А кем был Кердюген II?

Традиционно историческая наука объясняет миграционные процессы народов, прежде всего, конфликтами и формами угнетения, сводя их к ресурсным и экономическим факторам. Однако, представляется, что значительную роль, зачастую остающуюся вне поля зрения гуманитарных исследований, играет экологический фактор. Именно природные условия нередко выступают в качестве первопричины масштабных перемещений человеческих популяций.

В контексте древних миграций, экспансия с юга на север или с востока на запад зачастую коррелировала с сезонными перемещениями популяций северного оленя. Так, около 4500 лет назад (приблизительно 2500 г. до н.э.), в завершающую фазу атлантического периода голоцена, когда ледниковый покров отступил с обширных территорий Восточной Сибири и началось формирование современной таежной зоны, на территории центральной Якутии сформировалось множество водоемов. Впоследствии, в результате естественных процессов высыхания, они трансформировались в аласы – специфические термокарстовые котловины овальной формы, достигающие в диаметре нескольких километров и глубины до 30 метров. Формирование аласов обусловлено комплексом геологических процессов, включая вытаивание подземных льдов (термокарст), усадку грунта, суффозию и карстовые явления. Для таких понижений характерно наличие заболоченных участков в центральной части и лугово-степной растительности на склонах. Сухие участки аласов традиционно использовались для животноводчества. Существует гипотеза, согласно которой значительная часть якутских аласов имеет антропогенное происхождение. Ранние скотоводческие сообщества, стремясь обезопасить свои стада от хищников, прибегали к практике выжигания лесов. В последующие века, в период расцвета Кулун-Атахской культуры (XIV-XVII вв.), сопровождавшийся демографическим ростом и освоением новых территорий, потомки этих скотоводов продолжали практику расчистки земель и осушения водоемов, что, по мнению исследователей, привело к формированию большинства крупных аласов. Наиболее крупным аласом является Мюрю, расположенный в Усть-Алданском улусе Якутии, с окружностью, превышающим 80 км.

Именно эти природные условия диктовали логику древних миграций. С наступлением теплого периода в лесотундровой и северной таежной зонах активно разрастались лиственница, береза, ивняк и ягель, создавая благоприятную кормовую базу для массового движения северного оленя на запад и северо-запад. Миллионные стада, подобно живому океану, покрывали равнины. Для человека палеолита это был самый обильный и надежный источник пропитания. Миграция оленей диктовала охотникам простой императив: «следуй за стадом». Именно в этот период племена, принадлежащие к Y-гаплогруппе N-L708 (и их близкородственные группы N-Z1979), начинают свое длительное путешествие с востока на запад.

Перед ними открывались два основных пути:
Южный путь (основная масса мигрантов): Пролегал от Байкала через Енисей к обширным просторам Западной Сибири, а затем к Южному Уралу. Этот маршрут, детально изученный археологами, тесно связан с распространением культур, которые дали начало прото-угорскому населению (предкам финнов, хантов, манси и венгров) в Западной Сибири. Позднее от этой ветви отделилась группа N-Y9023. Преодолев Урал, она достигла Восточной Европы, став прародителем финно-угорских народов (носителей маркеров N-L550, N-L1025).
Северный путь (меньшая группа): Был более извилистым и менее изученным. Он начинался от Амура, вел по реке Зее, затем через Становой хребет по Учуру вниз к реке Алдан. Оттуда рукой подать до Центральной Якутии. Далее путь пролегал по реке Вилюй до верховьев, затем к Таймыру, низовьям Оби и Северному Уралу. Именно этот северный маршрут является ключевым элементом моей реконструкции, объясняющим обнаружение Кёрдюгенской могилы представителя N-L708 в Чурапче (Центральная Якутия).

Именно на пересечении этих путей происходило столкновение культур. Охотники, следовавшие за оленьими стадами, внезапно оказывались лицом к лицу с носителями Ымыяхтахской культуры. Это приводило к разграблениям: драгоценная керамическая посуда, символ оседлости и высокого мастерства, отнималась у местных жителей.

