Странные галочки из сборника рассказов

Гравитация
Осенью бывали случаи, когда дождь не переставал идти долгое время. Тогда над головами прохожих расцветали зонты, а шаги становились тем явнее, чем чаще каблуки ботинок опускались в лужи. Несколько таких ботинок проходили мимо автобусной остановки и всякий раз будили Аргентьева, сидевшего в полудрёме на скамье, под прозрачным, стекающим в неясность сонного глаза навесом. Аргентьев, широко высунув язык, зевнул. Смотрел на молчаливых незнакомцев, на грязные бамперы проезжающих автомобилей. Впереди блестел серебристый подол дороги, и каждый раз, когда очередное колесо вспенивало его бахрому - платье волнами развивалось. Серый дым фабричных труб вдалеке.
Желтоглазый автобус показался из-за обшитого сосновыми иголками поворота. Гулко выдыхая, остановился у бордюра. Несколько зевнувших вышли из автобуса, бросили на голову капюшон, выругались громко и, петляя между разлитыми там и сям зелёными, зазубренными зеркалами, скрылись кто куда.
Аргентьев, озябший и продрогший, снова остался один. Остывшими глазами смотрел, как мир становится монохромным фильмом с чёрными полосами сверху и снизу… Тёмный экран.
Его разбудил кашель. Сильный, травмирующий ухо, прогоняющий сновидения.
Женщина средних лет. В мокрой белой шубе, широкополой тёмной шляпе, прячущей лицо, она тикала красными туфлями по воде. Поправила ажурный хаос на чулке. Растирая руки, словно добывая призрачный огонь, пыталась согреться.
- Ничего, - сказала она, снова прокашлялась, - ничего. Погода бывает разной. И в такой польза есть.
Аргентьев чуть повернулся, поймал взглядом уходящее в карман кровавое запястье у нежной ладони.
- Ничего, ничего, - повторила незнакомка. - А ведь я когда-то жила в Звёздном городке. Совсем еще юная, наивная была. После универа и сразу в Центр подготовки космонавтов... Центр подготовки космонавтов! - с благоговением проговорила она, поперхнувшись.
Аргентьев опустил взгляд, рассматривал лежащий в лужице жёлтый лист.
- Какое же было время... Какие же люди... Бирюков, Афанасьев, Латыпова Ирка... Ох, Ирка! - горько засмеялась. – Такая дружба! Такие истории, мама не горюй! Такие приколы откалывали... Потом её первый полёт. Счастливое время. Через пять лет следующий. А потом и мой черед пришёл. Я уже была готова. Была готова...
Аргентьев поймал взгляд женщины. Ее остро-очерченные брови сползли на дрожащие веки. Глаза, эти перезрелые ягоды забытой всеми дикой смородины, – лопнули, потекли тёмной тушью. Девушка смотрела на поворот.
- Как же я хотела увидеть Землю с орбиты. Увидеть. - незнакомка стиснула зубы, процедила медленно. - Как. Она. Мала. Ощутить полёт... Отсутствие гравитации. Этого притяжения. Этой тяжести, что удерживает. Этой тяжести... Как же я...
Черный автомобиль у остановки. Без кричащих фар, неловкого шипения тормозов. Открылась задняя дверь. Из темноты салона вылезла мужская рука, одетая в золотые часы и рукав пиджака с серебряной пуговицей. Подозвав незнакомку заключённым в перстень волосатым пальцем, ладонь раскрылась со свёртком купюр.
Женщина вскочила, достала из кармана пакетик с таблетками.
- Для невесомости… - проглотив одну, выдохнула незнакомка.
Она поправила чулки, расправила короткую юбку и, увлекаемая рукой, пропала в абсолютной тьме салона, словно, то был космос – непроглядный, молчащий и пустой.
Дождь скрыл удаляющийся автомобиль. Как улетает неведомая комета - незнакомка покинула этот мир.
Аргентьев спрыгнул со скамьи, встряхнул шерстку. Завиляв хвостом, бросился к сокрытому в соснах повороту.
Пустая дорога. Только мокрые звёзды вспыхивали ярко-жёлтым, атакуя асфальт, чтобы сразу угаснуть. Аргентьев поднял морду к сокрытому тучами небу. Завыл. Промокшими лапами отрешённо побрёл по лужам обратно.
На остановке, с чуть приоткрытыми глазами он сидел на скамье. Незнакомцы, автомобили, дым фабричных труб, утопающий в холодном небе…


Эхо в музее
Попугай Кроатан почесал клювом свои голубые пёрышки, задумчиво изверг, наконец:
- Жако - это порода. Кроатан! Имя!
- То есть его зовут не Жако? - спросил долговязый парень с каштановыми волосами и недисциплинированной улыбкой.
- Нет, Артём, не Жако. Это попугай моего деда - философа. Дед умер, а мне достался этот...
- Идиот тот парнишка, - настойчиво сказал Кроатан, добавив, - Внучка - самка человека, более не выдать точного эпитета. Я - необучаемый болван, раз научил птицу думать, а не мыслить. Повторять, а не создавать.
