Россия снова беременна Лжедмитрием

Глава I. Почему история Лжедмитрия снова стала актуальной


История умеет шутить весьма странным образом. Иногда события четырёхсотлетней давности внезапно начинают казаться гораздо более современными, чем вчерашние новости. Недавно исполнилось три года походу ЧВК «Вагнер» на Москву. Событие длилось всего несколько часов, но оставило после себя странное ощущение исторического дежавю. Многие наблюдатели тогда обратили внимание на удивительную реакцию общества. Колонны мятежников проходили через российские города практически без сопротивления. Кто-то приветствовал их. Кто-то снимал происходящее на телефон. Кто-то просто наблюдал. Но массового неприятия не возникло.

Политический публицист Анатолий Несмиян заметил по этому поводу важную вещь: «Население чуть ли не с цветами встречало колонны "Вагнера", не особенно протестуя против целей и задач "марша". Скорее наоборот. Уже три года назад люди разделили понятия страны и государства, не совмещая их». Именно тогда многие впервые задумались над вопросом, который прежде казался исключительно историческим. Почему люди оказываются готовы поддержать человека, бросившего вызов существующей власти, даже если его происхождение, намерения и шансы на успех до конца не ясны? Четыреста лет назад именно этот вопрос сделал возможным появление Лжедмитрия. Поэтому сегодня нас интересует не только то, кем был самозванец. Гораздо важнее понять, почему вся Россия оказалась готова признать его царём.

Именно здесь возникает неожиданная историческая параллель. Люди реагировали не столько на самого Пригожина, сколько на определённый политический образ. На человека, который бросает вызов существующей власти и при этом утверждает, что действует не против страны, а ради неё. Почти такую же роль в начале XVII века сыграл Лжедмитрий. Главная загадка Смутного времени состоит вовсе не в том, кем был Лжедмитрий. Главная загадка заключается в другом вопросе: почему Россия оказалась готова признать его законным государем? Почему мать признала его сыном? Почему бояре переходили на его сторону? Почему города открывали перед ним ворота? Почему человек сомнительного происхождения оказался убедительнее законной власти?

Несколько лет я пытался разобраться в этой загадке как историк-любитель. Меня интересовали вопросы, которые историки обсуждают уже несколько столетий. Кем был Лжедмитрий? Что произошло в Угличе? Был ли он талантливым авантюристом, удачливым самозванцем или человеком, сумевшим воспользоваться благоприятными обстоятельствами? Но постепенно я пришёл к неожиданному выводу. Возможно, мы вообще задаём неправильный вопрос.

Лжедмитрий появляется не тогда, когда рождается талантливый авантюрист. Лжедмитрий появляется тогда, когда страна начинает ждать человека, который сможет объявить существующую власть утратившей законность, а себя — носителем новой легитимности. Когда значительная часть общества перестаёт воспринимать существующий порядок как единственно возможный. Когда возникает ожидание человека извне системы, способного восстановить справедливость. Тогда появляется Лжедмитрий. И совершенно не важно, как его зовут. Отрепьев. Пугачёв. Или как-то иначе.

Возможно, Евгений Пригожин оказался первым человеком новой эпохи, который прикоснулся к этой исторической роли. Но, похоже, он не успел или не сумел её понять. Потому что Лжедмитрий — это не имя и не биография. Это особая историческая функция. Она возникает всякий раз, когда старая государственная легитимность начинает разрушаться, а новая ещё не успела сложиться.

Именно поэтому вопрос, который мы будем обсуждать дальше, касается не только событий четырёхсотлетней давности. Он касается и сегодняшнего дня. Если Россия снова беременна Лжедмитрием, то кто родится на этот раз?


Глава II. Две версии и один тупик


Чтобы понять, почему Россия вновь может оказаться «беременна Лжедмитрием», сначала необходимо ответить на старый вопрос. Кем был первый Лжедмитрий?

Историки спорят об этом уже более четырёхсот лет. Написаны сотни исследований, выдвинуты десятки гипотез. Но, если отбросить детали, все они сводятся к двум главным версиям. Первая утверждает, что Лжедмитрий был настоящим царевичем Дмитрием, чудом спасшимся после событий в Угличе. Вторая считает его талантливым самозванцем, подготовленным влиятельными политическими силами для борьбы за власть.

На первый взгляд обе версии выглядят вполне убедительно. Однако при внимательном рассмотрении каждая из них заводит исследователя в тупик. Предположим, что Дмитрий действительно спасся. Тогда возникает простой вопрос. Почему он не появился в 1598 году после смерти царя Фёдора? Именно тогда пресеклась московская ветвь Рюриковичей. Именно тогда настоящий сын Ивана Грозного обладал наибольшими шансами предъявить свои права на престол. Даже если происхождение Дмитрия вызывало споры, в глазах народа он всё равно оставался царским сыном. История самого Лжедмитрия показывает, насколько велик был запрос общества на возвращение законного наследника. Но настоящий Дмитрий так и не появился.

Можно предположить, что его решили скрывать до совершеннолетия. Однако и это объяснение выглядит не слишком убедительно. Московское государство знало малолетних государей. Более того, родственники Дмитрия могли бы управлять страной от его имени. Следовательно, версия о чудесном спасении оставляет без ответа главный вопрос: почему законный наследник добровольно отказался от момента, когда его шансы на успех были максимальными?

Не меньше трудностей вызывает и противоположная гипотеза. Предположим, что Лжедмитрий был специально подготовленным проектом влиятельных боярских кругов. Чаще всего в этой связи называют Романовых. Безусловно, у многих представителей знати существовали причины ненавидеть Бориса Годунова. Более того, устранение настоящего Дмитрия действительно могло быть выгодно претендентам на престол. Но тогда возникает другой вопрос. Зачем этим людям понадобилось сажать на трон чужого человека?

Если Романовы сами претендовали на власть, то успех самозванца никак не приближал их собственное воцарение. Напротив, создавал нового законного государя, которому пришлось бы подчиняться. Поэтому версия о «боярском проекте» объясняет устранение царевича, но плохо объясняет появление самого Лжедмитрия. Таким образом, обе главные версии сталкиваются с серьёзными трудностями. Однако важно понимать другое. Несмотря на все различия, они пытаются объяснить одно и то же явление. Не происхождение Лжедмитрия. А его успех.

Если перед нами настоящий Дмитрий — становится понятным, почему ему поверили. Если перед нами проект влиятельных бояр — тоже появляется объяснение, почему он сумел прийти к власти. Но чем внимательнее смотришь на события Смутного времени, тем сильнее возникает ощущение, что обе версии объясняют лишь часть происходившего. Лжедмитрия поддержали не только отдельные бояре. Ему поверили дворяне, казаки, служилые люди, жители городов и значительная часть простого народа. После гибели первого Лжедмитрия почти сразу появляется второй. Потом возникают новые претенденты. Создаётся впечатление, что Россия начала XVII века испытывала потребность не просто в новом царе, а именно в возвращении Дмитрия.

Именно здесь обе традиционные версии неожиданно сходятся в одном общем тупике. Они спорят о личности Лжедмитрия, но почти не отвечают на главный вопрос. Почему страна оказалась готова его признать? А между тем именно этот вопрос представляется главным. Возможно, мы вообще начинаем расследование не с того конца. Возможно, искать нужно не ответ на вопрос, кем был Лжедмитрий. Возможно, сначала следует понять, что в действительности произошло в Угличе. Потому что именно там, по-видимому, начинается вся история, последствия которой Россия ощущала ещё многие десятилетия спустя.


Глава III. Первая загадка: почему мать Дмитрия сомневалась в его смерти?


Если начинать расследование заново, то логичнее всего начать с человека, который должен был знать правду лучше всех. С матери царевича Дмитрия — Марии Нагой. Именно её признание Лжедмитрия своим сыном стало одним из главных доводов сторонников версии о чудесном спасении наследника Ивана Грозного.

Разумеется, историки давно предложили этому простое объяснение. Мария Нагая якобы действовала исключительно из политических соображений. После многих лет ссылки и монастырского заключения появление нового царя открывало перед ней возможность вернуть утраченное положение и вновь занять достойное место при дворе.

На первый взгляд такое объяснение выглядит вполне убедительно. Но существует одна проблема. После гибели Лжедмитрия Мария столь же публично отказалась от своих слов и объявила его самозванцем. Обычно именно это заявление принимают за правду. Но почему? Во время признания она находилась при дворе человека, называвшего себя её сыном. Во время отречения — уже при власти его противников. В обоих случаях на неё оказывалось огромное политическое давление. Поэтому признание нельзя автоматически считать более ложным, чем последующее отречение. Но столь, же неверно считать отречение более достоверным, чем признание.

Получается любопытная ситуация. Историки пытаются определить, когда Мария говорила правду. Но, возможно, гораздо важнее понять другое. А была ли она сама абсолютно уверена в судьбе своего сына? Здесь внимание привлекает один малоизвестный эпизод. В 1604 году, когда по стране уже начали распространяться слухи о появлении чудом спасшегося царевича, Борис Годунов вызвал Марию Нагую в Москву. По свидетельству ряда современников, позднее приведённому Николаем Костомаровым со ссылкой на Исаака Массу, Борис прямо спросил её, жив Дмитрий или нет. Ответ оказался неожиданным. Мария не сказала ни «жив», ни «погиб». Она ответила: «Я не знаю».

А затем добавила ещё более странную фразу: «Мне говорили, что моего сына тайно увезли из Русской земли без моего ведома». Можно спорить о достоверности именно этого рассказа. Но если подобные слова действительно были произнесены, возникает чрезвычайно важный вопрос. Почему мать вообще допускает подобную возможность? Если она своими глазами без всяких сомнений опознала тело собственного сына, подобные слова почти невозможно объяснить. Следовательно, сомнения могли возникнуть лишь в одном случае. Если само опознание по какой-то причине не давало полной уверенности.

Мы не знаем, что именно увидела Мария Нагая после трагедии в Угличе. Но мы знаем результат. Спустя много лет она не могла с полной уверенностью сказать, что погиб именно её сын. Именно это обстоятельство представляется куда более важным, чем все последующие политические объяснения её поведения. Потому что если мать не была абсолютно уверена в смерти Дмитрия, то становится гораздо понятнее и другое.

Почему спустя годы она оказалась готова хотя бы допустить возможность его возвращения. Таким образом, наше расследование приводит к первой рабочей гипотезе. Мария Нагая могла сомневаться в смерти сына не потому, что участвовала в каком-то заговоре, а потому, что обстоятельства опознания тела не позволяли ей быть абсолютно уверенной в увиденном.

Пока это лишь гипотеза. Но если она верна, то возникает следующий вопрос. Что должно было произойти с телом царевича, чтобы даже родная мать спустя годы не могла быть полностью уверена в его смерти?


Глава IV. Вторая загадка: мог ли царевич убить себя сам?