Это объясняет одну из археологических загадок. Ымыяхтахская культура (II – I тысячелетия до н.э.), процветавшая в Якутии, славилась своей уникальной керамикой с характерным «жемчужным» орнаментом. Группа охотников с юга, ведомая неутомимыми оленьими стадами, вторгалась в Якутию. Будучи кочевниками, они были чужды традиции изготовления глиняной посуды – тяжелой и хрупкой. Они захватывали или «заимствовали» ее силой. Часть добычи, разбитая и потерянная по пути, оставлялась на стоянках, формируя тот самый археологический слой. Так на стоянках появляются «чужеродные» артефакты – осколки керамики, чья стилистика разительно отличается от культуры местных обитателей.

Небольшая часть керамики все же добралась до Скандинавии. Это объясняет появление в культурах Западной Сибири и Восточной Европы (например, в гребенчато-ямочной керамике) мотивов и технологий, которые, казалось бы, «пришли из Сибири».

Основным маркером Ымыяхтахской археологической культуры (существовавшей примерно в 2200–1300 гг. до н.э., как раз во время жизни Кёрдюгенца) является круглодонная керамика. Ее «паспорт» – это не просто форма, а особая технология: в глину специально добавляли шерсть, а внешнюю поверхность украшали «вафельными» и рубчатыми отпечатками (полученными от обмотки веревкой или специальным штампом).

Археологи зафиксировали, что эта керамика (или технология ее изготовления) «поразительно быстро распространилась от Якутии до Скандинавии». Самые западные точки, где находят эту «вафельную» керамику, – Кольский полуостров и Финляндия, датируемые концом II тысячелетия до н.э. Археологи подтверждают: следы этой культуры (и/или ее влияния) обнаруживаются по всему циркумполярному поясу – на Таймыре, Ямале и далее на запад. Это свидетельствует о том, что люди, технологии или сами предметы перемещались вдоль побережья Северного Ледовитого океана.

Как это могло быть в реальности? Какая была форма контакта между отрядами палеосибирских воинов и оседлым населением? Скорее это была модель грабительского набега, вооружённого изъятия имущества, культ трофея. Прибегали толпой, нападали как саранча, и отнимали все что можно. Торговля в её современном понимании возникнет гораздо позже.

Тактика таких отрядов: как мы обсуждали ранее, группы вроде той, что возглавлял Кёрдюгенский воин (4200 л.н.), были невелики, но прекрасно вооружены. Их экономика была прямой: мы идём туда, где у кого-то что-то есть, и всё забираем.

Ценности оседлых культур: у ымыяхтахцев были запасы. Охота, рыболовство давали им жир, мясо, шкуры. Но самое главное — у них был крупный рогатый скот, а значит продукты впрок, также предметы, которых не было у кочевников-воинов: технологичная керамика, бронзовые изделия вероятно, запасы обработанного камня и костяных пластин для доспехов.

Таким образом, набег — это самый быстрый способ конвертировать военную силу в материальные блага.

Ценность содержимого: пища в глиняном «бренде», в котором могли быть упакованы масло, сорат (кисло-молочный продукт, в виде йогурта) или топлёный жир. Круглодонная керамика ымыяхтахцев с примесью шерсти в глине была на удивление прочной и, что важнее, масло/жир в ней хранился долго и не вытекал. Для воина в долгом походе это была ценность №1: калорийный концентрат, который можно быстро съесть самому или использовать для смазки оружия/снаряжения. Захватив посудину с едой, воин решал проблему пропитания на несколько дней вперёд.

Но почему эти посуды дотащили так далеко, а не выбросили сразу после опустошения? Почему их везли до Скандинавии?

Полагаю, что охотники ценили сами вещи и поэтому «донесли» их как трофеи. Для человека, жившего во времена военного коммунизма, глиняный горшок с «вафельным» орнаментом из далёкой Якутии был не просто утилитарным предметом. Это был доказанный трофей, знак того, что его владелец ходил далеко от привычных мест, сражался и возвращался с добычей. Это повышало его статус в глазах соплеменников. Они шли далеко на запад и вряд ли себе давали отчёт, что больше не вернутся. Они как истинные номады не строили в голове большие планы. Для них ценно каждый прожитый день, каждое прихваченное имущество. До этого момента у них не было своего угла, всё в общую копилку. А впереди путь длиной в несколько тысяч километров на которых не встречаются цивилизации.

Разбитая посуда на стоянках — следы тех, кому не повезло. А целый довезённый сосуд — свидетельство удачного похода. Археологи постоянно находят так называемые «развалы керамических сосудов» именно на стоянках. Это идеально вписывается в концепцию «циркумполярного синдрома», которую археолог А. Головнёв применил к этой культуре.