Пока покрасневший парень ловил сопли ртом, а девушка остранилась неловкой мантрой из детского мультфильма про крошку енота, попугай пролетел за красные шторы, мрачно посмотрел на улицу через покрытое пылью стекло.
Несколько десятков людей стояли в очереди в Пушкинский музей. С тяжелыми рюкзаками за спиной, с глазами-щупальцами, присосавшимися к телефону, студенты медленно ползли в лоно заведения, оставляя за собой склизкую дорожку.
Попугай осторожно, чтобы двое недоуменно шумящих за шторами не услышали, клювом накарябал на стекле: "Кроатан", приоткрыл окно и вылетел.
Воздух был по-летнему душист шаурмой и разворачивающейся драмой: клерк с галстуком на голом теле размахивал белой рубашкой. Охающая фальцетом из пышной груди мадам из клининговой компании энергично зевала.
Юркнув в приоткрытую фрамугу музея, Кроатан ради смеха оседлал римского быка Клезанже. Рассмотрел правую руку сидящей женщины с поднятой левой рукой Майоля. Разочарованно, не найдя в руке туалетную бумагу, покачал головой. Пролетел несколько галерей, попутно наводя приливные возгласы зевак, отливая посетителей в бережном матерном слове.
В уединенной от толпы комнате сел возле картины Франсуа Буше "Пейзаж с отшельником". Вытолкнув когтями из картины прохиндея-монаха, так что тот чуть не разбил нос о мраморный пол музея, Кроатан залез в его хижину. И больше оттуда не вылезал.
Спустя некоторое время из зала начал доноситься странный голос, говорящий бессмысленные реплики.
Позже специализированные люди установили, что это реплики посетителей музея.
Что же до монаха, то долгое время он бродил по улицам столицы. Рожденный чужой мыслью без всякого душевного наполнения скитался он по подворотням, изучал московский быт. Вскоре стал крупным чиновником Пронькиным. Теперь у него был свой кабинет.


Скрежет в блюзовом миноре
Британский серый котенок Чудила был скверен нравом, мордой и манерами, но деликатен в безумии. Давно не глаженный дружеской рукой, и никогда, при всём своём душевном своеобразии – утюгом, котёнок смотрел на бедную утварь квартиры, в её пыльное, разлагающееся нутро. Диковато -  при свете голой лампы, в зелёных глазах Чудилы заиграло - как на расстроенном контрабасе, меланхоличное настроение дождливого вечера.
Котёнок достал нож из обыкновенно пустого кармана спящего на полу хозяина, продезинфицированного от трезвости. Прокрался мимо порванных тапочек и недельного винегрета, бросился к зеркалу и начал полосовать своё отражение.
Мерно, со знанием дела, он истреблял проказу, что пялилась его мордой из другой вселенной, пока лезвие не затупилось. Обточив нож о детское обшарпанное лицо напротив, Чудила подкинул в карман хозяина пару монет и отправился в город.
Прошёл несколько гектаров кварталов, свернул в закрученный искрами центр мегаполиса. Повсюду гирлянды из смешных, чем-то озабоченных прохожих: в кокетливо распоротых джинсах и не по размеру больших башмаках бежали будущие доктора психологии - студенты. Задорные разноцветные чулки у мадам в подворотнях, пустая инвалидная коляска у кирпичной стены. Заглядывая ради научного любопытства под килты шотландцев и пальто эксгибиционистов, Чудила смеялся над внутренний миром прохожих.
Тягомотный взгляд беспородного человека со скрипкой у метро - Чудила кинул ему в пустую шляпу нож, добавил несколько монет. Скрылся в подземке.
Присел на ступеньках эскалатора, осмотрелся и недвусмысленно задумался об относительности. Пока сидел котёнок – двигался весь мир. Когда двигался мир – котёнок был счастлив. Когда двигался котёнок – было ужасно, всегда. Чудиле послышались запах гари и далекие крики. Закрыв глазки, тихо замурлыкал песню из раннего детства.
Закатился в вагон, осел на коленях у пожилой дамы, но уступил место бизнесмену. С хрипотой из ушей начал слушать старинного, жёлтого, нюхающего свои усы и сожаления, зажатого между двумя глянцевыми журналами человека.
- Извини меня, сын, я был не прав. Не стоило давить. Если хочешь заниматься альпинизмом, то занимайся, - старик стряхнул пуговицы с пальто, продолжил. - Что, мой дорогой? Ах, понимаешь… со временем всё меняется. Я… Нет, нет, занимайся, только будь осторожен. Я просто хотел тебе сказать, что не осуждаю тебя и всегда буду поддерживать. Не делай этого только, чтобы насолить мне или что-то доказать себе. Просто хотел сказать, что я переживаю за тебя… только будь осторожен.
Вагон тряхнуло. Старик убрал туфель от уха, надел его обратно на ногу, покатился в поползне вместе с журналами прочь. Котенок поджатым хвостом проводил уезжающие руки, обхватившие плешивую голову, попрощался со скамейкой под ними.