В предыдущей главе мы пришли к рабочей гипотезе, что Мария Нагая могла сомневаться в смерти сына потому, что тело, предъявленное ей после трагедии, не позволяло провести абсолютно надёжное опознание. Но тогда возникает следующий вопрос. Каким образом тело царевича могло оказаться в таком состоянии?

Ответить на него невозможно, не обратившись к официальной версии событий. Согласно материалам следствия, свидетели единодушно утверждали, что в руках у царевича находилась так называемая «свая» — острый четырёхгранный гвоздь. Во время эпилептического припадка Дмитрий якобы смертельно ранил себя этим предметом. Именно эта версия легла в основу выводов царской комиссии и на протяжении нескольких столетий считалась общепринятым объяснением трагедии.

Однако сегодня она вызывает серьёзные сомнения. Современная медицина достаточно хорошо изучила эпилептические приступы. Во время припадка человек теряет контроль над своими движениями, ладони раскрываются, и удержать оружие становится невозможным. Именно поэтому многие специалисты считают крайне маловероятным, что ребёнок мог случайно нанести себе столь специфическое смертельное ранение предметом, который держал в руке.

Разумеется, мы не можем механически переносить медицинские знания XXI века на события XVI столетия. Тем не менее, версия случайного самоубийства восьмилетнего ребёнка во время эпилептического припадка выглядит весьма сомнительной. И всё же свидетели оказались удивительно единодушны.

На первый взгляд это кажется странным. Но следует помнить, что свидетели тоже люди. У них есть страх, есть собственные интересы и есть причины скрывать неудобную правду. Более того, большинство допрошенных людей принадлежало к ближайшему окружению Марии Нагой. Именно эти люди отвечали за безопасность царевича. Если реальные обстоятельства его гибели были гораздо опаснее официальной версии, то у них существовали серьёзные основания представить случившееся как несчастный случай.

Однако для нашего расследования сейчас важно другое обстоятельство. Даже если допустить, что официальная версия ошибочна и царевич действительно был убит, она всё равно не отвечает на вопрос, поставленный в предыдущей главе. Если принять нашу рабочую гипотезу, что тело не позволяло провести абсолютно надёжное опознание, то каким образом оно могло оказаться настолько повреждённым?

Версия о случайном самоубийстве этого объяснить не может. Но и обычное убийство — тоже. Чтобы настолько обезобразить тело ребёнка, требовалось время. Причём не минуты, а значительно больше. Между тем рядом находились мамки, няньки, слуги, охрана, люди из ближайшего окружения Марии Нагой. Всё происходило на территории, где за царевичем постоянно наблюдали. Совершить подобные действия незаметно прямо на месте происшествия было бы чрезвычайно трудно.

Именно здесь наша реконструкция делает следующий логический шаг. Если тело действительно оказалось обезображенным настолько, что даже мать спустя годы не была полностью уверена в его опознании, то наиболее вероятно, что убийство произошло вовсе не там, где его впоследствии описало следствие. Прежде чем убить царевича, преступники должны были получить возможность вывести его из-под наблюдения. Иными словами, Дмитрий, вероятнее всего, был сначала похищен. Лишь после этого у преступников появлялось время, необходимое для дальнейших действий.

Разумеется, это пока лишь рабочая гипотеза. Но она обладает одним важным достоинством. Она впервые позволяет связать воедино сразу несколько странностей угличского дела. Неуверенность Марии Нагой в смерти сына. Сомнительность версии о самоубийстве. И невозможность объяснить предполагаемое состояние тела в рамках официальной версии событий. Более того, эта гипотеза принципиально меняет характер всей истории.

Перед нами уже не несчастный случай. И даже не обычное политическое убийство. Перед нами оказывается заранее подготовленная операция, требовавшая планирования, согласованных действий и точного расчёта. А если это действительно так, то возникает следующий вопрос. Что принципиально меняет гипотеза о похищении царевича для понимания всей трагедии, произошедшей в Угличе?


Глава V. Третья загадка: почему свидетели говорили одно и то же?


В предыдущей главе мы пришли к рабочей гипотезе, что царевич Дмитрий мог быть сначала похищен, а уже затем убит. Если принять это предположение хотя бы как возможное, то сразу возникает новый вопрос. Как должны были вести себя люди, отвечавшие за безопасность наследника престола? Ответ кажется очевидным. Именно здесь официальная версия событий впервые начинает противоречить обычной человеческой логике.

Представим положение нянек, мамок, кормилиц, слуг и стрельцов, составлявших ближайшее окружение Марии Нагой. Именно они отвечали за жизнь царевича. Именно им доверили его безопасность. И вдруг ребёнок исчезает. А ведь именно в этот критический момент в Углич прибыла царская комиссия из Москвы. Формально она должна была проверить условия содержания царевича, работу местной администрации и состояние охраны. Так что для окружения Марии Нагой произошедшее означало не просто несчастье. Это означало катастрофу. В Московском государстве XVI века потеря единокровного сына Ивана Грозного была не служебной ошибкой. Она могла стоить жизни.

Поэтому первой естественной реакцией должно было стать вовсе не сообщение о случившемся. Напротив. Попытка выиграть время. Попытка найти ребёнка собственными силами. Возможно, он убежал. Возможно, где-то спрятался. Возможно, его ещё удастся вернуть прежде, чем о случившемся узнают в Москве. Любой из этих вариантов выглядел предпочтительнее признания того, что наследник престола бесследно исчез. Но затем произошло самое страшное. Царевич был найден мёртвым. Если наша реконструкция верна, то теперь окружение Марии Нагой оказалось перед невозможным выбором.

Можно было рассказать правду. Признать, что наследник престола исчез прямо у них из-под носа. Что его похитили. Что охрана, слуги и воспитатели допустили катастрофу. Но подобное признание почти наверняка означало для них следствие, пытки и казнь. Оставался другой путь. Объяснить смерть так, чтобы исчезновения как будто вовсе не было. Именно здесь неожиданно становится понятным поразительное единодушие свидетелей. Историки обычно считают совпадение их показаний доказательством достоверности официальной версии. Но возможно, всё было наоборот.

Они говорили одинаково вовсе не потому, что одинаково видели происходившее. Они говорили одинаково потому, что правда была для них смертельно опасна. Версия о припадке решала сразу несколько проблем. Она объясняла смерть случайностью. Она снимала вопрос об исчезновении царевича. Она избавляла окружение Марии Нагой от обвинения в том, что наследника престола потеряли ещё при жизни. Именно поэтому столь удивительное единодушие свидетелей перестаёт выглядеть загадкой. Напротив. Оно становится вполне естественным.

Но тогда меняется и наше отношение к самому угличскому следствию. До сих пор мы рассматривали его как расследование обстоятельств смерти царевича. Теперь возникает совсем иная картина. Следственная комиссия вполне могла действовать добросовестно. Следователи могли искренне стремиться установить истину. Они могли тщательно допрашивать свидетелей. Но если исходные показания уже были ложными, всё дальнейшее расследование неизбежно приходило к ложным выводам.

Следовательно, проблема заключалась не в работе комиссии. Проблема заключалась в том, что к её приезду настоящая картина преступления уже исчезла. В этом случае знаменитое угличское дело перестаёт быть расследованием убийства царевича. Оно становится расследованием легенды, созданной сразу после трагедии людьми, спасавшими собственные жизни. И если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то возникает следующий вопрос.

Что принципиально меняет предположение, что царская комиссия расследовала не само преступление, а уже искусно созданную легенду о нём?


Глава VI. Архитектор угличской трагедии


На первый взгляд может показаться, что наша реконструкция заводит расследование в тупик. Если свидетели лгали. Если история о самоубийстве царевича была придумана уже после его смерти. Если следствие опиралось на ложные показания. То получается, что никаких достоверных сведений о произошедшем преступлении в Угличе у нас вообще не осталось. Казалось бы, дальше начинается полный тупик. Если всё вокруг ложь то, как искать правду? Но в действительности ситуация прямо противоположная. Когда опытный сыщик сталкивается с преступлением, в котором отсутствуют следы, свидетели говорят не то, что видели, а улики указывают в ложном направлении, он получает очень важную информацию. Он начинает понимать уровень преступника. На самом деле гипотеза о фальсификации угличского дела приводит нас к ряду интересных предположений.

Она не доказывает, что следственная комиссия сознательно скрывала правду. Напротив. Мы не имеем серьёзных оснований, считать членов комиссии участниками заговора. В её состав входили люди с безупречной по тем временам репутацией: князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Клешнин, дьяк Вылузкин и митрополит Геласий. Были допрошены около ста пятидесяти человек. Материалы расследования тщательно фиксировались и затем рассматривались не только царём, но и Освящённым собором во главе с патриархом Иовом. Даже если допустить политическую заинтересованность отдельных лиц, трудно представить, чтобы комиссия сознательно проигнорировала прямые доказательства убийства царевича, если бы такие доказательства существовали.

Царская комиссия приехала в Углич именно для того, чтобы установить истину. Проблема заключалась не в следователях. Проблема заключалась в том, что к моменту начала расследования сама картина преступления уже была разрушена. И здесь мы сталкиваемся с ещё одной поразительной особенностью угличской трагедии. Практически сразу после смерти Дмитрия в городе вспыхнул мятеж. Угличане мгновенно назначили виновных. Ими стали люди, прибывшие из Москвы. Многие из них были убиты без суда и следствия. Фактически первые жертвы народного гнева появились раньше, чем началось полноценное расследование.

Город погрузился в хаос. Предполагаемые подозреваемые были уничтожены толпой. Следы преступления оказались затоптаны. А следственная комиссия приехала уже на место катастрофы, где почти невозможно было отделить факты от слухов и паники. Именно поэтому гипотеза о ложности показаний приводит нас не к выводу о бесполезности следствия, а к совершенно иному заключению. Она заставляет предположить, что убийство царевича было организовано с исключительным профессионализмом. Настолько высоким организаторским мастерством, что ни окружение Марии Нагой, ни московские власти так и не смогли понять, что произошло на самом деле.

Если в этих обстоятельствах в Углич действительно действовал человек или группа людей, причастных к исчезновению царевича, то возникший хаос создавал для них идеальные условия. С точки зрения профессионального убийцы трудно придумать более удачное развитие событий. Следствие с самого начала получает ложные показания. Потенциальные свидетели погибают. Настоящих преступников никто не ищет. Итог поражает своей эффективностью. Нет подозреваемых. Нет доказательств. Нет расследования. Есть только версия о несчастном случае и множество вопросов, на которые так и не было дано ответа. Конечно, всё это может быть результатом случайного стечения обстоятельств. Но уж слишком чистая работа для случайного преступления.

Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то убийца добился почти невозможного успеха. Он не просто устранил царевича. Он создал такую ситуацию, при которой его противники собственными руками уничтожили следы преступления, перебили возможных свидетелей, запутали расследование и построили легенду, которая пережила столетия. На первый взгляд это кажется невероятным. Однако именно к такому выводу нас подводит вся предыдущая цепочка рассуждений.