Исследователи прямо заявляют, что особенности ымыяхтахской культуры (прежде всего, её «вафельная» керамика) «поразительно быстро распространились до Скандинавии». Их находят на Таймыре, на Ямале, в тундрах Кольского полуострова и Финляндии.

Это была прямая миграция предков угро-финнов. Небольшие группы воинов-кочевников могли пройти весь этот путь, перенимая или насильственно забирая технологии. Это была передача трофея «по цепочке»: Один отряд ограбил ымыяхтахцев в Якутии, его на границе территорий ограбил другой и повёз трофеи дальше на запад. Итог: «Воин-грабитель» как двигатель прогресса.

Сколько таких грабительских отрядов прошло через Центральную Якутию в те далекие времена, нам остается только гадать. Воинам из Кердюгена не повезло: они пришли в Ленский край, чтобы грабить скотоводов-ымыяхтахцев, но в ходе схватки ымыяхтахцы убили их вождя. До этого, вероятно, уже случались столкновения, подобные тому, что мы называем "Кердюгенцем 2". Обломки керамической посуды ымыяхтахцев, найденные далеко на западе, свидетельствуют о том, что другие грабительские походы также были успешными.

Ымыяхтахцам не всегда удавалось отбиться, как, например, в момент гибели кердюгенского воина. Однако нападений, скорее всего, было гораздо больше. Южане стремились захватить все самое ценное: превосходные доспехи, оружие и запасы жира в глиняных горшках. Двигаясь на запад, их отряды опустошали все на своем пути.

Часть добычи, особенно хрупкие горшки, разбивалась в дороге. Их осколки оставались на стоянках, которые сегодня находят археологи. Наиболее ценные вещи – возможно, те самые горшки, имевшие ритуальное или статусное значение – добирались до Таймыра, Ямала, а кому-то везло еще больше: довозили до Скандинавии. Это был не просто грабеж, а целый механизм распространения культурного влияния на огромные расстояния в бронзовом веке, основанный на насилии и демонстрации военной мощи.

Охотники (носители субклада N-Z1979), вероятно, тащили разбитую посуду до своих стоянок, надеясь ее починить. Убедившись в невозможности восстановления, они с сожалением выбрасывали ее. Именно поэтому археологи находят "развалы горшков" не на месте боя, а на стоянках, порой в десятках километров от места первого повреждения.

Горшок мог разбиться в пути: упасть на землю, удариться о камень или треснуть от мороза. Воины не бросали его сразу – они забирали черепки с собой, особенно крупные фрагменты. На стоянке они пытались склеить их, используя смолу, жир или сухожилия. Это было реально: на древних черепках находят следы ремонта, отверстия для сшивания и даже битумные пленки. Когда становилось ясно, что горшок не восстановить, его выбрасывали. Черепки так и оставались лежать кучей ("развалом") там, где их бросили.

Это доказывает, насколько колоссальной была ценность этих горшков. Это был не просто контейнер, а редкая технология, которую сам изготовить было невозможно. К тому же, к ним могла примешиваться эмоциональная привязанность: в них вложили труд, добыли в бою, возможно, с ними была связана память о павшем товарище. Однако воины не умели аккуратно упаковывать добычу, а спешка (не было времени на бережное обращение) приводила к повреждениям.

Такими были воины позднего неолита и их эмоции: сожаление, привязанность к ценной вещи, надежда на восстановление. Если бы они могли изготавливать горшки сами, они бы не тащили черепки за сотни километров, а просто слепили бы новый на месте. Только в условиях грабежа, когда добыча была единичным трофеем, горшок становился уникальной, незаменимой ценностью, которую пытались сохранить любой ценой.

Разбитый горшок – это не просто артефакт, а целая драма. Он был захвачен в бою у ымыяхтахцев, его везли через всю Сибирь, гордясь добычей. Где-то по дороге он разбился, и черепки несли до стоянки на Таймыре или Ямале. Там пытались его склеить. И с сожалением бросали. Через 4000 лет археологи находят эти черепки и недоумевают: "Почему они брошены в одном месте, а не на тропе?"

