. Да, это больно во многих смыслах. Но обойти это невозможно.

Мы так долго жили через суррогатную версию себя, ту, что на экране, что когда-то всерьёз переживала из-за алгоритма. Но та версия тебя была просто марионеткой. И трудно продолжать танцевать, когда наконец видишь толстые жирные нити, привязанные к твоим запястьям.

Пустота, которую ты чувствуешь, глядя в телефон - это не обязательно плохо. Это тишина, наступающая, когда ложная личность наконец перестаёт требовать внимания. Это как когда холодильник, гудевший на фоне десять лет, наконец замолкает. Ты даже не понимал, как этот гул тебя изматывал, пока он не прекратился.

Нас запрограммировали жаждать кайфа следующей покупки, следующего уведомления. Но в какой-то момент этот кайф начал ощущаться как депрессия. И душа, или как ты ни назови ту часть себя, что не продаётся, спустилась в подвал и заперлась там. Это вынужденная скука, и это единственный способ услышать собственный голос сквозь весь этот маркетинг.

Это странное ощущение - перерасти свою культуру. Как костюм на пару размеров меньше: двигаешься, и слышишь треск. Ритуалы, на которые мы раньше опирались, теперь просто тени.

Взять хотя бы праздники. Это просто обязательное выступление в спектакле, который слишком долго идёт. Ты сидишь и передаёшь картошку людям, с которыми связан генетически, но не связан никакой общей реальностью, и ждёшь, пока часы не покажут десять, чтобы уйти к себе в комнату и выключиться.

Даже хобби ощущаются пустыми. Пробуешь поиграть, порисовать, и это требует каких-то несоразмерных усилий. Не потому что ты ленив. Лень - это обычно корпоративное слово для души, которая отказывается быть топливом для машины.

Хобби были просто глушителями, заглушавшими звук мировой коррупции. Но теперь, когда ты увидел монстра, глушители не справляются. Ты на монотонном базовом уровне. Цвет на самом деле не исчез из мира. Просто твои глаза привыкли к тому, что большая часть этого цвета была неоновой рекламой.

И вот в чём главная ирония. Когда твои интересы тускнеют, мир не позволяет тебе просто сидеть в тишине. Мир паникует и посылает отряд оптимизации - людей, которые говорят тебе: если ты не горишь своей жизнью каждую минуту, значит, недостаточно стараешься. Они говорят, что твоё свободное время не должно быть просто свободным временем. Это должна быть забота о себе, но только такая, которая вернёт тебя на работу в понедельник. Времени просто быть не существует. Всегда нужно что-то делать.

Они хотят, чтобы ты превратил немногое из того, что тебе действительно нравится, в подработку. Хотят, чтобы ты отслеживал сон в приложении, считал шаги как заключённый на высокотехнологичной прогулке, совершенствовал медитацию, чтобы быть продуктивнее в состоянии спокойствия. Это особый вид ада, когда тебе говорят, что даже отдых должен давать возврат на инвестиции.

Я помню времена, когда можно было просто плохо делать что-то. Взять гитару, двадцать лет плохо играть три аккорда, и это было нормально. Ты не строил бренд. Ты не создавал контент. Ты просто был человеком, которому нравилось издавать звуки.

Но теперь, если ты не снимаешь это на видео, если не используешь свои интересы, чтобы создать образ себя, который произведёт впечатление на незнакомцев, система считает тебя сломанной машиной. Браком.

Вот почему то, что тебе действительно нравится, ощущается таким тяжёлым делом. Система колонизировала наше воображение и превратила нашу игру в непрекращающуюся работу. Алан Уоттс много говорил о важности игры — это была одна из его центральных тем.

Каждый раз, когда ты берёшь кисть или запускаешь игру, в глубине головы звучит голос похожий на голос среднего менеджера: "И как это способствует твоему личностному росту?"

Этот монотонный базовый уровень, который ты сейчас чувствуешь просто твоя душа, объявившая забастовку. Она отказывается производить что-либо ещё для рынка, которому на тебя наплевать. Сидячая забастовка на фабрике разума.

Нам продали идею о том, что страсть - это естественное состояние здорового человека. Это не так. Страсть - это жар. Временный всплеск. Она приходит и уходит. Никто не может жить при такой температуре вечно, не сжигая проводку. Это верно для всего в жизни, включая отношения.

Большую часть человеческой истории люди жили в серой зоне, в обыденном, тихом, повторяющемся, скучном. Но нам внушили, что если мы не горим изнутри каждую минуту, мы терпим поражение.

Самое радикальное, что можно сделать в мире, желающем поглотить каждую твою бодрствующую секунду - это принять периоды, когда ты фундаментально, без извинений, бесполезен.

Я знаю, что это непросто, большинство из нас втянуты в это дисфункциональное шоу. Но лично я всегда стараюсь сесть на кухне, посмотреть в окно и понаблюдать за воронами, сидящими на проводах. Это не продуктивно. Это не строит наследие. Это не поможет мне масштабировать влияние или что там ещё. И именно поэтому это единственное, что не ощущается как кража у меня самого.

Я стараюсь быть неиндексируемым. Быть загадкой для алгоритма. Поэтому я делаю вещи, которые считаются принципиально бесполезными. Хожу куда попало без цели и причины. Трачу двадцать минут, разглядывая жука на листке. У этого нет никакой рыночной ценности. С точки зрения машины — это трата времени. Именно поэтому это единственное, что ощущается настоящим, осязаемым.

Я делаю это, потому что это напоминает мне: я не винтик. Я просто человек.

На этом этапе своей жизни, если я и ищу связи с людьми, это должна быть связь низкой частоты, высокой вибрации, один-два человека, которые тоже устали. Мы не говорим о новостях или целях. Мы говорим о том, каким ощущается воздух. О книгах, которые что-то нам дали, ещё до того, как мир стал таким громким и безумным. И мы пытаемся отстраивать что-то заново, очень медленно, снизу вверх, один честный, незаписанный разговор за раз.

А меланхолия? Я просто позволяю ей быть.

В нашем обществе есть навязчивая идея быть счастливым. Но счастье - это просто всплеск, который система использует, чтобы мы продолжали покупать. Само по себе счастье прекрасно, когда его можно пережить, но я предпочитаю плато. Если ты чувствуешь глубокую, тихую печаль о мире — это просто знак того, что ты осознаёшь. Не позволяй им патологизировать твой здравый смысл. Эта тяжесть в груди — просто твоя человечность, отказывающаяся быть заглаженной.

Это великое отречение, которое я наблюдаю, оно не про поджоги и не про то, чтобы сжечь всё дотла. Мир и без того прекрасно справляется с самосожжением. Это про то, чтобы решить, что стоит нести с собой в обожжённую землю, когда огонь наконец иссякнет.

Можно быть тихим. Можно осознать, что ты не принадлежишь этой вечеринке. И, хочется верить, в пепле вырастет что-то более честное. Я думаю, это неизбежно — но земля сначала должна очиститься.

Так что пусть тишина случится. Не борись с ней. Не пытайся её контролировать. Потому что это единственное место, где можно наконец услышать собственное дыхание.

---------------
The Functional Melancholic