Если посмотреть на предполагаемые события глазами человека, знакомого с практикой заговоров и тайных операций XVI века, картина выглядит уже не столь невероятной. Наоборот, возникает ощущение, что подобная операция вовсе не требовала каких-то исключительных ресурсов. Для её успеха было необходимо лишь хорошее знание местных условий, психологии участников событий и особенностей тогдашнего общества. Прежде всего, нужно было понимать, как поведёт себя окружение царевича после его исчезновения. А предсказать это было несложно.

Не менее предсказуемой была и реакция горожан. Достаточно было вовремя указать виновных. Достаточно было направить народный гнев в нужную сторону. Достаточно было, чтобы кто-то первым закричал, что царевича убили царские люди. Достаточно было ударить в набатный колокол. После этого события могли развиваться уже почти автоматически. В обществе XVI века слухи распространялись стремительно. Толпа легко переходила от страха к ярости. А ненависть к представителям центральной власти существовала во многих русских городах и без того. В таких условиях бунт становился следствием заранее рассчитанной провокации.

Но если невозможность следствия установить подлинные факты заставляет предположить существование у угличской трагедии своего архитектора, то возникает новый вопрос. Что принципиально меняет эта гипотеза?


Глава VII. Кто мог быть архитектором угличской трагедии?


Если принять выводы предыдущей главы хотя бы как рабочую гипотезу, то перед нами возникает новый вопрос. Кто мог стоять за столь необычной операцией? Кто мог организовать похищение царевича, скрыть подлинные обстоятельства его гибели, направить подозрения в ложную сторону и добиться того, что ни окружение Марии Нагой, ни царская комиссия так и не смогли восстановить реальную картину произошедшего?

На первый взгляд ответить на этот вопрос невозможно. Круг подозреваемых видных политических деятелей, способных подготовить и провести такую мощную операцию, слишком широк. Крупные боярские роды имели собственные вооружённые отряды. Опытных воинов было множество. За плечами многих лежали Ливонская война, опричнина, бесконечные дворцовые интриги и приграничные конфликты. Людей, умеющих убивать, в стране хватало.

Но в нашем случае требовался не просто убийца. И даже не просто руководитель заговора. Требовался человек, способный заранее просчитать всю цепочку будущих событий. Исчезновение царевича. Поведение его окружения. Реакцию матери. Реакцию толпы. Появление царской комиссии. Возникновение бунта. Ложные показания свидетелей. Итоговую невозможность установить истину. То есть это должен быть не просто наёмный убийца, а человек с выдающимися организаторскими способностями.

Если операция действительно проходила так, как мы предположили, её организатор должен был обладать сразу несколькими особенностями. Во-первых, он должен был хорошо знать Углич. Слишком многое в предполагаемом развитии событий завязано на особенностях самого города, привычках местных жителей и психологии окружения царевича. Во-вторых, он должен был прекрасно понимать, как поведут себя люди Марии Нагой после исчезновения Дмитрия. Ошибиться здесь было нельзя. Вся операция строилась на том, что няньки, слуги и охрана будут скрывать свою вину и цепляться за любую спасительную версию. Иными словами, организатор должен был сам быть человеком из Углича и иметь там очень надёжных помощников. Но и это ещё не всё.

Есть ещё одна сторона вопроса, о которой современные исследователи говорят редко. В XVI веке убийство ребёнка воспринималось не просто как преступление. Это был тяжкий грех. Убийство царевича воспринималось как преступление совершенно особого рода. Это был удар не только по человеку, но и по самому принципу священной царской власти. Для того чтобы решиться на подобное, одной политической выгоды могло оказаться недостаточно. Нужна была ещё и очень сильная личная мотивация. Очень сильная ненависть. Причём не столько к самому Дмитрию, который был ребёнком, сколько к его происхождению. К его роду. Так как он был последним его представителем.

Поэтому постепенно круг подозреваемых лиц начинает не расширяться, а наоборот сужаться. Перед нами должен быть человек, который одновременно обладал опытом, связями, организаторским талантом, хорошим знанием Углича и весьма серьёзными причинами ненавидеть царский дом. Именно поэтому дальнейший поиск следует начинать не с вопроса о том, кто мог убить царевича. Таких людей было много. Гораздо важнее понять другое. Кто мог настолько сильно ненавидеть род Ивана Грозного, чтобы пойти на преступление, которое даже по меркам XVI века выглядело чудовищным.

Но если предположение о существование у угличской трагедии своего архитектора, приводит нас к тому, что мы сформулировали гипотезу о том, каким качествам должен он соответствовать. То есть быть связанным с Угличем. Знать род Нагих и царящие в их семействе порядки. И при этом иметь основания лично ненавидеть род царевича Дмитрия. И быть выдающимся организатором. Что принципиально меняет эта гипотеза? Что она нам дает для понимания трагедии в Угличе?


Глава VIII. След Отрепьевых


Казалось бы, новая гипотеза снова заводит нас в тупик. Мы сформулировали портрет предполагаемого организатора угличской трагедии. Это должен быть человек, связанный с Угличем, хорошо знающий окружение Марии Нагой, обладающий выдающимися организаторскими способностями и имеющий серьёзные причины ненавидеть род Ивана Грозного. Но как через четыреста лет найти человека, удовлетворяющего всем этим условиям? На первый взгляд это невозможно.

И действительно, если рассматривать трагедию в Угличе саму по себе, без связи с последующими событиями Смутного времени, то подобный поиск обречён на неудачу. История сохранила слишком мало сведений о людях той эпохи. Однако ситуация меняется, если посмотреть не только на убийство царевича, но и на то, что произошло после него. Ведь спустя несколько лет на историческую сцену неожиданно выходит человек, объявивший себя чудом спасшимся Дмитрием. Именно здесь в нашем расследовании впервые появляется семья Отрепьевых.

Как известно, согласно материалам розыска, проведённого по приказу Бориса Годунова, отец будущего самозванца — Богдан Отрепьев — был связан с владениями Романовых. Источники сообщают, что он арендовал землю у Никиты Романовича Захарьина, деда будущего царя Михаила Романова. Сам Григорий некоторое время жил в имении Романовых и служил у них. На этом основании многие историки впоследствии увидели в истории Лжедмитрия след боярского заговора.

Однако существует обстоятельство, которое обычно остаётся в тени. Во времена Ивана Грозного источники упоминают сразу двух Богданов Отрепьевых. Один из них — Борислав-Богдан — связан с Угличем. Другой — Богдан-Тихон — фигурирует в документах как житель Галича. Причём в различных источниках именно они по-разному называются отцом будущего самозванца. Галичский Богдан появляется в летописях и официальных документах. Угличский Богдан фигурирует в родословных Отрепьевых. На первый взгляд это лишь любопытная генеалогическая путаница. Но если присмотреться внимательнее, возникает интересная возможность. А что если семья Отрепьевых действительно происходила из Углича или была тесно связана с ним?

Тогда перед нами неожиданно появляется человек, удовлетворяющий одному из важнейших условий нашей реконструкции. Человек из Углича. Человек, который мог прекрасно знать местные порядки. Человек, который мог быть знаком с окружением Нагих. Более того, если семья действительно жила поблизости от двора царевича, то нет ничего невероятного в том, что дети могли знать друг друга. Углич конца XVI века был совсем не огромным городом. Григорий и Дмитрий были почти ровесниками. Они вполне могли встречаться, видеть друг друга и даже играть вместе. Разумеется, всё это пока лишь предположения. Но они объясняют одну очень важную деталь.

Откуда будущий Лжедмитрий мог столь, хорошо знать подробности жизни царевича. Откуда могли появиться сведения, позволившие спустя годы убедительно рассказывать о жизни в Угличе. Именно поэтому фигура Богдана Отрепьева начинает выглядеть всё более любопытно. Пока ещё не как ответ. Пока лишь как след. Но след этот ведёт нас в очень неожиданном направлении. Потому что связь с Угличем — лишь первое совпадение. Есть и другие обстоятельства, которые делают историю семьи Отрепьевых куда более загадочной, чем принято считать.

И вот здесь возникает гипотеза, которая на первый взгляд выглядит шокирующей. А что если связь Григория Отрепьева с трагедией в Угличе была гораздо более тесной, чем считают историки? Что если он был не только человеком, который позже воспользовался легендой о спасшемся царевиче? Что если его семья каким-то образом оказалась, связана с самими событиями 1591 года? Пока это лишь предположение. Но именно оно впервые позволяет связать воедино три загадки Смутного времени: смерть Дмитрия, осведомлённость Лжедмитрия о жизни царевича, и поразительную готовность Марии Нагой признать в самозванце своего сына.

Но мог ли Богдан Отрепьев оказаться тем самым человеком, который организовал убийство царевича? Ответить на этот вопрос крайне сложно. Проблема заключается в том, что об отце Григория Отрепьева история сохранила удивительно мало сведений. Фактически мы почти ничего не знаем о его жизни. Как пишут историки, отец Григория погиб сравнительно рано. По распространённой версии, он был убит в Немецкой слободе во время пьяной драки неким «литвином». После его смерти воспитанием будущего самозванца занималась мать. Любопытно, что точную дату гибели Богдана Отрепьева установить крайне трудно. Во всяком случае, мне не удалось найти надёжных сведений о времени его смерти. А это оставляет определённое пространство для размышлений. Если Богдан погиб незадолго до событий Смутного времени или вскоре после гибели царевича Дмитрия, то его исчезновение выглядит довольно загадочно. Разумеется, это ещё ничего не доказывает.

Но отсутствие сведений само по себе порождает вопросы. Тем более что Богдан явно прожил достаточно долго для того, чтобы иметь не одного, а как минимум двух сыновей. Следовательно, умер он далеко не в юности. Однако даже если допустить такую возможность, возникает другая проблема. Мы совершенно не знаем, каким человеком был Богдан Отрепьев. Был ли он воином? Служилым человеком? Авантюристом? Талантливым организатором? Источники молчат. О его способностях судить практически невозможно. Но есть одно обстоятельство, которое выглядит весьма любопытно. И связано оно с происхождением самого рода Отрепьевых.

Мало кто задумывается над тем, что «Отрепьев» — это не древняя родовая фамилия в привычном понимании. Важная деталь, на которую почему-то никто не обращает особого внимания. Собственно Отрепьевы не родовая фамилия, а презренное прозвище. Основатель рода -  Владислав с Нилка Кащ-Неледзеевский, «муж знатен Короны Польския». Прадед  Григория Отрепьева Давид Борисович от Иоанна III «по прилучаю» (случайно), получил прозвание Отрепьев (1497-1507). Уж не знаю, чем не угодил Иоанну III он, но факт в том, что потомкам его было предписано носить позорную фамилию Отрепьев. Так что возможно ненавидеть царскую фамилию у Отрепьевых были серьезные основания. А это вновь возвращает нас к вопросу о мотивах.