Это не просто «керамическая традиция», а настоящая криминалистическая реконструкция человеческой натуры: жадность, гордость, надежда и отчаяние, сплетенные в одну историю, растянувшуюся на тысячелетия. Эти осколки – не просто свидетельства быта, а застывшие в камне эмоции людей, живших в эпоху, когда насилие было одним из главных двигателей прогресса и культурного обмена. Они рассказывают о том, как ценность вещи определялась не только ее практическим применением, но и историей ее обретения, о том, как даже в суровых условиях бронзового века люди испытывали привязанность к предметам и стремились сохранить то, что было им дорого.

Охотники (носители субклада N-Z1979), вероятно, тащили разбитую посуду до своих стоянок, надеясь ее починить. Убедившись в невозможности восстановления, они с сожалением выбрасывали ее. Именно поэтому археологи находят "развалы горшков" не на месте боя, а на стоянках, порой в десятках километров от места первого повреждения.

Горшок мог разбиться в пути: упасть на землю, удариться о камень или треснуть от мороза. Воины не бросали его сразу – они забирали черепки с собой, особенно крупные фрагменты. На стоянке они пытались склеить их, используя смолу, жир или сухожилия. Это было реально: на древних черепках находят следы ремонта, отверстия для сшивания и даже битумные пленки. Когда становилось ясно, что горшок не восстановить, его выбрасывали. Черепки так и оставались лежать кучей ("развалом") там, где их бросили.

Это доказывает, насколько были ценными эти горшки. Это был не просто контейнер, а редкая технология, которую самим грабителям изготовить было невозможно. К тому же, к ним могла примешиваться эмоциональная привязанность: в них вложили труд, добыли в бою, возможно, с ними была связана память о павшем товарище. Однако воины не умели аккуратно упаковывать добычу, а спешка (не было времени на бережное обращение) приводила к повреждениям.

Такими были воины позднего неолита и их эмоции: сожаление, привязанность к ценной вещи, надежда на восстановление. Если бы они могли изготавливать горшки сами, они бы не тащили черепки за сотни километров, а просто слепили бы новый на месте. Только в условиях грабежа, когда добыча была единичным трофеем, горшок становился уникальной, незаменимой ценностью, которую пытались сохранить любой ценой.

Разбитый горшок – это не просто археологический артефакт, а целая драма, застывшая в тысячелетиях. Этот сосуд был захвачен в бою у ымыйахтахцев, его везли через всю Сибирь, гордясь добычей. Где-то по дороге он разбился, и черепки несли до стоянки на Таймыре или Ямале, где пытались склеить сосуд, но, с сожалением, бросали его. Через 4000 лет археологи находят эти осколки и недоумевают: почему они брошены в одном месте, а не на тропе? Это не просто «керамическая традиция», а настоящая криминалистическая реконструкция человеческой натуры – жадности, гордости, надежды и отчаяния, сплетённых в одну историю.

Эти черепки – не просто свидетельства быта, а застывшие в камне эмоции людей эпохи позднего бронзового века, когда насилие было одним из главных двигателей прогресса и культурного обмена. Они рассказывают о том, как ценность вещи определялась не только её практическим применением, но и историей её обретения. Даже в суровых условиях люди испытывали привязанность к предметам и стремились сохранить то, что было им дорого.

Исследования ымыйахтахской культуры и её широкого распространения в позднебронзовом периоде раскрывают картину динамичных культурных контактов по всему циркумполярному региону. Керамика с характерными вафельными отпечатками, найденная на Таймыре, Ямале, Большеземельской и Малоземельской тундрах, Кольском полуострове и даже в Скандинавии, свидетельствует о стремительном движении популяций с востока на запад.

Сопоставление археологических данных с палеогенетическими исследованиями позволяет выдвинуть гипотезу о роли носителей гаплогруппы N(-Z1979) в этих миграционных процессах. Скоординированность распространения керамики и предполагаемое перемещение этой генетической линии указывает на их взаимосвязь. Вероятно, эти группы были высокомобильными охотниками, чья жизнь была тесно связана с миграцией северного оленя. Скорость их перемещения, оцениваемая в 30-50 км в день, объясняет, как они могли преодолевать огромные расстояния, мигрируя из таёжной зоны в тундры и даже на острова Ледовитого океана.