Чудила под неоновыми, очень яркими вывесками рассматривал витрины магазинов. Одеколон, парафин, перегар, резина, несбывшиеся мечты. Котенок, хорошенько понюхав, учуял даже отчаяние. Фыркнув, стремительно покинул женщин из квартала красных фонарей.
Чуть отдаляясь от окружающей действительности, всматриваясь куда-то вдаль за хвост или, может, в совсем раннее детство, котенок ударился о вислоухого ребенка с праздником вместо лица.
- Мама, смотри какой хороший! Я хочу такого же!
Вислоухая женщина с перебинтованной головой и сопливым носом между красной губной помадой и тенями-стрелками схватила Чудилу и положила в сумочку от Gucci. Котенок завалил голову на использованные чайные пакетики, обнюхал булку черствого белого, лапками подгрёб семечки. Расслабился среди порванных надвое свадебных фотографий женщины. Смотрел через дырку в сумочке.
- Мама, мама, это же британец!? – мальчик поднял правое ухо по ветру.
- Уши не уродские, как у шотландцев, значит британец. –  ловя попутные холодные массы воздуха, ответил улыбающийся рот.
- Если я назову его Родионом, ты не будешь меня бить?
- Так звали твоего отца! Назови по-другому! – женщина подобрала свой подбородок с тротуара, вставная челюсть с редкими золотыми зубами проникла обратно в слюнявый рот.
- Но я хочу так! – ребёнок дождливо загрустил. – Мама, пожалуйста, лучше ударь! Не хочу видеть, как ты снова играешь в сумочку и пистолет. Я всё видел, мама!
Пока женщина красила ребенка в отличный от пасмурного цвет, Чудила выбрался из сумки и оказался возле своей станции.
Пройдя в бар, котенок уселся за саксофоном. Трое из квартета брызнули подмигиванием и заиграли. Пианино напористо и надрывно кидало блюзовые ноты в картины с бородатыми людьми на стене. Туда-сюда заискрились, разгорелись, а затем ждали взрыва прежде опущенные головы посетителей. Гулкие звуки бас-гитары и ударных одновременно стукнулись о крышку кастрюли шеф-повара; почти обрушив, срикошетили в несущую стену. Чудила лапкой отбивал ритм, затем запрыгнул на потолок, схватился со всей ответственностью клыками за мундштук саксофона и заиграл. Он кричал беспорядочно, равномерно хаотично, пока не увидел, как люди встали с потолка. Он мяукал в древесно-невкусный рупор.
Время остановилось, а затем побежало. Он снова ощутил относительность.
Люди извивались и извивались и теребили, теребили, теребили друг друга.
Чудила извергал из сердца исключительно разрушительное в своем горячечно-лихорадочном настроении соло, с перерывом на глотание воздуха, срываясь на триллер и даже на топтание цветов из Красной книги.
Люди извивались и теребили, теребили, теребили друг друга.
Ранил своей надрывной игрой стены, полы, дрожащую официантку и мускулистого альфа-бармена, даже бледного юношу, играющего на компьютере на другом конце города.
А люди извивались и извивались - извивались и теребили друг друга.
Котёнок рвал когтями трость саксофона, орал, деря вибрациями кишечник.
Завершил грязное арпеджио.
Люди на потолке упали на пол.
Поднявшись, Чудила отряхнулся, обнял всех присутствующих, затем себя, свернулся в клубок, взгрустнул, спешно выбежал из психологического центра помощи.
Его весело подташнивало. Мимо шла Киска, предложила уединиться на крыше.
На небе бултыхались рисовые комочки в тёмном виски, пустая белая мисочка плавала рядом.
- Ты же не котёнок уже, правда ведь? – Киска смотрела в глаза Чудиле. Тот развел зрачки по краям от своего нюхательного аппарата, а затем резко схлопнул. Как бильярдные шары, чёрные точки разлетелись по зеленому фону, падая в первые попавшиеся красные от недосыпа лунки.
Киска подвернула хвост под бок, опустила на парапет голову, смотрела в пустые глаза Чудилы. Тот, держась лапками за края, едва мог удержаться. Едва...
- Странный ты, Чудила. Но хороший, пусть и молчишь всегда. Ты только держись... Только держись.
Чудила обнюхал звезды. Их кисло-бесполезное мерцание, снова ощутил относительность…
***
- Родионыч, какой у тебя хороший котик! Как зовут? – соседка пыталась рассмотреть мордочку котенка. Мохнатый опустил голову под диван, тихо сопел.
- Чудилой называю.
Женщина подлила Андрею Родионовичу тепленькой. Тот выпил, махнул рукой.
- А знаешь, где его нашел?
- Откуда?
Андрей Родионович встал с табуретки, достал альбом с фотографиями.
- Вот… Моя дочь, видишь? Ты знала, что у меня была дочь, а? – Андрей зашатался, присел на пол.
- Не знала, прости, Родионыч.
- Видишь этого мелкого засранца? – хозяин странного кота указал на серое пятнышко у ног дочери и её мужа на фотографии.
