Лес слышит

Когда деревья начинают шептать твоё имя, вглядись в них.
4 день третьего месяца, 37 года от открытия
Когда я вышел из посадочного модуля, деревья вокруг поля, несмотря на полный штиль, разом заколыхались. При этом они не издавали шума. После они сразу быстро замерли. Это очень странно. Мне приходилось по службе бывать на многих планетах, я видел много уникальных местных природных явлений, но чтобы деревья шевелились без ветра, не издавая шелеста, я никогда не встречал. Решил включить постоянный мониторинг погоды, когда приду на станцию.
Обрадовала твёрдая почва. Я навсегда запомнил: земля может быть обманчива. Лес Номориса-4 на полюсах напоминал тайгу Сибири или Аляски, только намного масштабнее: деревья большие и плотные, как в джунглях Амазонки. Место –  это может пугать. Примерно в этом районе пропала «Вторая экспедиция», вполне возможны нестабильные природные условия. С другой стороны, другие семь экспедиций вернулись. Можно колонизировать, мы первая волна.
Я пошёл к Северной станции «Кронос». Главное здание выглядело заброшенным – корпус помнил прошлые планеты, покрылся ржавчиной и уже начал зарастать местной зеленью. Дверь тоже заросла, опасения, что она не откроется, подтвердились. Вырвать растения руками не получилось. Их только вырубать. Пришлось взять топор, затем рубить и вырывать их около пятнадцати минут. Вокруг станции стояли технические здания: контейнеры со строительными материалами, ангары с техникой.
Я три месяца буду изучать грунт для залегания фундаментов будущих построек и подготовлю строительную площадку. Через год здесь будет посёлок, через десять – город. Освоим и поставим под контроль всё. И никто не провалится в никем не замеченное ущелье. Только для этого придётся вырубить все эти деревья. Ничего страшного. Такова цена развития. Я один из первых колонистов, кто ступил на эту землю. Первый, кто начнёт её осваивать. Звучит пафосно, но здесь, в этом зелёном океане, начинаешь чувствовать себя первопроходцем. Глупо, конечно. Но приятно.
Кроме моей станции, на планете находятся Экваториальная станция «Гелиос-Т» с Мариной Глушко и Океаническая платформа «Абисс-Р» с Сергеем Латушиным. Мы прибыли вместе на варп-корабле «Беринг». Удивительно: мы трое – единственные люди на этой планете, из всех людей мы самая одинокая группа, каждая станция находится далеко друг от друга, мы как отдельные люди тоже самые одинокие. Оставшийся день я потратил на подготовку станции к работе.
5 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Ещё не начал основную работу, пока ещё наблюдение за флорой, подготовка к экспериментам и строительству. Необычных порывов ветра, к сожалению, больше не наблюдал.
Разобрал старые контейнеры, нашёл аккумуляторы. Доходяги – непригодны к эксплуатации, корпуса потрескались. Такие только выбрасывать. Перерабатывающий завод ещё не создан, придётся пока все отходы выбрасывать на природу. Вынес их к озеру, вскрыл, слил электролит прямо в воду. Ничего, озеро большое, переварит, я же не цистерну выливаю. Всё равно по плану мне нужно найти место для слива отходов для будущего промышленного комплекса компании. Идеальная свалка для первой колонии. Запомню это место.
К концу рабочего дня я встретился со странным феноменом. Я не могу объяснить, что увидел. Когда я проходил возле дерева, ветка дрогнула, но ветра не было. Я смотрел на неё долго – она не двигалась. Подумал, просто показалось. Когда я пошёл дальше, я услышал громкий хруст ветки. Я обернулся – никого не было. Ветка оставалась неподвижной. Стало ещё тише, словно кто-то затаился. До этого я замечал странности в растениях. Один куст показался ближе к станции. Между кустом и станцией есть валун. Когда я проходил, мне показалось, что расстояние между ними сократилось.
Я уже хотел бросить основные дела и изучить странное явление, но передумал. Шевеление ветки и приближение куста к валуну – разыгравшееся воображение. Мне казалось, что из этого ничего не выйдет. Лучше буду дальше изучать грунт. В конце концов, я здесь не для того, чтобы параноить о ветках. Я здесь, чтобы готовить плацдарм для города, который, может быть, в будущем будет простираться на десятки километров. Не люблю, когда меня беспокоят. Я достал нож и срубил ветку одним движением. Глупо, по-детски, но весело. Впервые за несколько дней.
6 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Вечером на станции связался с коллегами. Мы обменялись типичными приветствиями, затем полученными данными. Марина спросила, «не замечал ли я светлячков по ночам?». Она пыталась говорить научным и ровным тоном, но было заметно, что она скрывает тревогу. Я удивился вопросу. Ответил: «Не замечал». Она сказала, что прошлой ночью до рассвета вблизи наблюдала танец насекомых. Они похожи на светлячков или полёт пыли в лучах Солнца. Она предположила, что, скорее всего, это «Сияние Демина». Светлячков здесь нет. При богатой и даже избыточной флоре на планете полностью отсутствует фауна. Даже бактерий. Я подумал, что она открыла местный вид насекомых. «Сияние Демина» я вовсе считал иллюзией, вроде марсианских каналов в девятнадцатом веке. Свечение ни разу не было заснято на камеру, оно было только в описаниях. Впервые свечение засекла Третья экспедиция, затем наблюдала Шестая экспедиция. Только они видели сияние издалека в течение нескольких минут. Долго и вблизи свет никто не видел. Я попросил скинуть мне фотографии света. Марина сказала, что тогда не сфотографировала его и просто за ним наблюдала. Затем сказала: «Я впервые не боялась смотреть на лес, в его свете я чувствовала себя впервые в безопасности». Я не придал значения странной фразе. Дикий лес ночью действительно может пугать. Я не ответил, спросил: «могут ли это быть живые существа?». Она добавила, что светлячки её звали. Я переспросил. Она замолчала, потом сказала: «Забудь. Просто нервы». Марина всегда была странная.