Такая мобильность, обусловленная сезонными охотничьими циклами, неизбежно приводила к контактам с оседлым или менее мобильным населением, включая носителей ымыйахтахской культуры. Находка двойной могилы в центральной Якутии (Кёрдюген), где рядом с воином обнаружен скелет иного характера, может свидетельствовать о насилии, грабежах и конфликтах, сопровождавших эти миграции.

В процессе таких столкновений активные охотничьи группы, предположительно носители гаплогруппы N-Z1979, могли совершать набеги на поселения и стоянки ымыйахтахского населения. Целями таких набегов становились не только материальные ресурсы, но и сами люди — в частности, женщины. Захват женщин из числа ымыйахтахцев и их перемещение на новые территории мог служить способом поддержания и расширения сообщества в условиях дальних миграций.

Попадая в новые условия, эти женщины, вероятно, продолжали заниматься традиционными для них ремеслами, среди которых изготовление керамики занимало важное место. Поскольку керамика традиционно являлась женским делом, именно они могли стать носителями и переносчиками ымыйахтахских культурных навыков. Это объясняет распространение характерной керамики с вафельными отпечатками на Таймыре, Ямале, Большеземельской и Малоземельской тундрах, Кольском полуострове и даже в Скандинавии.

Интересно, что керамические сосуды, найденные на этих территориях, часто оказываются разбитыми и не всегда аккуратно склеенными, что отражает не только бытовые реалии, но и эмоциональные переживания людей того времени. Разбитый горшок — это не просто артефакт, а символ сложной человеческой драмы, в которой переплелись жадность, гордость, надежда и отчаяние. Эти черепки — застывшие в камне эмоции, свидетельства не только быта, но и истории насилия, культурного обмена и адаптации.

Таким образом, археологические находки и палеогенетические данные вместе позволяют реконструировать динамичную картину миграций и культурных контактов в циркумполярном регионе позднего бронзового века. Они показывают, как высокомобильные охотники, связанные с миграцией северного оленя, взаимодействовали с оседлыми или менее мобильными группами, как происходил обмен не только ресурсами, но и людьми, и как через женщин ымыйахтахской культуры распространялись важные культурные традиции, включая керамическое ремесло.

Разбитый горшок — это не просто керамический фрагмент, а ключ к пониманию сложных социальных процессов, которые формировали облик древних сообществ Севера, их связи и конфликты, а также человеческие судьбы, застывшие в веках.

Кердюгенский воин (N4b2 RUS), погибший от рук местных жителей в окрестностях Чурапчи, является артефактом, свидетельствующим о динамичных процессах того периода. Датировка гибели одного из лидеров кочевых охотничьих групп в Центральной Якутии (согласно контексту с N-Z1979* или новым данным N-L708) совпадает с периодом расцвета Ымыяхтахской культуры. Урочище Кердюген в районе Чурапчи представляет собой ключевую точку на предполагаемом северном миграционном пути (Алдан ; Амга ; Чурапча ; Лена).

Трагичность ситуации заключается в том, что «базальная» ветвь N-Z1979* здесь обрывается, что указывает на отсутствие прямых потомков в Якутии. Его группа продолжила миграцию, а сам он пал в столкновении с местными скотоводами.

Кердюгенский воин являлся представителем эпохи глобальных миграций. Принадлежа к древнейшей сибирской линии N-L708, он, несомненно, не был автохтонным населением данного региона. Его происхождение прослеживается в южных регионах: Приамурье, Забайкалье, Северный Китай, территориях с развитым скотоводством и земледелием. Его группа, вероятно, осуществляла набеги с целью грабежа и разорения. Уникальный доспех (один из древнейших в мире) свидетельствует о систематическом характере подобных вторжений, а не об единичных актах. Его гибель произошла в ходе одного из таких набегов, когда он, будучи хорошо вооруженным, столкнулся с вооруженной охраной местного населения.

Археологический отчет о раскопках в Кердюгене описывает погребение, расположенное всего в 35 сантиметрах от поверхности, без четко прослеживаемой могильной ямы. Такая неглубокая могила резко контрастирует с погребальными практиками коренных народов Якутии (ымыяхтахцев, предков якутов), которые предпочитали наземные захоронения (ара;ас) или оставление умерших на лоне природы. Ориентация тела на спине, головой на юго-юго-восток, с вытянутым положением, характерна для многих южных культур. Над могилой обнаружены следы костра (сильно обожженная земля), что интерпретируется как остатки поминальной тризны, также более свойственной традициям кочевников юга.