Для организации убийства царевича недостаточно было иметь лишь возможность. Недостаточно было иметь связи. Недостаточно было обладать опытом. Нужен был ещё и серьёзный внутренний мотив. Причина, ради которой человек готов был переступить не только через закон, но и через представления своей эпохи о грехе и справедливости. Именно поэтому фигура Богдана Отрепьева выглядит интересной не потому, что против него существуют какие-то доказательства. Их как раз нет. Она интересна потому, что вокруг неё удивительно много неизвестного. А в истории Смутного времени неизвестное нередко оказывается важнее того, что считается давно установленным фактом.

Но мы сформулировали гипотезу о том, каким качествам должен соответствовать возможный организатор убийства царевича. То есть быть связанным с Угличем. Знать род Нагих и царящие в их семействе порядки. И при этом иметь основания лично ненавидеть род царевича Дмитрия. И быть выдающимся организатором. То у нас возникает предположение, что таким человеком может быть отец Лжедмитрия Богдан Отрепьев. Если Богдан Отрепьев действительно связан с Угличем, что это меняет?


Глава IX. Тайна признания Марии Нагой


Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, Если Богдан Отрепьев действительно связан с Угличем, то мы подходим к одной из самых загадочных страниц Смутного времени. На первый взгляд всё выглядит просто. Обычный самозванец, выдающий себя за человека, которым никогда не был, должен вести себя крайне осторожно. Любая ошибка, любой неосторожный разговор может его погубить. Особенно он должен избегать людей, близко знавших настоящего царевича Дмитрия. Он обязан уклоняться от разговоров о детстве, уходить от подробностей и всячески препятствовать встречам с теми, кто мог его разоблачить.

Однако Лжедмитрий ведёт себя прямо противоположным образом. Он не прячется и не ограничивает круг свидетелей. Наоборот — он сам идёт на встречи с людьми, служившими при угличском дворе. Он не боится разговоров о прошлом. И самое поразительное — он встречается с Марией Нагой, своей «матерью».

Это была самая опасная встреча в его жизни. Мария знала сына лучше всех. Она могла задать вопросы, ответы на которые знал только близкий человек. Могла вспомнить сотни мелочей семейной жизни, привычек, характеров, событий, которые невозможно выучить по чужим рассказам. И, тем не менее, Лжедмитрий идёт на эту встречу и выходит из неё победителем.

Конечно, можно списать всё на политический расчёт и предположить, что Мария Нагая сознательно поддержала самозванца. Но даже в этом случае остаётся главный вопрос: откуда у него была такая железная уверенность в себе? Почему он почти не боялся разоблачения?

Обычно историки отвечают: он тщательно подготовился, собрал сведения, выучил детали. Однако чем глубже мы погружаемся в тему, тем менее убедительным выглядит это объяснение. Речь идёт не о датах и именах, а о повседневной жизни угличского двора, о характере маленького Дмитрия, о привычках семьи Нагих, о множестве интимных подробностей, которые почти не фиксируются в документах. Такие знания крайне трудно получить со стороны спустя много лет.

И здесь наша предыдущая гипотеза приобретает особое значение. Если семья Отрепьевых действительно имела отношение к Угличу, если Григорий ещё до польских событий знал людей из окружения царевича, а часть информации получил от отца, — многие странности поведения Лжедмитрия перестают быть загадочными. Он шёл на встречу с Марией Нагой не как безрассудный авантюрист, а как человек, уверенный, что обладает достаточным количеством подлинных знаний.

Существует и ещё более смелое предположение: а что, если его осведомлённость была не только «со слов»? Что, если Григорий Отрепьев сам в той или иной степени знал Дмитрия и обстоятельства его жизни в Угличе?

В таком случае многое в истории выглядит иначе. Следствие Бориса Годунова зафиксировало, что ещё задолго до появления в Польше Григорий проявлял повышенный интерес к угличской трагедии: расспрашивал монахов, собирал сведения, говорил о «больших замыслах». Когда же он начал рассказывать свою версию чудесного спасения, в ней обнаружились детали, расходившиеся с официальным угличским делом. Обычно это трактуют как доказательство обмана. Но возможно и другое объяснение: ошибался не самозванец, а официальная версия событий.

Если семья Отрепьевых действительно была связана с Угличем, а Богдан Отрепьев мог иметь какое-то отношение к событиям 1591 года, то Григорий обладал источником информации, недоступным другим. Он знал то, чего не могло быть в официальных бумагах.

И тогда признание Марии Нагой перестаёт выглядеть чисто политическим актом. Оно превращается в реакцию матери, которая столкнулась с человеком, знавшим слишком много правильных, глубоко личных подробностей — таких, которые невозможно выучить понаслышке. Но что это меняет?


Глава X. Убийство как подготовка к самозванству


Если признать хотя бы возможность того, что Мария Нагая искренне увидела в Лжедмитрии своего сына, то вся логика расследования начинает меняться. До сих пор мы рассматривали убийство царевича как отдельное преступление. Как акт мести. Как результат заговора. Как борьбу за власть. Но теперь возникает совершенно иной взгляд на происходящее. Что если убийство Дмитрия и появление Лжедмитрия — это не два разных события, разделённых годами, а части одного большого замысла? Тогда смерть царевича оказывается не финалом истории, а её началом.

В этом случае становится понятным то, что раньше выглядело странным. Почему будущий самозванец ещё задолго до своего появления в Польше проявлял столь необычный интерес к угличской трагедии. Почему расспрашивал людей о Дмитрии. Почему собирал сведения о его жизни. Почему изучал обстоятельства его гибели. Обычно это объясняют просто любопытством. Но любопытство редко бывает настолько целенаправленным. Если человек собирает информацию о погибшем наследнике престола на протяжении многих лет, то возникает естественный вопрос: зачем?

Наша реконструкция предлагает неожиданный ответ. Возможно, сведения собирались не для того, чтобы потом придумать легенду о спасении царевича. Возможно, легенда создавалась с самого начала. Если организатором угличской трагедии действительно был Богдан Отрепьев и у него были грандиозные планы, то он с самого начала должен был понимать одну простую вещь. Простого убийства недостаточно. Устранить царевича — это лишь половина дела. Нужно ещё воспользоваться последствиями его смерти. Нужно подготовить человека, который однажды сможет занять его место.

И здесь впервые возникает совершенно новая роль Григория Отрепьева. Не случайного монаха. Не удачливого авантюриста. Не человека, который однажды решил воспользоваться чужой легендой. А заранее подготовленного претендента. Если Богдан действительно был связан с Угличем, если его семья знала Нагих и окружение царевича, если сам Григорий был близок по возрасту к Дмитрию, то подготовка могла начаться очень рано. Не обязательно как театральная игра. Не обязательно как ежедневные уроки самозванства. Скорее как постепенное вживание в чужую судьбу. Мальчик узнаёт всё больше о царевиче. Запоминает подробности его жизни. Изучает людей, которые его окружали. Собирает сведения о привычках, родственниках, характере. А позже начинает целенаправленно дополнять эти знания новыми подробностями.

Именно тогда становятся понятны сообщения о том, что Григорий ещё до своего бегства интересовался судьбой Дмитрия и расспрашивал людей о событиях в Угличе. Он собирал материал для будущей роли. Причём роли совершенно особого рода. Ведь обычный самозванец должен убедить толпу. Но человек, претендующий на роль спасшегося царевича, обязан убедить, прежде всего, тех, кто знал Дмитрия лично. Марию Нагую. Её родственников. Слуг. Бывших воспитателей. Всех тех людей, которые могли заметить фальшь. И если признание Марии действительно было хотя бы отчасти искренним, то подготовка оказалась успешной.

Тогда становится понятной и ещё одна странность нашей реконструкции. Почему предполагаемый убийца царевича не просто устранил свою жертву, а, возможно, сделал всё возможное, чтобы тело оказалось трудно опознать. Почему вокруг смерти Дмитрия возникла такая путаница. Почему вместо ясной картины событий осталось множество сомнений. Потому что для будущего самозванства недостаточно убить наследника. Необходимо оставить после себя неопределённость. Необходимо, чтобы спустя годы люди могли поверить в чудесное спасение.

Но именно здесь возникает вопрос, который, возможно, является ключом ко всей загадке. Зачем вообще понадобилось похищать восьмилетнего царевича? Но если похищение всё-таки произошло, значит, преступникам был нужен живой Дмитрий. Хотя бы на какое-то время. А это уже выводит расследование на совершенно иной уровень. Тогда возникает предположение, которое на первый взгляд выглядит необычно. Возможно, ценность представлял не только сам мальчик, но и информация, которой он мог обладать. Возможно, Дмитрий знал нечто такое, чего не должен был знать никто кроме него или кроме его близких родственников. И эта тайное знание впоследствии была использована Лжедмитрием. Мы не знаем, так ли это было на самом деле. Но сама логика событий заставляет задуматься именно в этом направлении.

Именно здесь все предыдущие звенья нашей цепочки впервые складываются в единую картину. Сомнения Марии Нагой. Предполагаемое обезображивание тела. Гипотеза о похищении. Ложные показания свидетелей. Неспособность следствия установить истину. Связь Отрепьевых с Угличем. Необычная осведомлённость Лжедмитрия. Его уверенность при встрече с людьми, знавшими царевича. Всё это начинает работать на одну общую версию. На версию о том, что самозванство не возникло спустя десять лет после угличской трагедии.

Оно родилось в тот самый день, когда погиб Дмитрий, а подготовка к нему началась, возможно, задолго до убийства. И если это действительно так, то перед нами уже не история случайного авантюриста, воспользовавшегося, удобным случаем. Перед нами история одного из самых дерзких политических проектов русской истории. Но что принципиально меняет это новое предположение?


Глава XI. Неизвестный сотрясатель миров


Если принять нашу реконструкцию хотя бы как рабочую гипотезу, то мы подходим к очень неожиданному выводу. На протяжении нескольких глав мы постепенно формировали портрет предполагаемого архитектора угличской трагедии. Этот человек должен был быть связан с Угличем. Должен был знать окружение Марии Нагой. Должен был обладать выдающимися организаторскими способностями. Должен был иметь серьёзный личный мотив против царского дома. И, наконец, должен был мыслить на несколько ходов вперёд.

До сих пор всё это оставалось лишь набором требований к неизвестному преступнику. В предыдущих главах мы уже пришли к рабочей гипотезе, что Богдан Отрепьев мог быть тем самым человеком, который стоял за угличской трагедией. Однако сама по себе эта гипотеза порождает новую проблему. Для того чтобы организовать похищение царевича, скрыть следы преступления, направить расследование по ложному пути и добиться того, что правда не будет установлена даже царской комиссией, требовался человек исключительных способностей. Поэтому возникает закономерный вопрос: соответствует ли фигура Богдана Отрепьева такому масштабу?