Сергей как натура не менее странная, но романтичная, говорил про величие океана. Я особо это не слушал, во время полёта к Неморису-4 он говорил про дали космоса, на орбите про саму планету, теперь про океан. Я дождался научных данных. Он наблюдал внутри батисферы за подводным миром. Он сказал, что был под водой с утра до вечера. Рыб не было, только водоросли. Океан такой же – без животных, только растения. Далее он упомянул, что водоросли движутся без течения, то есть не по течению, не против него, а мимо течения, словно его нет. Иногда они замирали, словно живые. Я подумал, что он накручивает нелепые выводы. Но Сергей взял образцы растений и исследовал. Внутри них были очень тонкие белые нити. Сплетены внутри растений, они были как кровеносная система. Я не океанолог, но понял, что водоросли отличаются от земных собратьев. Сергей планирует потратить ближайшее время непосредственно изучению растений. В конце он добавил, что надеется увидеть бездну, в которой кроются секреты планеты, но лучше чтобы бездна тоже дала о себе знать. Я промолчал, нужно заниматься делом, а не философствовать, как любит Сергей.
Может, растения и в самом деле здесь более необычные, чем на Земле? И сами растения не единственные обитатели? Включил камеры. На мониторах появились деревья и кусты. Датчики засекут любое движение. Хотя я сомневаюсь, что увижу что-нибудь очень необычное, но я настолько скептик, что не отрицаю что-либо. Если камеры не заснимут движения растений, то по крайней мере, может, я первым сниму «Сияние Демина». Желательно с близкого расстояния.

7 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Это обязательно нужно записать. Здесь явно что-то происходит. Во время сна я услышал своё имя. Ещё со второго дня мне слышались шептания, но они были неразборчивы, и я всё сваливал на завывание ветра. На этот раз голос был чёткий. Я узнал голос Игоря. Компания обещала, что «Студёная долина» на планете «Фригии-1» проверена. Под его ногами треснул лёд, он успел схватиться за край и сказать «помоги», перед тем как скрыться с криком в темноте. Я мог прыгнуть следом, может быть, вытащить. Комиссия сказала, что я правильно сделал. Края ущелья были хрупкие, и я сам мог упасть вслед за ним. Теперь я вновь услышал голос Игоря из темноты. Я повернул голову в сторону звука. За окном стоял силуэт. Тело онемело, но сердце барабанило так, что казалось, что трясётся кровать. Хотелось дальше притворяться спящим, как ребёнок, но в итоге я решился переключить рубильник. Лампы станции засветились. За окном стоял куст. Раньше его здесь не было. Я просмотрел записи с камер в ускоренной записи: в три часа ночи куст у валуна начал двигаться к станции, затем обошёл его и уже потом приблизился к окну и стоял примерно час, пока я его не заметил. Что самое любопытное, за это время куст приобрёл очертания человека. Не знаю, как это объяснить. Особенно голос Игоря. Может быть пары от растений?
Утром я подошёл к нему с топором, мне показалось, что он сжался. Хотя в тот момент подул ветер, и куст, скорее всего, шевелился из-за него. Рубить его не стал, хотя я с удовольствием это сделал бы. Куст может быть уникальным, и для науки его необходимо исследовать. Во-вторых, Марина вряд ли будет рада, она захочет получить данные от него, в-третьих, если он и вправду живой? Он может быть связан с другими, и успеть позвать своих, или вовсе броситься в отчаянии на меня. Чушь, конечно, но и ходящие кусты – чушь не меньшая. К своему стыду, я даже побоялся оторвать у него ветку или лист для образца. Вместо этого со склада я взял клетку для животных будущей фермы и накрыл куст.
Я сообщил Марине об инциденте и скинул видеозапись. Без сомнения, ей как биологу «живой куст» был интересен. Она сказала: если бы тот куст пришёл к ней ночью – она бы умерла от инфаркта. Или сама ушла бы на тот свет. Она решила включить полный свет на своей станции до рассвета. На мои слова, что её будет мучить бессонница, она ответила: лучше бессонница, чем если она проснётся, а внутри станции будет такой куст или что-нибудь похуже.
Дальнейший день я отдыхал – заслуженный выходной.
8 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Хотел изучить растения, но решил сначала сделать первоначальную работу по плану: подготовить строительную площадку и изучить грунт, но именно это открыло ещё больше вопросов про Неморис-4. Перед бурением грунта я проверил промышленные машины.
Двенадцать великолепных атомных монстров стояли в ангаре за станцией – тяжёлые, с широкими гусеницами и стальными пилами. С виду – грубая техника, но внутри каждого – мозг. Точнее, три мозга: навигационный, боевой и контрольный. При желании они могут превратиться в смертоносную силу. Мало ли что можно встретить на других планетах. Я видел, как на полигоне под Новосибирском одна машина за четыре минуты уничтожила старую лесополосу.
Перед запуском я проверил машины. Первая, «Лесоруб-1», выглядела хорошо – корпус чист и цел, двигатели смазаны. Гусеницы без износа, гидравлика в норме. В кабине проверил прошивку. Подключился к электронике машины. Показания хорошие. Запас атомной энергии максимальный, износ минимальный. Состояние оборудования в норме.