Анатомический порядок основного костяка (Кердюген 1, N-Z1979*) нарушен лишь в правой части ниже таза: кости кисти разбросаны, кости ноги сдвинуты. Эти нарушения не свидетельствуют о полном разрушении могилы, а скорее о локальном вмешательстве.

Второй человек (Кердюген 2): в районе правого бедра основного скелета обнаруживаются кости второго человека, аккуратно собранные в кучку. Это не отдельное погребение, а именно скопление переотложенных останков. Второй скелет находился ближе к поверхности. Изначально его даже приняли за фрагменты разрушенного погребения более позднего времени.

Археологическая интерпретация склоняется к версии о человеческом жертвоприношении. Спутник (возможно, раб или слуга) был убит и погребен у ног воина. Однако эта версия имеет слабое место: почему же тогда кости второго «спутника» свалены в кучу, а не уложены с должным образом?

Северные народы (предки якутов, юкагиров и тунгусов) не хоронили в земле. Они использовали наземные срубы (арангасы), воздушные погребения, или просто оставляли умерших. Земляная могила с вытянутым костяком — это признак южной, степной традиции. Человек, похороненный так в Якутии, либо сам пришел с юга, либо был похоронен по южному обряду теми, кто эти традиции знал.

Погребение было не простой бытовой сценой, а военно-полевым захоронением, в условиях боевых действий, без кургана: могила была просто прикопана и замаскирована. То, что люди нашли ее через 4200 лет — чистая случайность и заслуга вечной мерзлоты, которая сохранила кости. Они не бросили тело врагу, но сделали это как можно по-быстрому: а вдруг из леса наблюдают аборигены?

А зачем «товарищ» оказался у бедра воина?
Я полагаю, что он не раб, рабов и женщин в таких культурах хоронили отдельно и безынвентарно, либо с ножами у пояса, но не под бедром воина. И раб бы находился бы у ступней. Почему же его положили так странно, «в кучу»? Причина видимо спешка и паника. Здесь важный нюанс, который делает историю еще трагичнее: «нежелательная находка». Они раскапывают для вождя яму и натыкаются на старое захоронение. И прошло достаточно времени, чтобы можно было загрести в сторону. Так и похоронили их в одной яме, у опушки леса, в спешке, просто чтобы враги не надругались над телами. 

Вряд ли это был ближайший соратник (оруженосец, брат, сын) вождя. Скорей всего, он был из предыдущей команды, тоже погибший при драке и захороненный по южным обычаям. То есть такие набеги были регулярными. «Кердюген 2»: что говорят археологи и что говорят кости. Согласно подробному отчету о раскопках, картина такая: эта версия объясняет беспорядок — кости «Кердюгена 2» лежат в куче, потому что их выкопали и сгребли в сторону, чтобы освободить место для нового захоронения. У основного скелета нарушена только правая сторона — там, где мешала старая могила. Левую сторону не трогали.

На это же указывает малая глубина (всего 35 см) и отсутствие четкой могильной ямы — хоронили наспех, возможно, поджимало время. И что это место в аласе было «самым подходящим» — может быть, единственным сухим и заметным ориентиром в округе.

Состояние останков: если бы второго человека убили и положили одновременно с первым, его кости лежали бы анатомически правильно. То, что они свалены в кучу, означает, что его могила была старой. Мягкие ткани сгнили, связки истлели — и кости можно было просто сгрести.

Выбор места: люди, хоронившие воина, скорей всего не знали, что здесь есть старое захоронение. Но они случайно выбрали именно это место. Почему? Потому что в аласе — на приозерной террасе, в стороне от основных стоянок — это могла быть единственная пригодная точка. Возможно, здесь был естественный холмик или просто сухое место, отмеченное в памяти.

Кто похоронил «Кердюгена 2»? Это очень важный момент. В начале писали, что объект N4a1, то есть «Кердюген 2» имеет гаплогруппу N-Y10755* — потомок N-M2019. Отсюда, подразумевалось, что он был местным, убитый другими пришельцами, которые прошли, допустим, лет на 100 или 200 раньше, то его похоронили по своим (южным) правилам — в земле. Для местных (ымыяхтахцев) это было нетипично. Потом, когда пришла группа самого Кердюгенского воина, его люди просто наткнулись на раннее захоронение, но поскольку времени было в обрез — а вдруг местные наблюдают из леса? Поэтому только разгребли старые остатки в кучу и положили своего вождя.