На первый взгляд ответить невозможно. История почти ничего не сохранила о его жизни. Но если посмотреть на события Смутного времени как на единое целое, возникает неожиданное предположение. А что если проект Лжедмитрий с самого начала был не делом Григория, а делом Богдана? Что если именно отец, а не сын являлся главным автором замысла?

Тогда многие разрозненные события начинают складываться в единую картину. Убийство царевича перестаёт выглядеть самостоятельным преступлением. Оно становится первым актом большой политической операции. Подготовка самозванца перестаёт быть импровизацией. Она превращается в многолетний план. А сам Богдан Отрепьев неожиданно предстаёт не мелким авантюристом, а человеком, способным мыслить государственными масштабами. И именно здесь замыкается последняя цепочка нашего рассуждения.

Если архитектором угличской трагедии был Богдан Отрепьев и если именно он являлся создателем будущего проекта Лжедмитрий, то перед нами впервые появляется фигура человека, обладавшего всеми качествами, которые мы искали с самого начала расследования: связями, мотивом, знанием местных условий и выдающимся организаторским талантом. Тогда перед нами оказывается не случайный служилый человек, не мелкий дворянин и не исполнитель чужой воли. Перед нами оказывается человек необычайного масштаба. Человек, который сумел организовать операцию, последствия которой определили судьбу России.

Фактически речь идёт уже не просто об убийстве царевича. Речь идёт о создании политического проекта колоссального размаха. Ведь если Григорий Отрепьев действительно готовился к роли спасшегося Дмитрия задолго до своего появления в Польше, то тогда трагедия в Угличе приобретает совершенно иной смысл. Она перестаёт выглядеть актом мести. Перестаёт быть просто устранением опасного наследника. Она становится первым этапом будущего самозванства. В этом случае убийство и появление Лжедмитрия оказываются не двумя разными событиями, разделёнными годами, а частями одного замысла. Тогда становится понятнее и необычный характер самого преступления.

Если целью было просто устранить царевича, существовали куда более простые способы. Но если требовалось не только убрать Дмитрия, но и создать почву для его будущего «воскресения», тогда многое начинает выглядеть иначе. Исчезновение. Путаница вокруг тела. Сомнения матери. Разрушенное следствие. Множество недоговорённостей. Все эти странности неожиданно начинают работать на одну цель. На возможность однажды заявить: «Царевич не умер».

Именно поэтому в нашей реконструкции возникает ещё одна мрачная мысль. Что если участие Григория в этой истории началось задолго до похода на Москву? Что если будущий самозванец был не только наследником замысла, но и его участником? Разумеется, никаких доказательств этому не существует. Но сама логика реконструкции заставляет поставить такой вопрос. Если мальчик действительно знал царевича. Если он с детства собирал сведения о нём. Если позже без страха встречался с людьми, способными его разоблачить. Если он настолько уверенно вошёл в образ Дмитрия, что убедил даже его мать, — то возникает ощущение, что подготовка к этой роли длилась не месяцы и не годы. Она могла начаться ещё в Угличе. Возможно, именно поэтому Григорий впоследствии проявил такие необычные качества. Он не выглядел человеком, случайно втянутым в чужую игру. Он выглядел человеком, который всю жизнь шёл к определённой цели. И тогда возникает ещё более тревожное предположение.

Что если убийство царевича было не только политической операцией, но и своеобразным посвящением? Во многих древних обществах совместно пролитая кровь связывала людей сильнее любых клятв. Участники заговора становились сообщниками навсегда. Отступать было уже невозможно. Если подобная логика существовала и здесь, то участие Григория в угличской трагедии могло иметь ещё один смысл. После такого преступления дороги назад уже не оставалось. Либо погибнуть. Либо однажды идти до конца. До самой царской короны.

Если Богдан действительно был организатором убийства, то вполне возможно, что и молодой Григорий оказался, втянут в это преступление. В конце концов, восьмилетнего мальчика далеко не каждый взрослый смог бы незаметно выманить из-под присмотра. А вот знакомый подросток или почти ровесник вполне мог. Достаточно предложить игру. Показать что-то интересное. Уговорить ненадолго уйти так, чтобы никто не заметил. А уж в западне Григорий мог по воле отца обагрить свои руки кровью царевича. Мы не знаем, происходило ли нечто подобное в действительности. Но если происходило, то становится понятно, почему спустя годы отец и сын могли действовать столь решительно. Они были связаны не только общим замыслом. Они были связаны общей тайной. Общим преступлением. Царской кровью. А люди, связанные подобным образом, редко имеют возможность отступить. Для них победа становится вопросом не честолюбия, а выживания.

Конечно, всё это лишь гипотеза. Но она позволяет объяснить одну важную особенность поведения Отрепьевых. И Богдан, и Григорий действуют так, словно постоянно повышают ставки. Сначала исчезает царевич. Потом появляется легенда о его спасении. Потом начинается поход на Русь. Затем происходит захват престола. Каждый новый шаг выглядит безумнее предыдущего. Но для людей, уже однажды поставивших на карту собственную жизнь и судьбу, подобная логика вполне возможна.

В этом случае Богдан Отрепьев предстаёт перед нами фигурой совершенно необычного масштаба. Не просто заговорщиком. Не просто убийцей. А человеком, который попытался собственными руками переписать историю государства и мира. Одним из тех редких авантюристов, которых можно назвать сотрясателями миров. И если это предположение хотя бы отчасти верно, то возникает следующий вопрос. Что это меняет в истории Смуты?


Глава XII. Смерть в Немецкой слободе


Казалось бы, гипотеза, к которой мы пришли в предыдущей главе, ничего принципиально не меняет. Допустим, Богдан Отрепьев действительно был человеком выдающихся способностей. Допустим, именно он стоял у истоков грандиозного проекта, который спустя годы привёл его сына на русский престол. Что это даёт нашему расследованию?

На первый взгляд — ничего. Мы по-прежнему почти ничего не знаем о самом Богдане. Исторические источники сохранили о нём удивительно мало сведений. Более того, согласно распространённой версии, жизнь его закончилась довольно банально. Как пишут историки, отец будущего самозванца погиб в Немецкой слободе, зарезанный неким «литвином» во время пьяной драки.

Для человека XVI века такая смерть вовсе не выглядела чем-то необычным. Время было суровое. Служилые люди постоянно носили оружие. Пьянство, драки и внезапные убийства случались нередко. Казалось бы, перед нами обычный эпизод эпохи, не заслуживающий особого внимания.

Однако ситуация меняется, если посмотреть на этот факт через призму нашей реконструкции. Если Богдан действительно был лишь рядовым дворянином, случайным участником событий своего времени, то его смерть не вызывает вопросов. Но если перед нами человек, сумевший организовать похищение царевича, скрыть следы преступления, направить расследование по ложному пути и начать многолетний проект захвата власти, то такая гибель начинает выглядеть несколько странно. Слишком уж велик контраст между предполагаемым масштабом личности и столь бесславным финалом.

Разумеется, выдающиеся люди тоже погибают в драках. История знает множество подобных примеров. Но в нашем случае возникает одно любопытное обстоятельство. Если после угличских событий Богдан действительно оказался причастен к преступлению государственного масштаба, то для него появлялась вполне естественная задача. Исчезнуть. Не победить. Не получить награду. Не занять высокую должность. А просто исчезнуть из поля зрения властей. Причём исчезнуть так, чтобы никто его больше не искал.

И здесь Немецкая слобода выглядит весьма любопытным местом. Это была особая территория Московского государства. Мир иностранцев, наёмников, купцов, авантюристов и людей, постоянно перемещавшихся между странами. Мир, где чужое имя, внезапное исчезновение или загадочная смерть воспринимались гораздо спокойнее, чем в обычной русской среде.

Именно поэтому возникает новая гипотеза. А что если Богдан Отрепьев вовсе не погиб? Что если история о смерти в Немецкой слободе была не концом его биографии, а началом новой? Разумеется, доказать это невозможно. Но если человек действительно нуждался в том, чтобы исчезнуть для всего Московского государства, трудно придумать более удобную легенду, чем смерть в пьяной драке среди чужаков, где проверить обстоятельства, произошедшего невозможно. И тогда смерть Богдана начинает выглядеть не завершением истории. А очередным её поворотом.

Разумеется, всё это ещё ничего не доказывает. Мы не знаем, погиб ли Богдан Отрепьев в действительности или история о его смерти была лишь удачной легендой. Однако важно другое. Эта гипотеза возникла не сама по себе. Она является прямым следствием всей предыдущей цепочки рассуждений. Чем более расчётливым, осторожным и дальновидным человеком выглядит предполагаемый архитектор угличской трагедии, тем менее невероятной становится мысль о том, что после столь опасного преступления он мог позаботиться о собственной безопасности.

Если человек способен на годы вперёд планировать сложную политическую операцию, если он умеет направлять действия других людей и использовать обстоятельства в своих интересах, то инсценировка собственной смерти уже не выглядит чем-то невозможным. Напротив. Она начинает выглядеть вполне логичным шагом. Таким образом, наша новая гипотеза приводит нас к неожиданному предположению. Богдан Отрепьев мог не погибнуть. Он мог исчезнуть.

Но что принципиально меняет это новое предположение в нашем понимании всей истории?


Глава XIII. Два Григория Отрепьева


Казалось бы, наше новое предположение вновь ничего не даёт расследованию. Допустим, Богдан Отрепьев действительно не погиб в Немецкой слободе. Допустим, история о его смерти была лишь удачной легендой, позволившей ему исчезнуть из поля зрения московских властей. Что это меняет? На первый взгляд — ничего.

Даже если Богдан остался жив, после своей предполагаемой гибели он всё равно исчезает из исторических источников. Мы не встречаем его среди воевод, не видим среди видных политических деятелей, не находим его имени в документах Смутного времени. Казалось бы, на этом расследование должно закончиться. Но именно здесь возникает одна из самых странных загадок всей истории Лжедмитрия.

Историки привыкли говорить о Григории Отрепьеве как об одном человеке — беглом монахе Чудова монастыря, который впоследствии объявил себя чудом спасшимся царевичем Дмитрием. Однако в исторической литературе существует гипотеза, впервые высказанная ещё Е. Н. Щепкиным, а позднее поддержанная рядом исследователей, что в источниках могли существовать сразу два человека, связанных с именем Отрепьева. Л. Ю. Таймасова в книге «Трагедия в Угличе. Что произошло 15 мая 1591 года?» обращала внимание на сведения, позволяющие предположить существование двух Григориев Отрепьевых: одного — ровесника царевича Дмитрия, другого — заметно старше.


Само по себе это ещё ничего не доказывает. Однако неожиданно помогает объяснить странную сцену, описанную иезуитами, которым в Польше было велено провести дознание и определить, кем является человек, объявивший себя царевичем Дмитрием. По их словам, к самозванцу привели человека, которого знали как Гришку Отрепьева, после чего было объявлено, что царевич Дмитрий и есть Дмитрий, а вовсе не Отрепьев. Обычно этот эпизод рассматривают как удачный политический спектакль. Но если предположить существование двух Отрепьевых, картина становится значительно интереснее. Тогда появляется возможность, что перед иезуитами действительно показали человека, которого можно было назвать Григорием Отрепьевым. Человека, прекрасно знавшего историю семьи.