- Мне так жаль, правда. А что случилось?
- Хорошая семья была, добрая, полноценная, знаешь… - Андрей Родионович подлил себе водки, начал наливать соседке, та поставила руку на стакан. Родионыч выпил в одиночестве. – Я думал: будут жизнь себе жить, развиваться, детей рожать, а потом короткое замыкание, ну и…
- Родионыч, прости, не хотела ворошить…
- Ладно… Пожар был, они были всегда так осторожны…
- Прости, Андрей, - соседка погладила котенка по спине, - а почему Чудилой-то назвал?
- Его Маурицом Корнелисом как-то назвала дочь, в общем, не помню... Она вроде говорила что-то подобное... - Родионыч сел обратно на табуретку. - Сложно. Называю, хмм, Чудилой -  дерёт зеркало каждый вечер. Скрежет стоит такой, что не по себе. Да и не вырос ни хрена с тех пор - коротышка. Чудной. Но удачливый. Как завел его - всегда есть деньги на что погрустить.


Катастрофа
И вот наступил тот день, когда сердце - перепуганный суфлёр, что притаился за рёберной кулисой, тихо зашептало, судорожно толкаясь.
Василь Лисанов в сотый раз ходил в костюме чеховского Астрова. Изучивший каждое амбрэ пьесы, Лисанов вдруг остолбенел - известный театральный актер, он выполнял последний этюд на холсте Большого театра. Василь готовился к этому моменту давно, еще когда жил в террариуме и ловил каждый узор пальца, прислоненного к стеклянному заточению.
Наконец, собравшись, он со слезами на глазах исполнил:
"В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она прекрасна, спору нет, но ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас своею красотой - и больше ничего..."
Тут он прекратился на мгновение.
Соня Серебрякова, разоружившаяся молчанием, эта  молодая актриса Остапенко, нахмурилась, а за тем выстрелила:
"А вы недовольны жизнью?"
То было попадание широкое и безжалостное как артиллерийский снаряд, уничтоживший Василя, не оставив ни пиджака, ни брюк, ни благовидного лица.
Как сходит с горы снег при закипелом солнце, обнажая камень и землю, смывая флёр загадочности Фудзиямы или пиков Анд, так и с Василя - этой вершины театрального искусства, сначала сползла одежда, затем волосы, кожа, руки и ноги, голова и усы. Хамелеон - маленький и страшный, сидел на сцене.
Полусонные, с глазами безразличными - даже слишком, зрители спятили, наконец. Началась давка. Люди взлетели с мест, толпясь у узких дверок, локтями довили своих бывших коллег по просмотру, плевали в спины, кочегарили тяжелый воздух своими умершими дыханиями.
Молодая актриса Остапенко, брезгливо подошла к хамелеону. Полминуты рассматривала своего бывшего партнера и любовника. Кивнув себе, подытожив мысли, она взяла ящера за горло. Сильно сжала. Очень сильно. Затем, снова кивнув, отпустила.
Василь продышался. Остапенко отвернулась к стене, но не сразу – украдкой зацепилась взглядом за скрывающийся за кулисами хвост. Хамелеон испугал остальную трупу актёров, вжавшихся в стены. Столкнул со стола горячий чайник для аперитива, хвостом задел заряжающийся телефон на подоконнике. Скрылся в черноте коридора.
Обезображивая лица людей на улице, Василь скинул чешуйчатую кожу. Стал проспиртованным стаканчиком. Прохожий пнул его и отбросил за три метра к мусорному баку. Когда тело Василя упало в лужу – он обратился в муравья.
Остапенко, проходя мимо, зацепила грязь подошвой. Впечатанный в трафарет жизни Василь Лисанов продолжил свою карьеру.


Немного о Пронькине
Пронькин Иван Иванович стоял перед стеной в своем кабинете и смотрел. Смотрел на трещину в стене. Иногда поправлял галстук, не потому что этот предмет одежды неисправно сидел на худом теле, а так. Для разнообразия. Услышав звонкий гудок, возвещающий об обеде, он взял ложку и пошёл в столовую.
Другие чиновники сидели вальяжно - нога на ногу, обсуждали женщин, матерились, кто-то в карты на раздевание играл, пока к ним не подходила большая баба в замызганном сюртуке и не ударяла половником по макушкам. Пронькин же сидел поодаль и всё думал о попугае. А когда перестал думать, то, заляпав котлетной крошкой пиджак, встал и вернулся в кабинет.
Там снова стоял перед стеной и смотрел на трещину. Поправил галстук. Расстегнул ширинку. Застегнул. Посмеялся раз, другой, третий, а затем стоял и смотрел на трещину. Услышал гудок через некоторое время. Взял ложку и пошёл домой.
Дома, в своей пятикомнатной квартире, в одной из комнат которой проживал раритетный Rolls-Royce, а в других валялись слитки золота и красивые женщины, Пронькин прошёл на кухню. Достал из кармана ложку с налипшей на серебристой головке жвачкой и зачерпнул из золотого ведра мармелад. Зачавкал. Прошёл мимо стоящего в черном пиджаке лысого огромного мужчины в чёрных очках, положил на тумбочку ложку и лёг спать.