По новой версии оба захороненные принадлежат к гаплогруппе N-L708. Тогда выходит, что «Кердюгена 2» из предыдущих мигрантов. И оба они встретили свою смерть в одном и в том же месте.

А позже предки саха там не копали? Да, копали. Прямо впритык. В 1,5 метра от головы Кердюгенского воина врыт столб ЛЭП. А буквально впритык располагалась могила предположительно XVIII–XIX веков. Её остатки — обгоревшие плахи надмогильного сооружения — частично перекрывали древнее погребение. Якутская могила была глубже и частично сожжена (остатки костра). Древнее погребение лежало очень мелко (7–35 см). При копке новой могилы его просто могли не задеть, потому что рыли яму в другом месте, а наткнулись только на самые верхние пластины щита. Возможно, это место в аласе продолжало считаться особым. Якуты могли ставить здесь свои ритуальные сооружения, не раскапывая древность, а как бы «наслаивая» свою традицию.

Итак, наша финальная реконструкция для «Кердюгена», выверенная по всем данным, выглядит так:
4600-4300 л.н. первые пришельцы (другая группа N-Z1979*) бегут за оленем, по дороге они натыкаются на жилище ымыйахтахцев. Происходит стычка, южане убивают местного воина N4a1 (N-Y10755*). Хоронят его в земле, по своим обрядам (для Якутии редкость) на хорошем месте в аласе.
~100 лет спустя Кердюгенский воин (N-Z1979*) со своей группой приходит той же дорогой. Они нападают на скотоводов Ымыйахтахской культуры. Их вожак, пожилой 40-50 лет, тяжело травмированный, умирает (возможно не в бою — доспех не поврежден, но со старыми ранами).

Его люди хоронят вождя на том же месте, может быть случайно, может это было наиболее подходящее место. Старые кости (Кердюген 2) сгребают в кучу в ноги новому воину. Хоронят наспех, неглубоко, но с почестями: с оружием, доспехом, щитом, в вытянутом положении, головой на юг. Сверху разводят костер для очищения души.

Через 4000 лет якуты (XVIII–XIX вв.) ставят свои надмогильные сооружения (срубы) и столбы рядом, не разрушая древнюю могилу, возможно, ощущая сакральность места.
Наше время археологи и ученые находят уникальное погребение, долго спорят, был ли второй человек «жертвой» или «предшественником».

В этой версии нет наемников, нет баев. Есть два эпизода Великого Оленьего пути, разделенные, может быть, веками. Два вожака, две судьбы. Первый остался в земле незаметно. Второго похоронили как героя, поверх первого.

А якуты, спустя тысячелетия, почуяли это место и поставили свой знак рядом. Не раскапывая, а выстраиваясь в древнюю память земли. Такая версия не только правдоподобна — она единственная, которая объясняет все странности этого захоронения.

Что стало с его группой? Они, возможно, без вожака отказались уйти дальше на запад, отстали от стада оленей, без вожака свернули на север и превратились тех самых эвенов и чукчей. Остальные группы, имевшие более счастливый контакт с ымыйахтахцами пошли дальше на запад — это подтверждают находки N-Z1979 в бассейне Нижней Тунгуски, Турухана, а затем на Нижней Оби. А оттуда — один из путей в Восточную Европу.

Генетический итог: от Чурапчи до Скандинавии. Это была непрерывная цепь. Исток: Приамурье. Общий предок N-M2126. Разделение (~6100 лет назад): Одна часть становится N-M2019 (предки якутов). Другая — N-Z1979 (охотники за оленями). Миграция (~5000-4000 лет назад): одна из групп N-Z1979 (или N-L708) идет северным путем, через Якутию. Они по пути в Центральной Якутии вступают в вооруженный конфликт с местными в Чурапче. В первом разе убит местный, в другом убит вожак группы (Кердюгенский воин). Первая группа ушла дальше. Они прошли через Тунгуску, Турухан, вышли на Обь. Дальнейший путь: часть их потомков (в составе ветвей N-L1026, N-F4205 и др.) достигает Восточной Европы и Скандинавии, принеся туда, среди прочего, и «восточные» элементы в керамике. Вторая группа рассеивается по тундре. Мои предки были локальной группой на Олёкме и на Лене, которая долгое время не расширялась. А пришлые N-Z1979 были «транзитными» охотниками.

