Подземная мегаструктура Кинь-грусть, отрывок

Они смотрели друг на друга - отставной жених,  бывший артист-каторжник, непревзойденный исполнитель романса «В крови горит огонь желанья», и не менее великолепный его ровесник - бывший полковник-министр, вкусивший черного хлеба опалы и снова призванный  в центр - к небу, звездам, святыням. Свита, вышколенная и приверженная, ждала реакции Главного Иерарха.  Печать прошлого вроде борьбы с генетикой-кибернетикой-этикой-и-эстетикой лежала на лицах избранников. Само место постаралось придать видимости подходящее выражение - то, что живо проклятием. В  том ли времени, другом или в том, которое не добило нас. Облеченное в высший разум, оно горело в глазах.  А со стены тишайший царь Алексей Михайлович взирал на потомков, объятый нежной дымкой забвения. И Главный (прозорливый хозяин!) обратился к портрету:

- Вот Алексей Михайлович - первый отечественный селекционер. Наша гордость. В своем знаменитом Измайлове разводил виноград и прочие чудеса... Установил добрососедские отношения с Венецианской народной республикой. - Потом ободряюще пожал старцу руку. Повернувшись, промолвил: - Звоните.

Свита отрезала нас от него. По-военному молодцеватый, двинулся вперед, унося в памяти образ перепутанных туфель – с левым уклоном на правой ноге и  бывшим троцкистским на левой.

Его продвижение всколыхнуло ряды, исторгло  вереницу идущих во след.  Стайкой плотвы они метнулись, вызвав в пространстве мелкую рябь качаний, шатаний, вибраций.  Нас отнесло в сторонку,   повело мимо закрытых дверей. Похоже, за ними был спуск в тайные подземелья, аптекарские склады и хранилища ядов - подземная мегаструктура с  погребами и шахтами.

А свобода манила нас. Как выбраться из этого лабиринта? С кем молвить слово?.. Мы кружили, пока запах жареного сала не настиг нас у подземной трапезной - когда-то, при грозном владыке, тут сажали на кол сокольничих, и  царь, закладывая основы традиций, испрашивал жертву: «Что, сребролюбче, отрадно тебе? Не томно? Аки власы взъерошило над челом!..»   

- А всё же не правы вы, Мокей Авдеевич, - сказала я, обращаясь к кромешной тьме, как незаслуженно пострадавшая от старческой разъяренной ноги. - Сергей Прокофьев не виноват, что умер в один день со Сталиным... Без цветочка в кармане.  Как фанера над Парижем… по  верхам  на свою панихиду – это что: советский нуар?.. А музыка  и венки  достались вождю.

- У вас какой диапазон! - откликнулся старец. - От тончайшего пьяниссимо до фортиссимо. А мне и форте довольно. Фортиссимо меня убивает. - И подал мне руку, нашарив дверь черного хода.  Но прежде чем открыть, заметил: -  Это у римлян  дороги – мое почтенье, а у нас и крыши сойдут, за неимением махолетов.  И не посмотрят на «Здравицу» для охмурения масс. Гезальт-кунст-верк, не иначе. Вот мертвый лев пусть и кусает себя за хвост.

– Ну, это вы зря… А «Вставайте, люди русские»? – напомнила я про кантату Прокофьева.

 – Какие там цветочки и панихиды, если преставился в один день с тираном! И по крышам на свое же  прощание. Не иначе гримаса Судьбы, удар оркестра под занавес. Себе же - грандиозное тутти! А уж связи с народом…  Да  с хрестоматийным кино Эйзенштейна, - «пробивать кинокулаком череп зрителя», - старец махнул рукой. - По мне так - один к одному: ночью стук в дверь по разнарядке НКВД. А деваться некуда, если ты не на той половине истории.

 - А гениальные сонаты? А сталинские премии?

– А что премии!.. Пришлось отрабатывать «Семеном Катко».

 – А нашенским своякам главное плюнуть! Вот и хают гения.

– Я же говорю, у вас диапазон от фортиссимо до пианиссимо, а сейчас на шесть форте выше.

Я так и не поняла, что старец имел в виду, чем укорял. Если  прорывом в потустороннюю пустоту, то он прав. В той другой пустоте правда мифологична,  там она выше факта – любима и желаема всеми. А главное, работает до поры до времени и присутствием отсутствия  не смущает.

Мы вышли на Садовую и Мокея Авдеевича как подменили. Он принялся донимать меня «рыбой-в-озерах-не-стало» и «Мюльбахом». Он уже мечтал о сольном концерте в тереме. Его волновала акустика. Нас обогнали цыганки, веселые и цветастые.
         
- Это ваш папа? - спросила та, которая держала на груди ребенка.

- Ага, - ответила я, - двоюродный брат.
Они засмеялись, и та, которая шла налегке, сделала ребенку «козу».

 - Почему не сказали «папа»? - прозудел старец.

- Вы же недавно сватались. Жених и вдруг дочь.  Даже Главный заподозрил в вас аппаратную бестию.

- Ох, мадам, не столкуешься с вами. Экое мерило – столоначальник...  Слушал его, внимал, а видел Барановского. Петр Дмитриевич, Марья Юрьевна, какие люди! Это же надо - забраться на колокольню... Я про Ярославль говорю. Как узнал, что центральный собор взрывать собрались, поднялся и объявил: «Взрывайте со мной!» И спас, благодарение Богу. А в Москве? Послал телеграмму Сталину, додуматься надо. Василий Блаженный уцелел, а сам... Куда ворон костей не заносит... Восемь лет возил тачку. А Параскева Пятница в Чернигове! Это же страсти… Страсти по Матфею. А теперь что? «Ура-ура, нас бить пора!» Никто и не пикнет. Тьфу!

- Время другое.

- Нет, жертвы давления. И рады бы в рай, да грехи не пускают, - подвел черту старец в знак того, что тема исчерпана. Приятное общество, дама, хорошая погода... Зачем бередить старые раны?

- «Не ветер вея с высоты», - тихонько запел он, и я последовала за ним тихо, как можно тише:

- «Листов коснулся ночью лунной...»

«Если бы я был режиссером, - вспомнился мне Маэстро, - то на роль идеальных влюбленных...»

- «Моей души коснулась ты...»

- О, если бы я был режиссером!