Следующие три машины я проверил по той же схеме. Всё штатно. Но на пятой нашёл проблемы. «Лесоруб-5» не включался с первой попытки. Я проверил аккумулятор – окислителя не было. Пришлось заменить. Запустил вновь – система загрузилась, но выдала ошибку об отклонение траектории. Отклонение серьёзное. Если лесоруб начнёт валить лес с таким отклонением, он может улететь в кювет. В ручном режиме это не страшно – оператор поправит. Но в автоматическом, когда машины идут стеной, это может привести к аварии. Прошивку переустанавливать не стал. Это долго. Откалибровал датчики положения. Система пересчитала траекторию, выдала зелёный индикатор. Ошибка ушла. Я перезагрузил машину – загрузилась с первого раза. Когда я выбирался из кабины, заметил на броне царапины. Глубокие, параллельные, по четыре полосы в ряду. Словно кто-то провёл когтями по металлу. Я осмотрел ангар, никаких следов. Наверное, повреждена на другой планете. Ангар был закрыт. Даже если были животные, они бы не смогли открыть, а затем закрыть дверь. Официально лесорубы целые, но компания иногда экономит и халтурит, и могла отправить повреждённые, или их поцарапали при загрузке. Я записал в журнал: «Лесоруб-5. Следы эксплуатации. Без замечаний». Про царапины не написал.
С шестой по десятую машины я проверил быстро. Всё штатно. На одиннадцатой – снова сюрприз. «Лесоруб-11» старый – судя по шильдику, он выпущен в 2252 году. Он прошёл девятнадцать планет до Немориса-4. Я открыл люк, в кабине пахло как в теплице. Я включил вентиляцию – запах выдуло. Вероятно, листья в вентиляцию с прошлых планет занеслись. Я проверил фильтры – чистые. Странно. Когда я запустил диагностику, «Лесоруб-11» выдал ошибку в огнемётной системе. Клапаны не открывались до конца. Я перекалибровал приводы – не помогло. Пришлось лезть в клапанный блок. Я открыл кожух, в нём были волокна. Тонкие, белые, похожие на корни или на нити. Я вспомнил, Сергей описывал нечто подобное. Они облепили соленоиды, забились в щели между пружинами. Я вычистил их и поместил в пластиковый пакет. Нити были мягкие, но рвались с трудом. Клапан после чистки заработал как новый. Перед тем как закрыть люк, я проверил герметизацию кабины. Всё было в порядке. Откуда взялись эти нити? Машина стояла в ангаре. Я посмотрел на пол под «Лесорубом-11». Металл. Сухой. Никаких трещин, через которые могли бы прорасти корни.
Двенадцатую машину я проверял уже без энтузиазма, но она оказалась идеальной. Аккумуляторы – сто процентов. Эта машина абсолютно новая.
После диагностики лесорубов я пошёл к контейнерам с оборудованием. Три контейнера с буром, датчиками и расходниками. Автоматика поставила контейнеры спустя рукава. Двери выходили на небольшие деревья, пришлось их срубить. Я потратил два часа, чтобы вывезти и собрать самоходный бур. Модель «Землекоп-М» на гусеничной платформе. Штанги – с диаметром пять сантиметров. Надёжный двигатель на атомной энергии. В тундре работал с его старой модификацией. Бур тяжёлый, надёжный, прощает ошибки. Когда включил тестовый режим, мотор заработал без перебоев. По предварительным данным, грунт должен отличаться разнообразием в зависимости от расположения. Скважины надеялся сделать быстро.
План был такой: проехать по периметру будущей строительной площадки, взять пробы в шести точках. Глубина – десять метров, этого достаточно, чтобы оценить несущую способность.
Первая точка для бурения находилась в низине в трёхстах метрах от станции. Подготовил установку за пять минут. Первый штык вошёл легко, как в масло. Бур уходил с чавканьем, керн почти чёрный, жирный, с запахом сероводорода. Из скважины полилась чёрная грязь. Через полметра бур замедлился и дальше двигался с трудом. Я услышал, как хрустит земля – мелкие корни. Через три метра – удар. Приборы определили препятствие как камень. Я обошёл его, сместил штангу на пять градусов.
Когда я вытащил пробу, керн выглядел как слоёный пирог. Первый метр – рыжий суглинок с прелыми листьями. Дальше – тёмно-серая, почти чёрная органика. Она была похожа на торф или даже на гниль. И чем глубже, тем влажнее. На глубине пять метров из скважины сочилась густая вода с алым оттенком. Она была похожа на свежую кровь. Температурный прибор показал, что температура этой жидкости равняется примерно 30 градусов. Надо обязательно проверить её в лабораторных условиях. Но с геологической точки зрения понятно: для тяжёлых зданий это место не подойдёт. Если строить здесь фундамент, он уйдёт в землю за первый же сезон. Я поставил табличку: «Не пригодно. Болотистое. Только для лёгких зданий»
Вторую точку я заложил возле того места, где ручей впадает в озеро, в которое я слил кислоту. Озеро за ночь изменилось. Вместо голубого цвета вода стала чёрной. На её поверхности плавали мёртвые водоросли. Зелень на берегу тоже умерла. Значит, всё же кислоты хватило, чтобы уничтожить здесь жизнь. На берегу нашёл необычный и даже пугающий валун, который ранее скрывала плотная зелень. Валун был с гранями, словно его вырезали с помощью инструмента. На его сторонах были царапины, напоминающие орнамент. Уверен, это природное явление. Когда я пробурил грунт, я обнаружил, что он оказался совсем другим. Грунт был очень твёрдый. Самый раз для термоядерной станции, которая будет питать ближайшие дома, заводы и фабрики, и озеро рядом есть для слива отходов промышленного комплекса. Ничего страшного, что вся жизнь в озере, похоже, умерла. Нужно куда-то сливать отходы. Пройдёт время, и здесь будут возвышаться трубы и градирни. Люблю индустриальные пейзажи, чувствую силу и мощь всего человечества, когда над зданиями цехов идёт дым.
