От солнца к обители

В предыдущей работе «Обитель на вершине» было высказано предположение о том, что некоторые древние представления о священной вершине могли оказать влияние на формирование понятий, связанных с пребыванием, проживанием и обитанием. Если гора воспринималась как место пребывания высшей силы, то её обозначение со временем могло перейти на более широкие представления о жилище, месте нахождения и самой обители.

Подобное развитие значений хорошо известно в истории языков. Слова, первоначально обозначавшие конкретный предмет или место, нередко со временем приобретали более широкий смысл. Поэтому представляет интерес возможность того, что некоторые древние обозначения солнца, вершины, склона или священного места впоследствии легли в основу понятий, связанных с пребыванием, проживанием и обитанием, а также с обозначением самого человека.

В работах профессора филологии К. З. Чокаева основы На, Ма и Ба связываются с древними представлениями о солнце и солнечном божестве (Чокаев, 1992: 11, 17). Независимо от степени убедительности данной гипотезы, она позволяет по-новому взглянуть на ряд слов чеченского языка, объединённых общей семантикой жилища, места пребывания и нахождения.

Показательно в этом отношении чеченское слово биен — «гнездо», «нора», «логово». По данным А. Д. Вагапова, его исходной формой могла быть основа *бен. К той же группе относятся формы бун — «шалаш», «балаган», «курятник», а также баннаш — форма множественного числа, указывающая на более древнюю основу бан (Вагапов, т. 1: 110).

Все эти слова объединяет одна общая особенность: они обозначают место пребывания живого существа. Это может быть жилище человека, гнездо птицы, нора зверя или временное укрытие. Иными словами, речь идёт о пространстве, где кто-либо находится, живёт или обитает.

На этом фоне заслуживает внимания чеченский топоним Бена. Если рассматривать основу Ба как обозначение солнца или солнечного божества, а элемент -на — как формант со значением «на», хорошо известный в чеченском языке, то форма Бена может быть осмыслена как обозначение места, связанного с возвышенностью или областью восходящего солнца.

По данным А. Д. Вагапова, формант -на представляет собой показатель дательного падежа со значениями «на», «к», «по направлению к». В современном чеченском языке он сохранился во множестве словоформ: суьйриен-на «на вечер», аьхкен-на «на лето», су-на «мне, на меня», лаьмнаш-на «на горы», «горам». По всей видимости, родственно чеч. ана «свод, небосвод, верх» (Вагапов, т. 2: 91).

Если подобная интерпретация хотя бы частично отражает древнюю языковую реальность, то первоначальный образ Бена мог быть связан не просто с местом проживания, а с местом, расположенным на возвышенности, там, где появляется солнце. Уже позднее подобное обозначение могло перейти на более широкое понятие жилища или места пребывания вообще.

По сходной модели может рассматриваться и форма Мана. Определённый интерес представляет чеченское слово йалсамани («рай»), где элемент мани, по-видимому, связан с представлением о месте или земле Бога. Заслуживает внимания и название хурритского государства Мана (Мани). Учитывая, что хурритский язык большинством исследователей рассматривается как родственный чеченскому, ингушскому и бацбийскому языкам, подобное совпадение представляет дополнительный интерес (Дьяконов, Старостин, 1986). Если основу Ма понимать как обозначение солнца или солнечного божества, а -на — как показатель местонахождения, то первоначально речь могла идти о месте, расположенном «на солнце», «на вершине» или «на возвышенности». В дальнейшем подобное обозначение могло приобрести более широкое значение места проживания или обитания.

В этой связи любопытно и название хурритской державы Митанни (Матанни). Если исходить из предлагаемой интерпретации, то данная форма может отражать ту же основу Ма, к которой присоединён нахчийский послелог тIа / тIе / тIи со значением «на», «над». В таком случае формы Матани (Митани) и Мана (Мани) могут рассматриваться как различные варианты одной и той же словообразовательной модели, тогда как сочетание Ма + тIа со временем могло фонетически слиться и превратиться в неразложимую основу мат, приобретшую значения «место», «земля», «страна», а также «язык». Представляет интерес и то, что современному чеченскому мотт («язык») соответствует более архаичная форма мат, сохранившаяся в ряде производных и позволяющая предполагать её большую древность. Если такая интерпретация верна, то и значение «язык» могло первоначально пониматься как «то, что находится наверху», поскольку язык расположен на вершине человеческого тела.