Человека, способного ответить на любые вопросы о происхождении рода. Человека, внешнее сходство которого с самозванцем выглядело бы вполне естественным. И здесь возникает совсем уж необычная мысль. А что если этим человеком был вовсе не посторонний человек? Что если перед нами был сам Богдан Отрепьев, некогда исчезнувший из Москвы и много лет, проживший под иной личиной? Тогда неожиданно сходятся сразу несколько деталей. Становится понятным происхождение обширных сведений о жизни царевича в Угличе. Становится понятным появление у самозванца надёжной опоры в Речи Посполитой.


Становится понятным и то, почему обвинения в том, что «Дмитрий» является Отрепьевым, так легко удавалось отражать. Ведь если рядом действительно находился человек, готовый заявить: «Отрепьев — это я», то многие подозрения автоматически теряли силу. Конечно, никаких прямых доказательств такой версии не существует. Но она любопытна тем, что позволяет объяснить целый ряд странностей, которые традиционная биография Григория Отрепьева объясняет далеко не всегда. А главное — она вновь возвращает нас к тому же вопросу, который сопровождает всё наше расследование. Не слишком ли много удивительных совпадений оказывается связано с семьёй Отрепьевых?

Конечно, всё это ещё не доказывает существования двух Отрепьевых. Но сама возможность такого существования уже меняет картину. До сих пор мы предполагали, что после своей мнимой смерти Богдан Отрепьев бесследно исчез. Теперь же выясняется, что в самый важный момент истории Лжедмитрия рядом с ним появляется ещё один человек, носящий ту же фамилию. Разумеется, это всего лишь гипотеза. Но она позволяет неожиданно объяснить сразу несколько странностей.

Почему этот человек появляется именно тогда, когда Лжедмитрию необходимо доказать, что он не Отрепьев. Но если допустить хотя бы на минуту, что загадочный второй Григорий и есть исчезнувший Богдан Отрепьев, то возникает новый вопрос. Что принципиально меняет эта гипотеза? Ведь тогда главный архитектор проекта Лжедмитрия оказывается не человеком, оставшимся в далёком прошлом, а непосредственным участником событий Смутного времени.


Глава XIV. Два мертвеца идут за царством


В отличие от многих предыдущих гипотез, новое предположение неожиданно оказывается весьма плодотворным. До сих пор каждое новое звено нашего расследования скорее порождало новые вопросы, чем давало ответы. Однако если допустить, что загадочный второй Григорий Отрепьев и есть исчезнувший Богдан Отрепьев, картина начинает складываться в гораздо более цельное повествование.

Сразу становится понятнее происхождение самого проекта Лжедмитрий. До сих пор главным вопросом оставалось следующее: кто создал этот замысел? Кто придумал использовать имя погибшего царевича? Кто сумел подготовить человека к столь невероятной роли? Кто на протяжении многих лет собирал сведения, продумывал легенду и готовил почву для будущего появления «чудом спасшегося наследника»? Мы уже отметили, что обе традиционные версии вызывают серьёзные сомнения. Версия о спасённом Дмитрии не объясняет, почему он не появился тогда, когда его права были практически бесспорны. Версия о романовском самозванце не объясняет, зачем Романовым или другим боярам понадобилось создавать претендента, который по своему происхождению стоял выше их самих. При этом невозможно представить, что сам Григорий мог быть автором проекта.

Но вот если автором замысла был Богдан Отрепьев, ответ выглядит достаточно логичным. Перед нами уже не случайный авантюрист и не игрушка в руках боярских группировок. Перед нами человек, который ещё со времён Углича мог последовательно двигаться к одной и той же цели. Если рядом с Григорием всё время находился человек, прекрасно знавший историю всей операции с самого начала, многое становится понятнее. Тогда за спиной молодого претендента стоял не только отец. За его спиной стоял автор всего замысла. Человек, который участвовал в событиях с самого первого дня. Человек, знавший об Угличе больше, чем кто-либо другой. Человек, который мог исправлять ошибки, подсказывать нужные решения и удерживать весь проект в нужных рамках.

Но есть и ещё одна сторона вопроса. Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то возникает поразительная символическая картина. В Россию за царской короной шли не просто отец и сын. В поход отправлялись два человека, которые для окружающего мира уже были мертвы. Один был мёртв как царевич Дмитрий. Другой был мёртв как Богдан Отрепьев. Первый возвращался из могилы под именем сына Ивана Грозного. Второй — под именем собственного сына. Два человека, официально переставшие существовать. Два человека, получившие новые личности. Два самозванца. Два воскресших мертвеца. Именно поэтому история Лжедмитрия приобретает почти сказочный характер.

Не случайно многие исследователи русской культуры отмечали, что Смута удивительным образом напоминает древние сюжеты о смерти и возвращении героя. О человеке, который погибает и вновь приходит за своим наследством. Только в нашем случае эта сказка могла оказаться созданной руками вполне реальных людей. Однако если предположить, что в поход на Россию отправились не один, а два самозванца, если за фигурой Лжедмитрия всё время стоял живой Богдан Отрепьев, то возникает новый вопрос. Что принципиально меняет эта гипотеза для понимания дальнейших событий Смутного времени? Ведь тогда многие загадки эпохи могли оказаться не отдельными случайностями, а звеньями одного большого замысла.


Глава XV. Два самозванца на троне


Казалось бы, наше новое предположение вновь ничего принципиально не меняет. Даже если в поход на Москву действительно отправились два человека, официально считавшиеся мёртвыми, — отец и сын, Богдан и Григорий Отрепьевы, — сама история царствования Лжедмитрия от этого почти не меняется. Все знают лишь об одном странном эпизоде.

Источники сообщают, что вскоре после воцарения рядом с Лжедмитрием оказался некий монах Григорий. Затем царь неожиданно отправил его подальше от Москвы — в Ярославль — якобы «за непотребство». После этого человек почти исчезает из истории.

На первый взгляд — совершенно незначительная деталь. Но если принять нашу предыдущую гипотезу, эта деталь начинает выглядеть совсем иначе. Если под именем Григория скрывался Богдан Отрепьев, то речь идёт вовсе не о случайном монахе. Речь идёт о человеке, который, возможно, был главным архитектором всего предприятия. И тогда возникает закономерный вопрос: почему он оказался в ссылке?

Конечно, традиционное объяснение говорит о каком-то «непотребстве». Но подобная формулировка слишком расплывчата. Она ничего не объясняет. Зато наша реконструкция позволяет предложить другое предположение. Возможно, между отцом и сыном возник конфликт. До взятия власти они были союзниками.

Но после победы вопрос о том, кто является настоящим хозяином положения, неизбежно должен был возникнуть. Богдан мог считать себя создателем всего предприятия. Именно он, если наша реконструкция верна, задумал операцию ещё в Угличе, подготовил будущего самозванца, организовал поход и довёл его до победы. Для него молодой царь оставался, прежде всего, сыном.

Григорий же после венчания на царство уже не мог смотреть на себя таким образом. Теперь именно он был государем. Не исполнителем чужого замысла. Не наследником проекта. А самодержцем всея Руси. Два столь сильных характера едва ли могли долго делить власть. Поэтому ссылка загадочного Григория начинает выглядеть не случайностью, а возможным итогом борьбы внутри самого проекта. Если это действительно так, то Григорий Отрепьев, став царём, совершил первую серьёзную политическую ошибку. Он избавился от человека, который, возможно, был главным организатором его успеха. После этого молодой государь остался один.

Конечно, всё это остаётся лишь рабочей гипотезой. Однако именно она неожиданно связывает воедино сразу несколько странностей: появление загадочного Григория при дворе, его столь же загадочное исчезновение и стремительное одиночество Лжедмитрия в последние месяцы его правления. Но что принципиально меняет эта новая гипотеза? Что она даёт для понимания всей дальнейшей истории Смутного времени?


Глава XVI. Исчезнувший архитектор


На первый взгляд и наша последняя гипотеза ничего не меняет. Предположим, Богдан Отрепьев действительно не погиб в Немецкой слободе. Предположим, ему удалось инсценировать собственную смерть. Предположим даже, что позднее именно он скрывался под именем загадочного монаха Григория. И что дальше? Что это нам дает?

После воцарения Лжедмитрия этот человек словно снова исчезает. История ничего не сообщает о его дальнейшей судьбе. Казалось бы, расследование вновь упирается в тупик. Однако именно здесь возникает одно важное обстоятельство.

Если вся наша предыдущая цепочка рассуждений хотя бы отчасти верна, то Богдан Отрепьев перестаёт быть обычным служилым человеком, случайно оказавшимся рядом с великими событиями. Перед нами возникает совершенно иной масштаб личности. Человек, сумевший организовать убийство царевича. Человек, подготовивший многолетний проект самозванства. Человек, который не побоялся бросить вызов всей Московской державе. Человек, способный мыслить не днями и месяцами, а десятилетиями.

И здесь возникает вопрос. А кто вообще создавал первоначальную сеть союзов, позволившую Лжедмитрию добиться успеха? Кто договаривался с казацкими старшинами? С польскими властями. Кто искал сторонников? Кто строил всю систему поддержки будущего похода? Кто нашел финансы для похода? И снова нам в случае того, что предложенная реконструкция хоть отчасти верна, то мы можем предположить, что организаторскую работу по захвату власти мог осуществить Богдан Отрепьев.

Как только Богдан был отослан от двора, начинается падение. До этого момента Лжедмитрий демонстрировал удивительное умение находить союзников. К нему шли казаки. Его поддерживали различные группы недовольных аристократов. Вокруг него складывалась широкая коалиция людей, готовых рискнуть всем ради успеха предприятия. Но потом эта коалиция начинает стремительно разрушаться. Казаки постепенно отходят в сторону. Старые сторонники оказываются оттеснены. Всё большее влияние приобретают польские дворяне и иностранцы. Однако они оказались плохой заменой тем людям, которые помогли самозванцу прийти к власти.


Поляки вызывали раздражение в Москве. Русские бояре относились к ним с подозрением. Народ видел в них чужаков. В Москве быстро сформировалось ядро заговора. Есть предположение, что к свержению Лжедмитрия была причастна так же и Немецкая слобода. Та самая Немецкая слобода, где, по официальной версии, много лет назад погиб Богдан Отрепьев. Случайность? Возможно. Но слишком уж часто она возникает в судьбе Лжедмитрия.