Третья точка – на границе леса и поляны, где деревья выросли очень плотно друг к другу, так что протиснуться можно, только если развернуться боком. Здесь я заметил кое-что странное. Я встал на колено, чтобы отметить координаты, и увидел, что корни деревьев переплетены не хаотично, как обычно. Они шли параллельными рядами, срастаясь параллельными корнями. Это было похоже на сетку. Я провёл рукой по ней – шершавая, тёплая. Я подержал руку дольше – корни определённо теплее окружающей почвы. Словно по ним течёт что-то горячее. Я достал тепловизор. На экране корни светились оранжевым, температура – тридцать два градуса. Почва вокруг – четырнадцать. 
В отчётах экспедиций не упоминалось ничего подобного. Может, органика разлагается с выделением тепла? Но слишком ровно, слишком структурированно для гниения. Я сделал надрез корня. Из него полилась жидкость, абсолютно похожая на кровь. И самое интересное, жидкость пульсировала, словно от ударов сердца. Бурить здесь я не стал. Рука не поднялась всадить бур в эти корни. Их лучше исследовать. Может быть, это свойство назовут в честь меня как первооткрывателя.
Четвёртую и пятую точки я прошёл быстро. Грунт – суглинок с примесью песка, плотный, сухой. Идеально для фундамента. Я забил маркеры, записал координаты. На шестой точке – самой дальней, в километре от станции – бур снова упёрся в корни. Но здесь они были другими. Толще, крепче, с какими-то наростами, похожими на узлы. Я сфотографировал.
Когда я вытаскивал штангу, бур застрял. Я дёрнул – не поддаётся. Он застрял в корне. Дёрнул сильнее – с треском вырвал корень вместе с корой дерева. В этот момент деревья зашелестели, среди шелеста я услышал крик. На срезе, внутри корня, я увидел не древесину. Там были волокна. Тонкие, белые, они вились спиралью, как у мышцы. Они на секунду сжались, а затем замерли. Жаль, что у меня не было камеры. Хотел бы убедиться, что мне это показалось. Я взял образцы, это была мышечная ткань. Изучу это немедленно. Я не стал включать это в отчёт. Просто указал: «Точка 6 – корневая система, плотная. Бурение затруднено». Сначала это изучу.
Ближе к вечеру я поднял дроны. Для масштабного планирования будущего города нужно знать ландшафт. У меня три дрона. Два разведывательных – лёгкие и быстрые, с оптикой высокого разрешения. И один тяжёлый, геодезический, с радаром и тепловизором. Последний – зверь весом под двадцать килограммов, его надо запускать с установки, как камень с древних катапульт. Но и картинка от него – трёхмерная модель местности с точностью до сантиметра. Я начал с разведчиков. Запрограммировал маршрут: радиальные вылеты от станции на пять километров, с охватом в сто восемьдесят градусов. Лес вперемешку с полянами, рельеф пологий, никаких резких перепадов.
Первый дрон, «Стрекоза-1». Он взлетел с ладони и ушёл на север. На экране планшета – трансляция шла без помех. Лес был похож на луг. Кроны смыкались так плотно, что между ними не было просветов. На втором километре я заметил, как кроны собирались в кластеры – круги диаметром метров тридцать-сорок, внутри которых деревья были ниже и реже, а по краям – выше и плотнее. Как чаши. Или как амфитеатры. Я сделал скриншот. Может, грибница? На Земле ведьмины кольца бывают – грибы растут по кругу, образуя правильные дуги. Но там диаметр редко больше десяти метров. А здесь – тридцать, сорок, а один круг я насчитал почти на шестьдесят. На третьем километре дрон начал терять сигнал. Картинка стала рябой, дёрганой. Я поднял антенну ретранслятора выше – бесполезно. Дрон уходил в зону, где связь глушило. Я нажал «возврат». Дрон послушно развернулся и пошёл обратно, но сигнал восстанавливался с задержкой, как будто он пробивался сквозь что-то плотное. Когда «Стрекоза-1» села мне на ладонь, корпус был тёплым. Сильнее, чем обычно. Я проверил аккумулятор – 30 процентов. По времени полёта должно быть 70. Наверное, неисправен.
Я запустил «Стрекозу-2» на юг. Та же картина: первые два километра – обычный лес. На третьем – круги. Но здесь они были вытянутыми, эллиптическими. И все ориентированы в сторону моей станции. Я увеличил картинку. В центре одного из кругов что-то блеснуло. Вода или камень. Я не смог разобрать. «Стрекоза-2» тоже потеряла сигнал на дальних подступах. Тоже вернулась с севшим аккумулятором. Если это не брак, может, солнечная активность? Но данные с «Беринга» не фиксировали вспышек. Вероятнее, магнитные аномалии. Возможно.
Я решил поднимать тяжёлого «Шмеля». Он не боится магнитных импульсов и радиации, у него своя навигация, инерциальная, не зависящая от внешних сигналов. Внутри него мини-ядерный реактор. Как я знаю, это гражданская модернизация военного дрона, предназначенного на случай ядерной войны. Он улетел как пушечное ядро. Я задал ему ту же программу, но с большей высотой – триста метров вместо ста. Пусть посмотрит сверху, оценит масштаб.