Когда проснулся, то взял с тумбочки ложку и пошёл на работу.
Простоял у стены до обеда, смотря на трещину. После обеда занялся прежним делом.
Через пару недель столь интенсивной работы, чиновник Пронькин, перед самым обедом, вставил в трещину жвачку с ложки, улыбнулся и сказал:
- Пора отменить попугаев. Вообще всех животных. И музеи.
Взял ложку, положил в карман и пошёл к своим подчинённым, чтобы те продвигали эти идеи на очередном пленарном заседании.


Эскапизм с терпкими специями
Ночью пришел снег, а по утру остался.
В сосновом лесу, далеко за городом жизнь настоялась и, как говорили в те времена, когда шершавая изморозь бормотала под босыми ногами - заледенела.
Одинокую хижину замазывало белым, стирая с пасторального полотна. Лишь серый дым тянулся из кирпичной трубы да мерцал огонь из окна.
Аргентьев - немолодой, но без седины человек в шелковом сиреневом халате на нагое тело сидел в кресле у камина. Немигающим взглядом свербил провалившуюся в тень от огромного стеллажа фотографию жены на столике у кровати. Рядом с мужчиной на красном коврике лежал молодой щенок без имени и породы и ловил взглядом вылетавших из огня черных мушек, чья жизнь протекала скоротечней неловкого собачьего зевка.
Будильник затрепетал на тумбочке. Щенок заскулил, мотнул хвостом пару раз. Аргеньтев размял скрипучее тело, прошел на кухню и открыл холодильник. Рука потянулась к замороженному дневнику жены, но осеклась, взяла с нижней полки подтаявшие мифы древней Греции. Старинный фолиант, цепляясь четырьмя углами о круг сковороды, начал чинно потрескивать на сливочном масле. В доме запахло героическим эпосом, белым камнем у соленого Эгейского моря и оливой. Потыкав в пятку Ахилла вилкой, Аргентьев весело хихикнул, порезал книгу. Небольшую часть с дымящейся Троей положил в миску. Щенок жадно съел миф. Закончил трапезу и мужчина, сел обратно в кресло, грея руки у камина.
Послышался стук в дверь. Аргентьев осунулся, вжался в мягкую спинку и неуклюже бросил:
- Кто ты, что посягнул на этот час
И этот бранный и прекрасный облик
В котором мертвый повелитель
Ступал когда-то? Заклинаю, молви!
В окне показалось красное лицо с дёргающейся улыбкой и выпученными, остывшими глазами под козырьком шляпы.
- Почтальон я. Из города пришёл. Вам посылка. - мертвенным голосом проговорил широкий рот.
Аргентьев, обняв голые ноги, молчал, одним напряжённым глазом всматривался в окно из-за кресла.
Наваждение исчезло, оставив только белый пейзаж.
Щенок обнюхал под дверью уходящие шаги почтальона, радостно завилял хвостом, учуяв новую порцию сочинений в оставленном свертке у двери.
В ту зиму Аргентьев однажды выходил на улицу. За щенком – тот пытаясь сбежать, застрял головой в прутьях изгороди.
Весной, уже окрепший возрастом черный, кудрявый пес пытался перепрыгнуть через забор. Тогда Аргентьев со вздохами и мокрым всхлипом достал из холодильника дневник жены.
Сварил несколько страниц в кастрюле. Запахло одинокой мантрой при свечах, ковром под изящными ногами и далекой Азией. На день сытная мысль отбила охоту пса ко всякой попытки выбраться за забор.
А на улице расцвели песни птиц. Тихий шепот озера неподалеку. И златились-златились солнце кружева на одурманенных синевой неба лужах после проливного дождя.
В конце мая Аргентьеву пришла последняя посылка из города. Несколько небольших сборников сочинений московских драматургов, а также письмо.
Отложив книги, Аргентьев надкусил письмо. Желудок скрутило, то был привкус прощания, изматывающий и обледенелый голос жены. Доев письмо, мужчина смял в руках конверт и бросил его в огонь камина. Схватился за голову, затем за грудь и осел в кресле.
Тихо сказал:
- Жаль…
Тщательно пережёвывая страницы из дневника, пес исподлобья смотрел на тень руки, лежащую неподвижно у камина.
Утром пес доедал из миски пахнущую автобусной остановкой последнюю страницу дневника. Не лаял, лишь изредка поскуливал. Подошел к креслу и нежно погладил мордой холодную руку Аргентьева. В уходящих сумерках мужчина выглядел необыкновенно тихим, смотрящим на фотографию у кровати.
Пес прожевал последние слова в дневнике.
"Я вернусь. Точно вернусь. Нашла щенка у последнего печатного издательства. Отдам мужу, пусть порадуется пока меня не будет. Буду собирать последние книги, отправлять домой. Надеюсь найду что-то ценное в Азии. Найду последнюю книгу и заберу домой".