Охрану государя составляла не только русская стража. Значительную роль играли иностранные наёмники, прежде всего немцы. Это были профессиональные солдаты. Люди, для которых военное ремесло являлось профессией. Люди, прекрасно понимавшие, что поражение государя означает и их собственную гибель. И, тем не менее, во время заговора Шуйских охрана не сумела спасти царя. Традиционное объяснение говорит о подкупе. Но нельзя забывать о том, что Пруссия в тот момент была противником Польши. И поэтому фактическое превращение России в польский протекторат могло сильно не понравиться Немецкой слободе. А раз так, то солдаты немцы могли позволить убить самозванца. 

Есть еще один момент, на который мало обращают внимание. По общему мнению, Василий Шуйский возглавил заговор против Лжедмитрия I не потому, что был единственным Рюриковичем или имел уникальные «особые права» на трон, а из-за сочетания личных амбиций, боярского недовольства и удобного положения для захвата власти. Но почему-то мы забываем о том, что следственную комиссию в Угличе возглавлял в 1591 году князь Василий Иванович Шуйский. Вполне возможно тогда убийца царевича смог уйти от него. Но князь мог знать о том, что Отрепьевы имеют отношение к Угличу. И если в период следствия у него не было возможности найти правду, в силу объективных обстоятельств, то после воцарения Лжедмитрия Шуйский мог во всем разобраться и понять секрет «ожившего» царевича. Заговор готовился давно: Шуйского даже однажды приговорили к смерти за него, но Лжедмитрий простил. Он не понял, что его раскрыли. Без Богдана проект Лжедмитрий закончился провалом. Но что это дает нам? 


Глава XVII. Наследство Лжедмитрия


Опять на первый взгляд новая гипотеза так же ничего нам не дает. Даже если мы и правы и без Богдана проект Лжедмитрий провалился, что это может изменить в нашем понимании Смуты? На самом деле очень многое. Самое главное. Такой человек не мог просто исчезнуть из истории. Архитектор Смуты не мог превратиться в безвестного старика, спокойно доживающего свой век где-нибудь в монастырской келье. Даже потерпев поражение, человек подобного склада должен был искать новый ход. Новую комбинацию. Новую возможность вернуть себе проигранную партию.

Именно это заставляет вновь внимательно посмотреть на события, последовавшие после гибели первого Лжедмитрия. Потому что если архитектор действительно остался жив, то он неизбежно должен был где-то проявить себя вновь. Не обязательно под своим именем. Скорее наоборот. Для человека, уже однажды сумевшего умереть при жизни, сменить имя было самым естественным продолжением собственной судьбы.

Тем более что на смерти Лжедмитрия история не закончилась. Скорее наоборот. Именно после его гибели Смута разгорелась с новой силой. Страну буквально захлестнула волна самозванцев. Один за другим появлялись «спасшиеся царевичи», «чудом уцелевшие наследники», всевозможные претенденты на престол. Большинство из них исчезало столь же быстро, как и появлялось. Их ловили. Казнили. Разоблачали. Они оставили после себя лишь строчки в летописях. Но затем появился человек совсем другого масштаба. Тот, кого история запомнила под именем Тушинского вора. Лжедмитрий II.

Кем был этот человек? В отличие от первого самозванца, мы знаем о нём гораздо меньше. Система розыска, созданная при Борисе Годунове, к тому времени уже фактически перестала существовать. Государство разваливалось. Следствие вести было некому. Поэтому происхождение Тушинского вора остаётся одной из самых тёмных загадок Смутного времени. Но если взглянуть на события через призму нашей реконструкции, возникает неожиданная гипотеза. А что если второй Лжедмитрий был не новым человеком? Что если перед нами вновь появляется один из участников старой истории?


Тогда возникает простое предположение. После гибели сына его место занял отец. После смерти Лжедмитрия I на сцену выходит Богдан Отрепьев. Звучит фантастически? Безусловно. Но давайте посмотрим на факты. Лжедмитрий II оказался не просто очередным авантюристом. Он продемонстрировал качества, которые редко встречаются у случайных людей. Он умел воевать. Умел собирать вокруг себя сторонников. Умел удерживать власть. Умел вести сложную политическую игру. Он создал в Тушине фактически параллельное государство. С собственной администрацией. С собственной армией. Со своей дипломатией. Более того, со временем он начал всё заметнее дистанцироваться от польских интересов.


Вместо покорного ставленника иностранных магнатов мы видим человека, претендующего на самостоятельную роль. Человека, который начинает играть в собственную игру. Человека, которого всё чаще воспринимают не как польский проект, а как русского претендента на русский престол. И это особенно интересно. Потому что если перед нами действительно был тот самый опытный организатор, который, по нашей версии, стоял у истоков всей операции ещё в Угличе, то подобная эволюция выглядит вполне естественной. Перед нами тогда оказывается не марионетка. Перед нами оказывается создатель проекта. Человек, который много лет шёл к власти. Человек, который пережил собственную официальную смерть. Пережил гибель сына. Пережил крушение первого предприятия. И начал всё сначала.


Любопытно и другое. В годы Смуты была уничтожена Немецкая слобода. Та самая Немецкая слобода, которая постоянно возникает в нашем расследовании. Та самая среда, где, по официальной версии, погиб Богдан Отрепьев. Та самая среда, которая могла быть связующим звеном между Московией и Западом. Разумеется, мы не можем утверждать, что между этими событиями существует прямая связь. Но совпадение выглядит примечательным. Если Богдан действительно пережил сына, если он действительно вернулся в большую игру, то у него могли существовать собственные счёты. Счёты к тем, кто предал Лжедмитрия. Счёты к тем, кто разрушил его главное дело жизни.

Впрочем, и второй поход к власти закончился так же трагически, как и первый. Тушинский вор был убит. И вновь удивительным образом его смерть вызвала не облегчение, а скорбь у значительной части людей. Слишком многие связывали с ним надежды. Слишком многие успели увидеть в нём законного государя. Слишком многие поверили в его звезду. И если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то судьба Богдана Отрепьева оказывается поистине удивительной.

Человек, который, возможно, начинал как убийца царевича, завершил жизнь как претендент на русский престол. Человек, который однажды попытался уничтожить наследника династии, в итоге сам превратился в символ династической легитимности. Парадоксальная судьба. Но Смутное время вообще было эпохой парадоксов. Эпохой, когда мёртвые возвращались. Самозванцы становились царями. А вчерашние изгнанники едва не становились хозяевами всей Руси.

Но что может нам открыть гипотеза о том, что Богдан мог быть Лжедмитрием II?


Глава XVIII. Парадокс легитимности Тушинского вора


Казалось бы, наша новая гипотеза вновь ничего не меняет. Допустим, Тушинским вором действительно был Богдан Отрепьев. Допустим, после гибели первого Лжедмитрия именно он решил продолжить начатый много лет назад проект. Что это объясняет? На первый взгляд — почти ничего. И, тем не менее, именно здесь мы сталкиваемся с одной из самых больших загадок всей Смуты.

После смерти первого Лжедмитрия значительная часть его сторонников, почти без колебаний переходит на сторону нового самозванца. Более того, его признаёт Марина Мнишек — женщина, которая лучше многих знала своего мужа. Для традиционной исторической версии это всегда было серьёзной проблемой.

Марина не могла ошибиться. Она прекрасно понимала, что перед ней другой человек. Поэтому её поведение обычно объясняют политическим расчётом. Однако подобное объяснение имеет свои пределы. Политический расчёт способен объяснить союз. Способен объяснить временный компромисс. Но он гораздо хуже объясняет другое обстоятельство. Почему новый человек получает не просто поддержку, а право называться тем же самым царём Дмитрием.

Именно здесь наша реконструкция предлагает иной взгляд. Если первым Лжедмитрием действительно был Григорий Отрепьев, а вторым стал его отец Богдан, то перед нами возникает совершенно необычная схема передачи власти. До сих пор весь проект монархии строился вокруг одной идеи. Отец создаёт сына-царя. Именно он готовит его к роли Дмитрия, выводит на историческую сцену и приводит к власти. Но после гибели сына происходит неожиданное изменение.

Теперь уже сам сын начинает легитимировать своего создателя. Это кажется невозможным. Однако только до тех пор, пока мы рассуждаем в категориях обычной монархии. В наследственной монархии власть движется сверху вниз — от родителей к детям. Но самозванство живёт по иным законам. Здесь легитимность рождается не из крови, а из общественного признания. Первый Лжедмитрий уже был признан царём. Он венчался на царство. Ему присягнули. Его признали царем русские города, знать, войско и иностранные державы. Следовательно, возникла новая политическая реальность.

Появился уже не просто человек, а образ законного государя. И если этот образ оказался достаточно сильным, его можно было использовать повторно. Именно поэтому признание Тушинского вора начинает выглядеть, гораздо менее загадочным. Марина Мнишек признаёт не столько конкретного человека, сколько уже существующую царскую легенду. То же самое делают и многие сторонники первого самозванца. Они сохраняют верность не личности, а самому проекту.

В рамках нашей реконструкции это выглядит почти естественно. Богдан уже не мог выдать себя за молодого царевича. Возраст невозможно скрыть. Но он мог стать продолжением уже созданной политической легенды. Получается удивительная конструкция. Сначала отец создаёт царя. Затем созданный им царь передаёт собственную легитимность своему создателю. Не отец делает сына законным правителем Руси. А сын, однажды признанный государем, делает законным правителем собственного отца. Перед нами возникает своеобразная обратная преемственность власти.

Разумеется, всё это остаётся лишь гипотезой. Но она объясняет то, что традиционные версии объясняют крайне неубедительно. Почему зрелый мужчина, которого невозможно было принять за юного Дмитрия, всё же оказался признан значительной частью людей, прекрасно знавших первого Лжедмитрия. Но если легитимность действительно могла двигаться в обратном направлении — от сына к отцу, — то возникает следующий вопрос. Что принципиально меняет этот парадокс для нашего понимания всей истории Смутного времени?


Глава XIX. Конец династической легитимности


На первый взгляд может показаться, что возникший нами парадокс новой легитимности ничего принципиально не объясняет. Ну, признали сторонники первого Лжедмитрия нового самозванца. Ну, признала его Марина Мнишек. Что это меняет в понимании Смутного времени? На самом деле — очень многое.

Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то перед нами оказывается событие гораздо более важное, чем судьба одного или двух самозванцев. Мы начинаем видеть момент, когда в России начинает разрушаться прежний принцип законности верховной власти.

До Смуты вопрос о законном государе решался сравнительно просто. Царь принадлежал к роду Рюриковичей. Именно происхождение делало его законным правителем. Даже Борис Годунов остро ощущал слабость собственного положения. Он не принадлежал к древней царской династии. Его возвышение стало возможным благодаря личной службе Ивану Грозному, удачному браку с семьёй Малюты Скуратова и тому обстоятельству, что сестра Бориса, Ирина, стала супругой царя Фёдора Иоанновича. После смерти бездетного Фёдора Земский собор избрал Бориса на царство. Так в России впервые появился избранный царь.