«Шмель» ушёл на север, и первые полчаса всё было штатно. Он передавал данные в реальном времени: картинка с камеры, тепловая карта. Я смотрел, как на экране проступает трёхмерная модель местности. Лес, рельеф, озёра – всё чётко, с высокой детализацией. Потом я увидел в тепловизоре, что лес светился. Он светился сетью. Тонкие, горячие линии тянулись под землёй, соединяя деревья в единую структуру. Как кровеносная система. Или как нейронная сеть. Я увеличил масштаб. Линии пульсировали. Я не мог этого видеть – тепловизор передавал статичную картинку. Но мне казалось, что они пульсируют. Медленно, ритмично. Как дыхание или ритм сердца. Над моей базой было уплотнение. Сгусток горячих линий сходился в одну точку, как сердце. Скорее всего, термический источник. По крайней мере, убедительно. «Шмель» тем временем ушёл на третий километр, и я решил проверить те круги, что видели разведчики. Я перенаправил дрона на одну из эллиптических структур. Круги напоминали постройки. Деревья росли так, что образовывали стены. Прямые линии, углы, параллельные ряды. С высоты это напоминало фундамент или ограду. В центре одного из кругов деревья изгибались, сплетались, создавая подобие свода. Арки или крыши. Я увеличил картинку до предела. Внутри этой структуры что-то, что блестело на солнце. Я не успел рассмотреть. Со «Шмелём» потерялась связь. Экран погас, и на нём высветилось: «Соединение потеряно». Я нажал аварийный возврат на пульте – тишина. Я ждал минуту. Две. Пять. Дрон не возвращался. Я вышел на улицу, поднял антенну ретранслятора на максимум. Повторил возврат. Ничего. Где-то там, на севере, лежал мой дрон. Двадцать килограммов высокоточной оптики, радара, тепловизора. Стоимостью как год моей зарплаты. Ужасно, что я могу стать должником компании. Я подумал пойти за ним, но дальний лес явно что-то таил, и из этой спасательной экспедиции я могу не вернуться. Я не пойду за ним.
Я вернулся на станцию. Вечером я пересматривал записи, которые успел сохранить. Тепловая карта. Линии. Пульсация. Структуры, похожие на фундамент. Арки. И то блестящее в центре. Я увеличил последний кадр. Пятно. Яркое, белое, с чёткими гранями. Металл? Камень? Или что-то, что только казалось металлом?
Разобрался со стрекозами. Не могу понять, что с ними произошло. Впечатление, что не только мы влияем на среду планеты, но и она на нас. Если местная флора действительно обладает чем-то вроде разума? Для них я нарушитель беспокойства и даже изверг. Я слил кислоту в воду с радостью. Если бы лес обладал разумом в нашем понимании, он бы минимум считал меня злом. Я действительно плохой? Я воображаю себя местным царём, который благое дело делает за счёт других. Но всё же я не считаю, что лес настолько разумен. Он, скорее всего, – единый организм, а я – раковая клетка. В любом случае я останусь злом, но другого пути у меня нет. Всю историю человечества двигали не добрые дела. Я решил. Больше не спрашиваю себя, прав я или нет. Есть работа. Её нужно сделать.
Ночью изучил образцы. Вместо мышечной ткани была обычная древесина. Потом я проверил жидкость – обычная грязная вода. Я уже выдвинул теорию, что испарения грунта или опыление растений вызывают галлюцинации, но потом прощупал в древесине что-то железное. Я распилил образец и обнаружил в нём жетон, на нём имя и код были стёрты, но одну надпись удалось разобрать: «Вторая экспедиция». Это нужно будет обязательно рассказать.
Я уже думал, что и паутина не сохранится, но мои опасения не оправдались, волокна сохранились. Я посмотрел на волокна через микроскоп. Я не ботаник. Но я знаю, как выглядит растительная ткань. Это не она. Я положил волокна в холодильник, рядом с образцом корня. Может, завтра скину фото Марине – у неё биологическое образование. Она разберётся. Я включил наружный прожектор. Лес стоял на месте. Но мне показалось – или деревья чуть накренились в сторону станции? Конечно, показалось.
9 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Я провёл ряд экспериментов. На следующий день после инцидента с кустом я решил спровоцировать реакцию растений. Если у леса есть подобие реакций – допустимо, он чувствует боль. Я взял пробу грунта в ста метрах от станции, залил в неё концентрат серной кислоты из аккумуляторов. Можно один аккумулятор списать как бракованный. Место пометил, разложил датчики. Интересно, как быстро корни узнают, что их травят? И узнают ли вообще? Когда я облил кислотой, датчики не среагировали. Хотя я ожидал что-нибудь особое. Вечером место не изменилось. Корни не приближались, не отползали. Либо лес не чувствует боли здесь. Либо чувствует – но терпит. Я разочарован неудачным экспериментом. Думаю, провести один эксперимент завтра. Запущу акустический «пинг» через наши подземные сенсоры прямо в сеть корней. Посмотрим, как лес ответит на звук. Если ответит вообще. Бойтесь гнева терпеливого человека, надеюсь, леса это не коснётся.
Остальной день я наблюдал за растениями. Любопытно: теперь на камерах не видно изменений. Они словно поняли, что я за ними слежу. Что касается Марины, она больше зациклена на «светлячках». По её словам, когда она решается выйти, они гаснут. Я знаю, она боится темноты. Когда я про это сказал, она ответила, что их свет словно растворяет страх и защищает её. Хорошо, что я ей дал чем заняться. Она была очень рада, когда я ей прислал фото образцов. Сергей также проводит время под водой. Он утверждает, что водоросли начали окутывать сваи станции. Похоже только я один адекватный на этой планете.