Перепрыгнув через забор, пес легкой трусцой побежал в город на поиски женщины, чью историю он съел. Взяв имя – Аргентьев, понуро смотрел в приходящую даль.


В тьме начала
Они шли, утопая в синем бархате ночи, и длинными силуэтами вытягивались их тела на кирпичных стенах, когда под одиноким фонарём - шаг, другой, - старик в потёртой шляпе и девочка вдруг не остановились. Детский раскатистый смех прогремел по пустой улице, и мужчина широко улыбаясь - так, что длинные его усы улыбались тоже, достал из внутреннего кармана пиджака портсигар и закурил. Пуская дым кольцами, он протянул руку в густой белый свет, показывая яркую вывеску "В тьме начала", и довольно протянул: "Шедевр. Последняя работа великого режиссёра". Потушив сигарету о водосточную трубу, положил ребёнку руку на плечо, вовлекая в приоткрытую дверь. Девочка, поправила синюю ленту на оливковых локонах, хихикнула и пропала во тьме небольшого кинотеатра.
Ворон Куросава знал об этом мире - если не всё, то действительно самые важные вещи: после ночи наступает утро, а скорлупа яйца - это не навсегда и, главное, что он знал: когда жизнь уходит из-под ног - нужно взлетать.
Наступило утро, и ворон, сидящий на мягкой ветви ели у фонаря, увидел выходящую из кинотеатра женщину. "Фантастика! Безупречно!" - пробормотала она. Пустым взглядом осмотрела шумящую улицу. Поправила синюю ленту на оливковых, серебрящихся ранней старостью локонах. Платье её свисало с костлявых плеч - словно половая тряпка зацепилась за канделябр, и руки - эти трясущиеся руки, разгладили мятый подол над морщинистыми коленями. Увлекаемая ветром, она толкалась о плечи прохожих, точно карандаш в набитом пенале, пока не скрылась за кирпичным углом высотки. А старик, закручивая длинный ус, ухмыльнулся и чеканной походкой пошёл в кафе напротив - там, заказав чашку с перистым дымком, он обыкновенно проводил время до обеда за чтением свежих газет. Как и сегодня.
Куросава давно следил за стариком. Хотя иногда ему казалось, что вернее было так - старик смотрел и даже всматривался в него: с выставленных постеров у газетных ларьков, с рекламных листовок на телефонных столбах и обветшалых стенах зданий. Его улыбающийся взгляд строгих косматых глаз был повсюду, а имя - Наутил Мезонье, пришедшее в след за ним из Европы, было напечатано пестрым шрифтом.
И вот, глаза Мезонье, уже наяву, рассматривали сидящую под ребристой тенью молодую красотку в углу кафе. Как бы примеряясь, выкручивая кисти, он собрал тонкие пальцы обеих рук и уронил в импровизированный квадрат образ девушки. Та, заметив движение у столика рядом, спрятала струящуюся спагеттину в складки наливных губ, покраснела и отвела взгляд, а чуть спустя с неким узнаванием игриво поправила тёмный волос на блестящей, разгорячённой щеке. Наутил присел рядом, и они заговорили.
Вообще странно, что такие пустяки, как личные дела режиссёров и их муз, могли волновать ворона, знавшего лично некоторых из кинотворцев, как людей нечистых на гладкую мораль, но тут был интерес другого сорта - более высшего качества. Как ценитель искусного кино, Куросава просмотрел тысячи фильмов, тихо прячась в тенях среди зрителей, но знаменитый фильм Мезонье он так и не видел. Более того - в здании, чья железная дверь открывалась только рукой старика, не было ни окон, ни вентиляционных решёток. Словно закупоренная шкатулка, чьё содержимое было подвластно лишь одному человеку.
Мезонье с девушкой вышли и, помчав через улицу, остановились под вывеской. "В тьме начала. Совершенство." - уронил из-под шерстяной поросли привычную реплику режиссёр, обтачивая взглядом бюст девушки. Но, как и всегда, полуденное солнце накатилось на козырьки крыш, глянец окон распахнул ужаленные светом глаза из-за штор, и старик, обтекая рукой приоткрытый низ живота, заворачивая в поясничную дельту девушки, повёл ее в парк неподалёку, где акации цвели и тёмные каштаны весели над одинокими лавочками.
Там, завывая, ветер сносил листья, а силуэты угрюмых прохожих покачивались на грязных дорожках, и там, распевая, старик ласковым баритоном рассказывал своей поклоннице о лучшем опыте в её жизни. А вечером, когда широкая река наполнилась прелестным коралловым светом, старик со своей пассией стояли на набережной, и, проплывая мимо, белый пароход им гудел, и с палуб колосились тёплые ладони, и пьяные рты присвистывали вульгарным звуком. Ветра нет, нет и прохлады. Тогда старик крепко обхватил плечи девушки, прижал к своему телу. Показал длинным пальцем на горизонт, где заходящее солнце терялось в перистых розоватых облаках. В обтянутом чёрным, дырявом покрывалом (сверху есть тайна) небе загорелась лампа. Провожая двух идущих, смеющихся людей, она спряталась за кирпичной стеной, чтобы оставить их у железной двери.