Отдельный интерес в рамках рассматриваемой модели представляет чеченское слово гIан — «сон». Следует отметить, что в современном чеченском языке форма гIана не засвидетельствована. Однако если допустить существование более древней формы с конечным гласным, позднее утраченной в ходе исторического развития языка, то слово гIан может рассматриваться как отражение первоначальной формы гIана.

В таком случае она могла состоять из основы гIа («склон», «горный склон», «бок хребта») и форманта -на, широко представленного в чеченском языке в значениях места или направления. Первоначально подобная форма могла обозначать место, расположенное на возвышенности или склоне, то есть место пребывания или обитель.

Если данная реконструкция хотя бы частично отражает древнюю языковую реальность, то и современное слово гIан («сон») может сохранять память об этих более ранних представлениях. В этом случае сон первоначально осмыслялся не просто как физиологическое состояние, а как пребывание в особом пространстве, которое в предыдущем исследовании связывалось со священной вершиной, солнечным склоном и местом присутствия высшей силы.

Подобное понимание не противоречит и мировоззрению многих древних народов. Во многих традициях сон воспринимался как особое состояние, при котором человек временно покидает земной мир и соприкасается с миром высших сил. Поэтому связь сна с представлением об иной обители или священном месте выглядит вполне естественной в рамках древней космологической модели.

Продолжая рассмотрение этой модели, определённый интерес представляет и чеченское слово гIант — «сиденье», «стул», «скамья». Независимо от существующих этимологических объяснений, в рамках предлагаемой модели нельзя исключить возможность того, что оно восходит к последовательности гIан ; гIана ; гIанатIе, где к предполагаемой более древней форме гIана присоединялся послелог тIе («на», «над»). Если подобная интерпретация хотя бы частично отражает древнюю языковую реальность, то первоначально речь могла идти не просто о месте для сидения, а о возвышенном месте пребывания, престоле или особом пространстве, расположенном на вершине горы. Не исключено, что в дальнейшем сочетание гIана + тIе могло фонетически слиться, образовав современную форму гIант. Подобное понимание хорошо согласуется с рассмотренными ранее представлениями о священной горе как месте присутствия высшей силы.

В таком случае дополнительный смысловой контекст получает и понятие Iарш (Iарша), ранее рассматривавшееся в предыдущем исследовании. Если предложенная модель хотя бы частично отражает древнюю языковую реальность, то представление о престоле высшей силы, расположенном на вершине или леднике, может восходить к тому же кругу древних представлений, который объединяет слова гIан, гIант, Наша, Туш и Башлам. Тем самым образ престола может рассматриваться как часть той же семантической модели, связывающей вершину, место пребывания и присутствие высшей силы.

Любопытно, что сходные представления обнаруживаются и в древних религиозных традициях Ближнего Востока. Так, в древнееврейском языке слово ган означает «сад», а выражение Ган Эден известно как «Сад Эдема». В арабском языке ему соответствует слово джанна — «сад», «рай». Следует отметить, что в арабском языке отсутствует звук «г», поэтому в заимствованных словах он нередко передаётся через «дж». Это хорошо видно на примере библейских имён Гог и Магог, которым в арабской традиции соответствуют формы Йаджудж и Маджудж.

Если же обратиться к предлагаемой в настоящей работе модели, то определённый интерес представляет и возможное сопоставление этих имён с чеченскими основами гIа («склон», «бок хребта») и магIа («верх», «верхняя часть»). Не исключено, что в глубокой древности форма гIагI (гIагIа) могла быть связана с представлением о горной цепи или системе горных хребтов, где удвоение основы (гIа-гIа) отражало собирательное или множественное значение. Подобный приём удвоения основы известен и в шумерском языке, где редупликация могла выполнять различные словообразовательные и грамматические функции, в том числе выражать множественность или усиление значения. В таком случае форма магIагI могла первоначально осмысляться как «верхние хребты» или «верхние горы».

Подобная интерпретация хорошо согласуется с образом народов, приходящих из-за далёких горных рубежей. На протяжении тысячелетий именно через Кавказские проходы различные кочевые племена проникали на юг, поэтому рассказы о Гоге и Магоге вполне могли восходить к представлениям о народах, приходящих «из-за хребтов».