10 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Зря я это сделал. Не надо было вмешиваться в лес. Не надо было вообще прилетать на эту планету. К вечеру я сделал всё так, как и хотел: запустил в корни излучение. После началась реакция – приборы начали зашкаливать. Лес стал шелестеть, словно при урагане, а ветер завывать, как стон, при этом ветра я не ощутил. Марина с Сергеем засекли изменения. Я не знаю, что это было – отклик, помеха, случайность, но в ту же секунду Марина сказала растерянным, но удивлённо-спокойным голосом: «Андрей... лес светится». Она замолчала, я услышал шаги. Она сказала: «Они знают моё имя».
Я пытался её откликнуть, но она молчала. Затем Марина закричала по связи, как ребёнок, увидевший новогоднюю гирлянду за окном: «Как красиво, Андрей, ты не представляешь. Теперь я не боюсь его». Потом: «Они зовут меня, и я их всех вижу». После было слышно по звукам, что она открыла дверь и вышла. После мы с Сергеем пытались её вызвать – она не отвечала.
Я хотел поговорить с Сергеем, но свет вырубился, и включилось аварийное освещение. Тусклое, красноватое – аккумуляторы рассчитаны на сорок часов, не больше. Я посмотрел на камеры — работала только одна, возле генератора, и она засняла, что возле неё стоит силуэт. Затем изображение дёрнулось, перед камерой мелькнула тень, камера вырубилась.
Выйти я решился, только когда рассвело. Все камеры были вырваны. Я посмотрел вышку и генератор. Провода были перерезаны. У щитка я нашёл мачете с эмблемой Второй экспедиции. Оно заржавело и было покрыто растениями. Я подумал, что среди этого леса могут быть одичавшие члены «Второй экспедиции», которые могут быть опасны. Но это в лучшем случае, главный подозреваемый – лес. Куст пропал. Клетка была отброшена. Я вырубил все крупные растения на поляне. Кроме этого, вокруг станции я выжег траву горелкой, но этого мало. Я зашёл в станцию, включил пульт автоматики и активировал всю технику для вырубки леса. Поставил очистку периметра на режим «тотальный».
Тяжёлая техника выехала к деревьям. Все двенадцать машин, тупые железные гиганты с пилами и огнемётами. Они пошли в лес, как солдаты. Я смотрел на мониторы. Деревья падали, корни перемалывались в щепки. Не знаю, поможет это или нет. Генератор доделать не получится. Провода перерезаны, панель управления разбита. Буду сидеть на аккумуляторах. Если экономить – дней пять протяну. Может, шесть. Связь можно восстановить – на это уйдёт день, может, меньше. Главное, чтобы хватило заряда.
11 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Успел доделать антенну до заката. Лесорубы оттеснили лес. Попытался связаться с Сергеем и Мариной. Они молчали. В файлах нашёл сообщения от Сергея, датированные после обрыва связи. Первое сообщение: «Андрей, весь океан до горизонта светится». К этому сообщению была прикреплена фотография – светящийся океан. Второе сообщение: «Андрей, я в батисфере. Не волнуйся. Всё правильно. Я почувствовал, как гудит вода. Как тогда, у жёлоба. Тот же ритм. Два удара... пауза... два удара». Последнее сообщение было с фотографией из батисферы, за треснутым иллюминатором, среди света, был силуэт, похожий на человеческий. Фотография сопровождалась сообщением: «Наконец-то я вновь вернулся в бездну. Я уже был в ней, когда спустился на дно Курило-Камчатского жёлоба. Из экспедиции только я выжил, но не помнил что-то важное. Комиссия решила – галлюцинация от нехватки кислорода. Я вспомнил. Всё вспомнил. Там не было галлюцинаций. Там был свет. И он звал меня – ту часть меня, которую я забыл и нашёл на планете. Теперь я иду к ней. Спокойной ночи, Андрей. Скоро встретимся».
Я долго перечитывал сообщение. Сергей человек неволевой, но такое даже я не ожидал. Подумав о свете, я вспомнил рыбу-угря или противонасекомные лампы. Рыбы и насекомые тоже не могут им противостоять. Лес и планета в целом явно живой и враждебный к людям хищник. Или спаситель в специфическом понимании? Это не важно, нужно что-нибудь предпринять. Попытаюсь продержаться неделю, пока не прилетит смена.
Я вспомнил, что вчера, после отключения света, я так и не закончил настраивать антенну. Передатчик работал, но сигнал уходил в никуда. Может быть, я ошибся в расчётах. Я поднялся на крышу через технический люк. Антенна была цела, но её опоры оплели тонкие белые волокна. Я отодрал их мачете, повернул антенну на расчётный азимут. «Беринг» должен был быть прямо над горизонтом. Я спустился в рубку, подключил передатчик на полную мощность. Я вызывал «Беринг» и потребовал эвакуации. «Беринг» не отвечал. Я повторил. Десять раз. Двадцать. Переключился на резервные частоты, на аварийный канал компании. Тишина. К полудню я понял, что меня не слышат. Или не хотят слышать. Я вспомнил дронов, которые теряли сигнал. Лес глушил связь.
Днём я вернулся в рубку после осмотра периметра. Я сел за пульт управления лесорубами. На экране – двенадцать зелёных точек. Я развернул изображение с камер. «Лесоруб-7» стоял на месте. Я включил его камеры: гусеницы оплетены корнями. Корни и ветки тянулись из земли, обвивали траки. Я нажал аварийный запуск – машина дёрнулась, перемолола несколько корней, но на их месте выросли новые. Выбраться семёрка не могла.