Почему у якутов (N-M2019) так мало археологических следов до XIII века? У них была тенгрианская вера, согласно по которому, они верили, что душа человека после смерти возносится в небеса. Поэтому и мертвецов хоронили в воздушных могилах – ара;ас (арангас). Арангас означает: 1) ограждать, оберегать кого-л.; покровительствовать кому-л.; 2) охранять; защищать. Идея арангаса связана с верованиями в загробный мир и душу умершего. Считалось, что, подняв тело высоко над землёй, душа покойного получает возможность легче и свободнее подняться в небо, не задерживаясь в среднем мире — пространстве между землёй и небом, где могут обитать духи и другие сверхъестественные существа. Такой способ захоронения символизировал освобождение души и её переход в иной мир.

В традиционной якутской культуре арангас — это воздушный помост для захоронения. Его строили на одном, двух или до восьми столбах. На перекладины устанавливали гроб — выдолбленную колоду из лиственничного ствола. Считалось, что такое сооружение простоит сто лет. После его разрушения создавался новый арангас. Строительством должны были заниматься девять невинных юношей, а в жертву приносился чёрный конь с белой мордой. Контролировал процесс шаман. Если хоронили шамана, арангасное захоронение украшали воткнутыми вокруг жердями с изображениями животных-тотемов на верхних торцах. После третьего разрушения захоронения останки предавали земле, поскольку считалось, что три составляющие души — земная, небесная и материнская — стали свободны.

Судьба Кердюгенского воина: он был не «основателем династии», а вожаком, который погиб в чужой земле, не открыв путь своей группе на запад. Он не был охотником, который мирно шёл за оленем. А был разбойником. Волк. Тот, кто живёт грабежом, не работая. Тюрки, которые кичатся своим волчьим происхождением, возможно унаследовали его идеи. Кровавый след Кердюгенского воина шел через всю тайгу. И остановился там, где жили организованные скотоводы — где люди имевшие свое имущество в виде лошадей и коров, не собирались отдавать пришельцам из юга.

Кердюгенский воин (N-Z1979*) был не просто кочевником. Он был воином. Предшественник тюркских волков, монгольских завоевателей. Тем, кто только берёт, а не создаёт. Кто идёт по земле с оружием. Его путь — это грабёж. Он отнимал скот, убивал, наводил страх. За ним тянулся кровавый след — от Амура, через Алдан, до самой Чурапчи. Он шёл туда, где люди уже построили жизнь. Где лошади паслись в аласах, где было сено, где были скотоводы и нанятые ими воины. Там, где развивалось скотоводство — там, где человек и лошадь стали одним.

И там его остановили. Северяне не просто убили его. Они отняли то, чем он жил — оружие, доспех, щит. Всё это положили с ним в могилу, но не как почётный инвентарь, а как трофеи. Как доказательство, что его сила переходит к ним, что воин больше не волк. Он — добыча. Его похоронили. Но не как своего. Наспех, неглубоко, сдвинув в сторону кости того, кто лежал здесь раньше. Не как героя, а как побеждённого врага, которого уважают, но не оплакивают.

Пишут, что потомки воина превратились в чукчей, эвенов и камчадалов. Это те, кто ушли дальше на север. Его сородичи, без вожака, без проводника рассеялись по тундре. Туда, где не было скотоводов. Где можно было жить только охотой. Они стали народностями, которых русские потом назвали «непокорёнными», но на самом деле — просто не нашли с ними общего языка. Потому что у чукчей не было того, что было у якутов: тысячелетнего опыта жизни в договоре.

А в Якутии остались скотоводы. Те, кто отняли у волка оружие и похоронили его в Кердюгенском аласе. Их линия — N-M2019 (мои предки). Они не кичатся грабежом. Они прославляют созидание и работу. Это заготовка сена летом, защита лошадей от волков. Это договор. Их сила — не в грабеже, а в том, что они умеют договариваться. С лошадью, с землёй, с соседями. И даже с волком — когда приходят волки, мои предки их изгоняли или убивали, но не становились им подобными.