Куросава подлетел к кинотеатру. Облизанный пламенем фонаря, вспорхнул на вывеску, затаился.
"Шедевр. Последняя работа великого режиссёра." - затушив окурок о водосточную трубу, сказал Мезонье. Девушка уронила из сумки помаду, так что режиссёр первым вошёл в тёмный проём, из которого сквозил холод.
Улучив момент, ворон спикировал внутрь.
В этом мир нет света, нет теней, горячего ветра и шелеста трав. Здесь нет ничего, только сфера вокруг. Крылья слабы, клюв хрупок и ломок. Рядом треск. Тихий писк. Свет в щели. Он бил о поверхность, с надеждой, с трепетом снова и снова. Ослепило солнце, звуки зазвенели. Он узнал отца на ветке рядом, своих братьев, сестёр, мать с червём в клюве. Тело окрепло. Страх высоты. Перья при нём, но навыков нет. Клюв отца подтолкнул. Падение. Взлёт. И то чувство, это чувство...
Куросава вылетел из кинотеатра. Уставший, сел на ветку ели.
За ним вышла женщина. Трогая морщины на лице, произнесла: "Безупречно!" и, пошатываясь, смешалась с толпой.
Вышел из здания и Мезонье.
- Согласен? Лучший же фильм? – подмигнул Наутил ворону и чеканной походкой пошёл в кафе.
Куросава молча согласился.


Еще немного о Пронькине
Пронькин сидел на лавке в парке. Недалеко от места работы. В одной руке держал ложку, в другой - чужой зонтик над чужой головой. Человек под зонтом покурил, поблагодарил чиновника за помощь и ушёл по своим делам. Пронькин поправил галстук и продолжил сидеть. Уже изрядно намокший он посмотрел на пробегающего человека в спортивном костюме. Тот споткнулся и упал в лужу. Пронькин пару раз хлопнул глазами, продолжил сидеть.
Несколько голубей присели с другой стороны на лавочку. Начали что-то друг другу рассказывать. Пронькин заинтересовался. Встал с лавочки. Присел, согнув колени. Гуськом пошёл к птицам.
Голуби, выпучив глаза, смотрели на приближающегося Пронькина. Затем взлетели и полетели в другое место. Пронькин широко выставил руки, встал и побежал за птицами. Бежал долго. Птицы скрылись за зданием. Чиновник остановился. Огляделся. Понял, что потерял ложку. Вернулся в парк. Увидел, как его ложкой бездомный человек выковыривает из жестяной банки кукурузу. Подошёл к бездомному. Стоял долго - смотрел на ложку. Бездомный доел, облизнул ложку и отдал чиновнику. Пронькин улыбнулся, крепко схватил ложку и выставил перед собой. Чтобы не потерять из виду. Пошёл на работу.
На работе поставил крестик в документах об отлове всех животных в городской зоне, а также закрытии музеев. Предложил освободить всех бездомных от своих обязанностей. Идею приняли.


На перроне под фонарём
Тихий свет больничных ламп – нет в этом мире солнца.
Чёрная с белыми лапками и с сединой на боку кошка Киска беззвучно - как подобает ее натуре, незаметно - как она научилась с рождения, приоткрыла дверь кладовой. Вылезла из своей тёмной квартиры.
В коридоре безлюдно. Пахло лекарствами, рисовой кашей, смертью и чёрствым белым хлебом.
Она шла уверенно, элегантно виляя хвостом, но лапы тряслись, а дыхание почти прервалось - снова одинокий человек на перроне за дверью. В этот раз дорогой ей.
С хмурым взглядом она медленно шла к кабинету с мерцающим светом. Задержав переднюю лапку у двери, оглянулась назад, дабы увидеть свои прожитые годы.
Котёнком с влажными синими глазами, она попала в мир скорби, криков и причитаний старух, провонявших ипохондрией. Случайно найденная в ведре с десятком мёртвых котят у железнодорожной станции, она обрела новый дом благодаря медсестре, чей слух был выточен тихой болью пациентов, глаз закалён предсмертной агонией, а путь до дома пролегал через две железных полосы, уходящих в далекий туман. Та медсестра стала для Киски матерью, в тайне кормившей маленький усатый рот молоком из пипетки.
Лапы, что прежде путались в шёлковом шарфе, вытянулись – белые носочки на четырёх концах – уже не котеночьи, ещё не кошачьи. Киска двигалась с надломленной грацией подростка -  и каждая вещь встречала ее ударом в лоб или отдавленным хвостом.
Десятки ног в брюках, без брюк, в ссадинах и без, но неизменно с белым или зеленым подолом над коленями. Они бегали, останавливались, осторожно двигали под бок Киску, топтали бумаги. Еще ездили различные штуки с большими колесами сзади, маленькими спереди и ногой в гипсе по центру. Иногда соседкой ноги в гипсе была брючина в ботинке, иногда вторая - такая же закутанная в белое. В какие-то моменты у нее не было соседки, а бывали случаи, когда не было никого, и тогда тяжёлое дыхание сверху смердило огромной утратой. Еще в новый дом Киски внезапно врывались четыре колеса, бешено крутящихся на осях, за ними - две шеренги ног, и всё вместе неслось в одну из палат. Тогда шедшая в авангарде нога неизменно отбрасывала Киску в сторону.