«Лесоруб-11» ушёл в лес. Я не давал ему команды. Он прошёл почти триста метров за границу периметра. Я нажал аварийную остановку – тишина. Экран с камерой «Лесоруба-11» погас без помех. Просто – чёрный.
«Лесоруб-8» медленно развернулся и пошёл вглубь леса. Туда, где на тепловизоре светилась сеть. Я нажал все аварийные кнопки – бесполезно. На экране я увидел ветки, потом что-то белое коснулось объектива, и картинка погасла.
Весь день я смотрел, как гаснут экраны. В двигатель «Лесоруба-4» забрались корни, после чего двигатель взорвался. «Лесоруб-1» – деревья смыкаются кольцом, машину замуровывают заживо в зелень. Огнемёт «Лесоруба-9» обвили корни и вырвали его, затем вырвали и пилы, буквально завалив и обвив их, так что пилы заело. После этого девятка заглохла. К вечеру все лесорубы не работали. На мониторе оставались только двенадцать серых точек. Я эту битву проиграл.
Когда стемнело, решил попробовать лазерный передатчик. «Беринг» снова на горизонте. Лес не сможет его заглушить. Я так думаю. Я нашёл передатчик в техническом отсеке, включил питание. Вывел оптику на крышу, навёл на расчётную точку.
Вернулся к пульту, подключил передатчик и вызвал «Беринг». Ответ пришёл через три секунды. На экране замигал индикатор входящего сигнала. Я услышал роботизированный голос «…приём…». Я схватил микрофон и чуть ли не кричал, прося помощи. Из динамика последовал треск, шипение. Потом снова голос, теперь разборчивее: «…не кричи… мы слышим тебя…Мы везде… Ты станешь нами…» Я быстро вырубил передатчик.
Ответ пришёл из леса. Лес не только глушил связь – он мог на неё отвечать. Я выключил свет. Слышу, как пол станции поскрипывает.
12 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Я проснулся от того, что кто-то звал меня по имени. Голос тихий, почти ласковый. Женский. Я узнал голос Марины. Он доносился снаружи. Я подумал, что Марина спаслась и смогла добраться к «Кроноса». Я встал, прошёлся по станции. У двери я снова услышал своё имя и просьбу открыть. Голос был совсем близко. По ту сторону двери. Затем: «Открой, Андрей. Мы здесь». «Мы». Не «я». Я посмотрел в глазок. За дверью темно, но в темноте – очертания. Кто-то стоял прямо перед стеклом. «Ты не бойся», – сказал голос. – «Здесь нет страха. Ты не представляешь, как это – не бояться. Я впервые сплю без света. Я сама стала частью его. Выходи. Ты тоже устал». Я развернулся и почти побежал обратно в рубку. Захлопнул дверь, задвинул засов и снова заснул.
Утром вентиляция сломалась. Вентиляторы крутятся, но воздух не движется. Поднёс руку к решётке – ни сквозняка. Словно вентиляцию чем-то закрыли. Я поднялся к верхним окнам технического этажа. Вместо поляны теперь вокруг были деревья и кусты, а станцию покрыли ветки и листья.
Спустившись, я решил проверить главный шлюз. Посветил в смотровой глазок. Корни облепили всё снаружи. Десятки тонких, но прочных нитей, как сети, висели за дверью, будто ждали. Но за дверью оставалось свободное место. Словно специально, чтобы я мог выйти. Я прошёл к аварийному люку – он задраен, не открывается. К иллюминаторам – листья прижаты к стеклу плотным слоем. Я вернулся в рубку.
К обеду погас экран монитора в спальном отсеке. Перезагрузил – заработал. Через час погас снова. Проводка в порядке. Экран просто умирал. Я сидел в рубке, вооружившись мачете, и вдруг услышал шаги снаружи. Медленные, тяжёлые, к окну. Я прислонился к закрытому окну. Шаги остановились. Три удара.
Сергей позвал меня. Я спросил, он ли это. Он попросил открыть дверь и выйти наружу, и что они хотят встретиться со мной. Я спросил: «Кто это мы?». Сергей или то, что за него выдаёт, сказал: «Я и Марина, она счастлива. Мы все счастливы. И ты будешь счастлив, если откроешь дверь и поговоришь с нами». На повторный отказ открыть дверь голос ответил: «Не открывай, если не хочешь. Но послушай. Мы теперь везде. От моха на горных вершинах до водорослей на глубинах. Я внутри света. Это не иллюзия, Андрей. Это – дом. Тот дом, которого у меня не было на Земле. Выходи, когда будешь готов. Мы подождём. Мы всегда ждали».
Я спросил прямо: «Вы живы?». Сначала он, они или оно молчали. Потом ответили: «Мы больше, чем живы. Мы стали частью. Ты тоже станешь». Я сказал: «Уходи». Шаги медленно удалились.
Ближе к вечеру вода из крана пошла с перебоями. Напор падал, восстанавливался, снова падал. Я пошёл в подвал – корни оплели трубы водоснабжения. Тонкие, белые, они сжимали металл, как удавы. Я рубанул мачете – перерубил несколько, но остальные сжались сильнее. Труба жалобно скрипнула. Я вернулся наверх и заварил ход в подвал. Воды нет. Переключился на аварийный запас – три бутыли.
Вечером я снова включил передатчик. Антенна на крыше работала, сигнал хоть как-то идёт наружу. Я настроился на аварийную частоту и стал вызывать хоть кого-нибудь. Никто не отвечал. На пятой минуте я услышал ритмичное, медленное, глубокое и тягучее дыхание. В этом дыхании я услышал: «…ты уже здесь…». Я выключил передатчик. Перерубил кабель. Больше я никогда не включу радио.