Но избрание не уничтожило проблему происхождения. Напротив. Многие современники продолжали воспринимать Годунова как государя, власть которого уступала власти законного наследника Рюриковичей. Именно поэтому появление Лжедмитрия оказалось столь разрушительным. Страна увидела человека, объявившего себя последним сыном Ивана Грозного. И почти сразу значительная часть общества признала его право на престол.

Казалось, старая династическая легитимность победила. Казалось, власть просто вернулась к законной линии. Однако дальнейшие события показали, что всё оказалось значительно сложнее.

После гибели первого Лжедмитрия власть получил Василий Шуйский. В отличие от Бориса Годунова, он действительно происходил из рода Рюриковичей. Пусть не из московской ветви, но все, же из древней княжеской династии. Казалось бы, теперь вопрос законности должен был быть окончательно решён. Однако произошло прямо противоположное.

Появляется Тушинский вор — человек зрелого возраста, которого уже невозможно было принять за чудом спасшегося восьмилетнего царевича. И, тем не менее, значительная часть сторонников первого Лжедмитрия, вновь признаёт его законным государем. Традиционная историография обычно объясняет это политической необходимостью, борьбой различных боярских группировок или отчаянием населения, уставшего от непрерывной войны. Всё это, безусловно, сыграло свою роль. Но подобные объяснения плохо отвечают на главный вопрос. Почему люди были готовы признать новым Дмитрием человека, который уже почти не соответствовал первоначальной легенде?

Именно здесь наша реконструкция предлагает иной взгляд. Если первым Лжедмитрием был Григорий Отрепьев, а вторым мог стать его отец Богдан, то становится понятным сам механизм происходящего. Люди признавали уже не столько самого Дмитрия, сколько ту законную власть, носителем которой он однажды стал. Легитимность постепенно переставала зависеть исключительно от происхождения. Она начинала жить собственной жизнью. Законным государем становился уже не тот, кто происходил от Рюриковичей, а тот, кто воспринимался продолжателем однажды признанной законной власти.

Именно поэтому зрелый мужчина мог вновь стать «царём Дмитрием», даже не будучи похожим ни на настоящего царевича, ни в полной мере на первого самозванца. Его признавали не потому, что продолжали верить в чудесное спасение ребёнка. Его признавали потому, что сама легенда уже выполнила свою историческую задачу.

Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то перед нами оказывается событие, значение которого выходит далеко за пределы биографии двух самозванцев. Парадокс легитимности Тушинского вора показывает, что к началу второго десятилетия XVII века прежний принцип законной власти уже перестал действовать. Для значительной части общества решающим становилось уже не происхождение государя, а признание его носителем законной власти.

Именно поэтому после окончания Смуты на престол смогла взойти новая династия. Романовы также не принадлежали к московской линии Рюриковичей, однако сама возможность существования законной власти вне прежней династии к этому времени уже была принята обществом.

Получается любопытный исторический парадокс. Если наша реконструкция верна, то семья Отрепьевых не просто воспользовалась кризисом легитимности Московского государства. Она могла стать одним из главных факторов, доведших этот кризис до завершения. В результате погибла не только династия Рюриковичей. Исчез сам принцип власти, на котором Московское государство существовало несколько столетий.

Но именно здесь наше расследование выходит за рамки биографий Богдана и Григория Отрепьевых. Если одна семья действительно сумела разрушить политическую систему, просуществовавшую несколько веков, то возникает неизбежный вопрос: могла ли подобная операция быть, лишь делом двух талантливых авантюристов? Или же за событиями Смутного времени скрывались силы и интересы гораздо более крупного масштаба, а семья Отрепьевых была лишь наиболее ярким и заметным орудием этих перемен?

Именно к рассмотрению этой последней загадки мы теперь и должны перейти.


Глава XX. После смерти легитимности


Наше предположение о том, что именно семья Отрепьевых могла сыграть решающую роль в уничтожении старой легитимности и расчистить дорогу новой династии, на первый взгляд кажется тупиковой ветвью расследования. Даже если всё происходило именно так, что это меняет? Казалось бы, ничего.

Отрепьевы проиграли. Они не удержали власть. Погибли. На престол взошли совсем другие люди. Однако именно здесь наша реконструкция неожиданно начинает объяснять то, что традиционные версии обычно рассматривают как совершенно отдельные события. Если прежняя легитимность действительно погибла во время Смуты, то новая власть уже не могла опираться на тот же самый принцип. Вернуться к старому порядку было уже невозможно. Страна слишком долго жила в условиях, когда законными государями поочерёдно признавались люди, не принадлежавшие к правящей династии.

Это означало, что новой власти требовался иной источник законности. Именно этим путём, по-видимому, и пошли Романовы. Показательно, с чего фактически начинается их царствование. Одной из первых задач новой династии становится окончательная ликвидация всех возможных претендентов, связанных с именем царя Дмитрия. Особенно символична судьба сына Марины Мнишек. Марина открыто требовала признать мальчика сыном царя Дмитрия, а, следовательно, законным наследником русского престола.

Для новой власти подобная возможность представляла смертельную опасность. В 1614 году Марина оказалась в заключении. Иван Заруцкий был казнён. Трёхлетний Иван Дмитриевич — знаменитый «Ворёнок» — был повешен. С политической точки зрения это была не просто жестокая расправа над ребёнком. Это было окончательное уничтожение самой возможности возродить прежнюю династическую легенду. После этого вопрос о наследниках Дмитрия оказался закрыт навсегда. Но не менее важно и другое.

Романовы сами не принадлежали к московской линии Рюриковичей. Их право на престол строилось уже иначе. Не на происхождении. А на избрании Земским собором, поддержке Церкви и признании новой властью всего государства. Именно здесь становится, заметен главный итог Смутного времени. Страна уже не возвращается к прежней системе. Она создаёт новую легитимность власти. Если до Смуты источником законности считалось происхождение государя, то после Смуты всё большее значение приобретает признание самого государства.

Получается любопытный исторический парадокс. Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то Отрепьевы не только попытались захватить московский престол. Они невольно изменили сами правила политической игры. Проиграв борьбу за власть, они могли оказаться победителями в куда более глубоком историческом смысле. После них старая система уже не смогла восстановиться. Но именно здесь наше расследование выходит за пределы судеб отдельных людей.

До сих пор мы пытались понять, кто убил царевича Дмитрия, как возникло самозванство, и почему Россия признала новых государей. Теперь перед нами возникает последний вопрос.

Если Смута действительно стала моментом рождения новой политической системы, то была ли она всего, лишь цепью случайностей и удачных авантюр? Или все рассмотренные нами события оказываются частью гораздо более глубокого исторического процесса, изменившего саму природу русской государственности?


Эпилог. После смерти легитимности


Наше расследование подошло к концу. На протяжении всей книги мы шаг за шагом выстраивали цепочку предположений. Каждая новая гипотеза не доказывала предыдущую, но объясняла загадку, перед которой останавливались традиционные версии. Постепенно перед нами возникла совсем иная картина Смутного времени. Но что она даёт нам сегодня? На первый взгляд — ничего.

История завершилась более четырёхсот лет назад. Отрепьевы исчезли. Романовы тоже стали частью прошлого. Казалось бы, все споры о Лжедмитрии давно должны были остаться уделом историков. Однако именно здесь стоит вернуться к вопросу, с которого началась эта книга.

Три года назад поход ЧВК «Вагнер» на Москву заставил многих испытать странное чувство исторического дежавю. События развивались стремительно, но ещё удивительнее оказалась реакция общества. Вооружённые колонны проходили через российские города практически без сопротивления. Их не встречали как иностранных захватчиков. Многие приветствовали их. Многие просто наблюдали. Государственная власть неожиданно обнаружила, что само существование государства ещё не означает безусловного признания его легитимности.

Именно тогда многие впервые задумались над вопросом, который прежде казался исключительно историческим. Почему люди оказываются готовы поддержать человека, бросившего вызов существующей власти? Именно с этого вопроса началось наше расследование.

Разумеется, Евгений Пригожин не был новым Лжедмитрием. Да и сам поход закончился совсем иначе, чем начинались события Смуты. Но историческое значение подобных эпизодов определяется не их непосредственным итогом. Они показывают состояние общества.

Поход на Москву стал своеобразной проверкой постсоветской легитимности. И результаты этой проверки заставляют задуматься. Государственная машина сохранилась. Политический порядок устоял. Но стало очевидно, что прежняя система законности уже не воспринимается значительной частью общества как единственно возможная. А ведь именно так начинаются подобные исторические эпохи.

На протяжении всей книги мы пытались понять не только, кем был Лжедмитрий. Постепенно выяснилось, что это, возможно, вообще неправильный вопрос. Лжедмитрий появляется не тогда, когда рождается талантливый авантюрист. Он появляется тогда, когда умирает прежняя легитимность власти, а новая ещё не успела оформиться. Если наша реконструкция хотя бы отчасти верна, то главным действующим лицом Смутного времени был вовсе не самозванец.

Главным действующим лицом была новая легитимность, которая пыталась родиться. Сначала она говорила голосом первого Лжедмитрия. Затем — голосом Тушинского вора. В конечном счёте, именно она расчистила дорогу новой династии. Рюриковичи ушли не тогда, когда погиб последний наследник. Они ушли тогда, когда общество перестало считать происхождение единственным источником законной власти.

Именно поэтому после окончания Смуты страна без непреодолимого внутреннего сопротивления приняла новую династию. Романовы победили не только потому, что оказались сильнее своих противников. Они победили потому, что прежняя легитимность уже умерла. Если наша реконструкция верна хотя бы частично, то семья Отрепьевых не просто воспользовалась этим кризисом. Она могла стать одним из главных факторов, доведших этот кризис до конца.

Они проиграли политически. Но исторически, возможно, победили. Не потому, что получили власть. А потому, что разрушили прежний принцип власти и сделали возможным рождение нового государства. Именно поэтому главный вопрос этой книги обращён не столько в прошлое, сколько в будущее. История редко повторяет события. Но она удивительно часто повторяет механизмы.

Каждая большая государственная система существует лишь до тех пор, пока существует общественная сила, заинтересованная в её сохранении. Когда эта сила начинает слабеть, неизбежно возникает борьба за новую легитимность. Возможно, именно такой момент переживает Россия сегодня. Мы ещё не знаем, какой станет новая государственность.
Не знаем, кто станет её носителем. Не знаем даже, родилась ли она уже или пока существует лишь как смутное общественное ожидание.

Но, возможно, именно это и является главным уроком Смутного времени. Лжедмитрий — это не имя. Не биография. Не конкретный человек. Лжедмитрий — это историческая функция. Она возникает всякий раз, когда старая система легитимности власти перестаёт убеждать общество, а новая ещё только ищет своего носителя.

Поэтому вопрос, который был поставлен в первой главе, сегодня звучит уже иначе. Если Россия снова беременна Лжедмитрием, то родится вовсе не новый самозванец. Родится новая легитимность власти. И человек, который однажды станет её носителем, возможно, сегодня ещё сам не понимает, какую историческую роль ему предстоит сыграть.