В один из таких дней, летящая в сторону Киска мельком увидела красного человека с трубками во рту, руки в крови, стену, вазу, кордон людей с красным человеком на каталке - и снова стену, и снова вазу. Обмочившись в вазу с дурно пахнущим растением, Киска с широко безумными глазами и громким писком, бросилась в кладовую. Даже не посмотрела в сторону колбаски в миске, забилась под нижнюю полку, и, дрожа, ждала, когда нога в синем тапке тихо приоткроет дверь, а старые руки поставят на пол блюдце с молоком.
Вечером звуки стихли, дневной хлопот прекратился. Шершавая рука нежно погладила Киску по голове, по спине, и по телу кошки разлилась сладкая нега. Уходя, женщина оставила дверь приоткрытой. Киска, осторожно выглянув в длинный коридор, почуяла странный запах. Следуя за цветастым букетом, составленным из пороха, запёкшейся крови с душком неожиданности, какая бывает у пожилой бабки из палаты рядом, кошка протиснулась в щель кабинета. Обычно заполненный кушетками, капельницами и мензурками кабинет пропал.
Железнодорожные пути, уходящие в черноту, косой месяц на небе и небольшой перрон, на котором стоял под фонарём мальчик в смешных синих шортиках с вывернутыми наизнанку карманами. Ребенок, приподняв кепку, рассматривал расписание электричек. Его маленький лунный палец двигался по цифрам, остановился и долго стоял в одном месте. Ребёнок резко опустил на лицо кепку, словно вместе с козырьком натянул брови на веки. Пнув воздух, упал на скамейку. Удивленная Киска, цепляясь напряженным глазом за каждый предмет, прошагала вперёд. Мальчик сидел на лавке, но начал меняться: тело вытянулось, загрубевшее лицо по-юношески недовольно скривилось в ухмылке, а черный, озлобленный глаз подчеркивался синяком. Одежда сменилась на школьную. Всё это время кошка медленно приближалась к незнакомцу. Ускорив шаг, она видела как одинокий человек на перроне стал быстро меняться, как перелистываются картинки на календаре под толстым пальцем у женщины на ресепшене. Киска остановилась у лавочки. Сверху полноводная луна разлилась, оставляя на бетонном покрытии лужи бледного света. Под мерцающим фонарём сидел взрослый парень. В одной руке держал окровавленные деньги, в другой пистолет. Мужчина в черном чулке на голове тяжело дышал, из куртки по ремню с большой бляшкой стекала в штаны кровь. Кошка запрыгнула  на лавочку - поджав хвост под бок, разнюхивала незнакомца. Тот повернулся к Киске, и в его глазах, смотрящих сквозь дырки, просквозила блестящая влага. Он отложил пистолет и тяжёлой рукой начал поглаживать кошку. Прерывающийся свет - два существа смотрели в дрожащую темноту: пахнущий горьким сожалением человек и маленькая кошка. Послышался гудок. Повторяющийся в такт мерцанию он пробивался откуда-то из-за коридора.
Кошка, навострив уши, пошла на встречу звуку. Услышала тихое "спасибо" за спиной. Обернувшись, увидела мальчика в смешных синих шортиках с вывернутыми наизнанку карманами.
Едва выйдя со станции, Киска снова летела от чьей-то ноги: стены, халаты, ваза, дверь, ваза. Справив нужду под растением, убежала к себе в кладовую.
Лапки Киски росли, шаги становились тише, но неизменными оставались перрон, уходящий в пустоту, и стоящий на нем незнакомец. За годы она видела тысячи людей, изучающих расписание, ждущих поезд. Каждого из них она провожала, и у каждого был свой запах и свой сменяющий картинки календарь.
И вот она снова вышла на перрон.
Вечером, возвращаясь из города, какой бы Киска ни была гулящей по нескольку дней своенравной особой - всегда знала, что ее ждёт блюдце со свежим молочком в кладовой. Сегодня увидела лишь блестящее медное дно и старый шарф на крючке.
У расписания стояла девочка. Киска отвернулась, хотела сойти с этой станции, но поджав губы сделала шаг. Второй, третий. Остановилась. Молодая девушка в зеленом халате и аккуратно сложенными в пучок темными волосами мирно сидела под фонарём. В кошачьих мокрых глазах свет отражался неестественно ярко, часть этого света каплей упала на бетон под лапками.
Запрыгнув на колени к уже старой женщине, Киска свернулась калачиком и шершавые руки начали гладить ее по головке, спине, разлилась сладкая нега. От женщины пахло каким-то спокойным довольствием и теплым молочком.
Долго они так сидели, пока свет фонаря не замерцал, а где-то вдалеке не послышался звонкий гудок.
В этот раз, уходя с перрона, Киска не обернулась.