Ночью я сидел в рубке. В щели между заколоченным иллюминатором и стеной пробивался свет. Зелёный. Мерцающий. Он пульсировал в такт моему сердцу. И я услышал Марину у самого уха: «Андрей, посмотри на свет». Голос был совсем близко. Я поднял голову. Свет был красивый. Как она говорила. Я встал. Сделал шаг к иллюминатору. Затем уже Сергей сказал: «Да, иди сюда. Посмотри». Я протянул руку, чтобы открыть дверь и выйти к ним. Пальцы замерли в сантиметре от ручки. Голоса продолжали шептать: «Иди, не бойся».
Я убрал руку и закрыл жалюзи. Голоса стихли. Но свет оставался, пробиваясь сквозь все щели. Поздно вечером я вернулся в рубку. Голоса затихли. Свет погас. Только стены поскрипывали, да под полом пульсировало сердце леса.
Следующая группа колонистов прибудет очень не скоро. Вода закончится, еда закончится, может закончиться воздух. Думаю выйти наружу. Терять уже нечего. Когда Сергей и Марина вернутся, я открою дверь. Я устал.
13 день третьего месяца, 37 года от открытия.
Нужно успеть записать. Свет мигает. Аккумуляторы дышат на ладан – я экономлю каждую минуту, но корни уже добрались до внешних клемм. Я проигрываю.
Проснулся от скрежета. Металлического, протяжного. Я лежал на полу рубки – койка в спальном отсеке стала небезопасной, там стена треснула, и внутрь просунулись корешки. Скрежет повторился. В щелях и за жалюзи сияние, которое меня манит.
Скрежет раздался с западной стороны, где технический люк. Я подошёл, приложил ухо. Тишина. А потом – удар. Я отшатнулся. Один из замков исчез – вместо него дыра с рваными краями, и в неё просовывался корень толщиной с руку. Шевелился, ощупывал пространство. Я рубанул мачете. Корень перерубился не сразу, брызнула алая жидкость. Он дёрнулся и убрался. Я заколотил люк чем мог: стеллаж, контейнеры, створка.
Утром рассвет не наступил. Иллюминаторы чёрные. Снаружи плотный слой листьев. Станцию запечатали. Станция крепкая и вполне может выдержать ещё несколько дней натиск леса. Но я не выдержу осаду даже столько. Лес берёт меня измором: отрезал свет и воздух. На запасном входе появилась трещина, она увеличивается. За ней – белые волокна, заполнили всё пространство. Они лезут внутрь. А потом я услышал стук. Равномерный, медленный, глухой стук как сердцебиение. Я прижал ладонь к полу – вибрация. Из-под земли. В такт этому ритму стены станции загудели. Металл резонировал.
Я чувствовал себя не в убежище, а внутри живого существа. Спустя час трещина в потолке выросла. Из неё сочилась тёмная густая жидкость. Голоса вновь пробиваются. «Андрей… Открой… Здесь нет страха…» – Марина, Сергей хором. «Мы стали частью. Ты тоже станешь. Это как вернуться домой». Я зажал уши – бесполезно. Стены движутся. Трещина в углу растёт на глазах. Металл гнётся без звука. Корни пробились через вентиляционную решётку. Тонкие, белые, пульсирующие. Они уже везде.
К полудню я перебрался в рубку, задраил дверь. Свет мигает. Аккумуляторы садятся. Снаружи что-то давит на стены – металл стонет, прогибается. Они сжимают станцию. Сквозь листву в иллюминаторе пробивается зелёный свет. «Светлячки». Теперь я понимаю, как они звали Марину. Я чувствую его.
Не знаю, сколько прошло. Может быть, сейчас вечер. Дверь не выдержит. Я слышу, как корни ворочаются за ней, пробуют замок.
Голоса снаружи стали громче: «Андрей, не бойся», «Мы здесь», «Мы счастливы», «Ты увидишь, как это красиво – быть частью всего».
Стены трещат. Пол прогибается. Корни лезут из-под плинтуса, тянутся к ногам. Я рублю их, но потом они вырастают. Даже если они не прорвутся, я умру от голода или жажды. Они прорвутся. Может, я стану частью леса и воссоединюсь с Мариной и Сергеем, или просто умру. Это уже не имеет значения, я смирился. Я открою дверь и выйду с пустыми руками. В любом случае закончу быстро, без страха. Дневник оставлю здесь. Надеюсь, он поможет объяснить, что произошло, и предостеречь всех от опасности.
Если вы читаете это – улетайте. На этой планете только смерть. Или жизнь явно не в нашем понимании. Не живите здесь. Не трогайте и не вредите лесу. Остерегайтесь растений и света. И помните: Лес видит. Лес слушает. Лес вас ждёт.
Отчёт 143 от 5 дня пятого месяца, 37 года от открытия. 20 июня 2293 года по земному летоисчислению.
Все три станции оказались заброшенными. Следы колонистов обнаружены не были. Запись была найдена на «Кроносе». Дверь станции была открыта, личный дневник Андрея Кострова найден на столе станции. Органические останки колониста Кострова не обнаружены.
При аэросъёмке местности вблизи станции «Кронос» зафиксировано аномальное образование: группа деревьев, сросшихся в форму, отдалённо напоминающую человеческую. Природа образования неясна. Анализ ДНК невозможен из-за плотного переплетения растительных тканей. Рекомендуется дополнительное изучение с соблюдением мер предосторожности.
Рекомендации: классифицировать явление как «феномен Немориса-4», приостановить изучение планеты Неморис-4 до особого распоряжения руководства Российско-лунной компании.