Любопытно и то, что слово гIагIа в чеченском языке означает «кольчуга». Независимо от происхождения этого значения, обращает на себя внимание общность образа: и горные хребты, и кольчуга выполняют защитную функцию, служа своеобразной преградой перед врагом. Не исключено, что подобная смысловая связь также могла иметь древние корни.

Все приведённые выше примеры, независимо от степени их доказанности, позволяют обратить внимание на устойчивое повторение одного и того же круга представлений.

Подобная семантическая модель уже отмечалась в предыдущем исследовании при рассмотрении слов Наша, Нашха, Туш и Тушоли. Во всех этих случаях прослеживается единый круг представлений: пребывание, проживание, священное место, вершина, склон, обитель и присутствие высшей силы.

Возможно, именно поэтому многие древние слова, связанные с жилищем и местом пребывания, обнаруживают устойчивую связь с представлениями о верхе, возвышенности и солнечном пространстве. Для человека древности место жизни было не просто точкой на местности. Оно воспринималось как особый участок мира, где соединяются земля, солнце, вода, плодородие и сама возможность существования.

Дополнительный интерес в рамках этой модели представляет чеченское название Башлам — одно из древнейших и наиболее известных названий высокогорной вершины Кавказа.

А. Д. Вагапов приводит две возможные интерпретации этого названия. Согласно первой, Башлам восходит к сочетанию баша — «лёд», «ледник» и лам — «гора», то есть буквально означает «ледниковая гора». Согласно второй версии, которую сам исследователь считает более вероятной, основа баш связана со значениями «вершина», «голова», «пик», а всё название первоначально обозначало «главную гору» или «господствующую высоту» (Вагапов, т. 1: 91–92).

Примечательно, что обе интерпретации сходятся в одной точке. Независимо от того, понималась ли основа баш как «лёд» или как «вершина», речь в обоих случаях идёт о высочайшей горе, господствующей над окружающим пространством.

Если обратиться к работам К. З. Чокаева, где основы Ба, Ма и На связываются с древними представлениями о солнце и солнечном божестве, то форма Баша приобретает дополнительный смысловой контекст. В рамках данной гипотезы она может рассматриваться как обозначение вершины, связанной с солнцем, светом и высшей силой.

Тогда выстраивается единая смысловая цепочка: Ба — солнце или солнечное божество; Баша — солнечная или священная вершина; Башлам — главная гора, господствующая высота, ледниковая вершина.

Разумеется, подобная реконструкция остаётся гипотетической. Однако она позволяет обратить внимание на устойчивое повторение одной и той же смысловой модели. Независимо от происхождения отдельных слов, вновь и вновь возникают взаимосвязанные представления о солнце, вершине, склоне, месте пребывания, жилище и обители.

Если данная интерпретация хотя бы частично отражает древнюю реальность, то память о подобных представлениях могла сохраниться в языке, топонимии и традиционной культуре. В этом случае понятие обители восходит не просто к жилищу как таковому, а к гораздо более древнему образу возвышенного места, обращённого к солнцу и воспринимавшегося как наиболее благоприятное пространство для жизни человека. А название Башлам может рассматриваться как одно из наиболее ярких отражений этой древней модели мировосприятия, соединяющей вершину, солнце и место пребывания высшей силы.

Тем самым язык мог сохранить память не только о древних словах, но и о самом мировоззрении людей, для которых вершина, солнечный склон и место обитания составляли единый образ. Именно поэтому путь от солнца к обители, возможно, оказался отражён не только в мифах и религиозных представлениях, но и в самой лексике.

Список литературы

1. Вагапов А. Д. Этимологический словарь чеченского языка. Т. 1–2. — Грозный, 2019–2022.

2. Чокаев К. З. Нахские основы. — Грозный, 1992.

3. Дьяконов И. М., Старостин С. А. Хуррито-урартские и восточнокавказские языки. — М.: Наука, 1986.

4. Сулейманов А. С. Топонимия Чечни. — Нальчик, 1997.

5. Black J., Green A. Gods, Demons and Symbols of Ancient Mesopotamia: An Illustrated Dictionary. — London: British Museum Press, 1992.

6. The Electronic Pennsylvania Sumerian Dictionary (ePSD2). University of Pennsylvania. URL: https://oracc.museum.upenn.edu/epsd2

7. Open Richly Annotated Cuneiform Corpus (ORACC). University of Pennsylvania. URL: http://oracc.museum.upenn.edu

Bers Erk Neberu

Фото: Tamara Taisumova