Влюблённый Бонапарт

романтическая комедия в 1 акте








действующие лица:

БОНАПАРТ
ДЖЕЙН
АНЖЕЛИКА
ЖУКОВСКОВ






СЦЕНА 1. Остров Святой Елены 1821 года. Входит Бонапарт.


БОНАПАРТ. Вот и всё, пришёл час расставания. И надо окончательно составить завещание. В ум стучит, ломится политика, политика, политика. А где же я, вы спросите? Где человек? Да вот же я. Сегодня, 15 апреля 1821 года, в Лонгвуде, остров Святой Елены. Это моё завещание, или акт моей последней воли. Я умираю в папской и римской религии, в лоне которой родился более пятидесяти лет назад. Я всегда восхвалял мою дорогую супругу Марию-Луизу; до последних мгновений я сохранял к ней самые нежные чувства; я прошу её позаботиться о том, чтобы уберечь моего сына от козней, окружающих его детство. Я благодарю мою добрую и прекрасную мать, кардинала, моих братьев и сестёр - Жозефа, Люсьена, Жерома, Полину, Каролину, Юлию, Гортензию, Катарину, Эжена за интерес, сохраненный ими ко мне; я прощаю Луи пасквиль, опубликованный им в 1820 году: он полон ложных утверждений и фальсификаций… Ну, вот, опять политика! Нет-нет, надо пробиться к себе, вспомнить что-нибудь этакое… романтическое. Ах, ха-ха! Ливорно, одна тысяча семьсот восемьдесят восьмой год. Мне девятнадцать, я кончил с отличием артиллерийскую школу в чине поручика, и приехал наниматься в Русский экспедиционный корпус. Вот была бы штука, если бы я тогда поступил на службу российской короне. Но не поступил. Зато влюбился! Эх, как же я был влюблён! И как же? А так же, так же… вот так!


СЦЕНА 2. Весенний вечер на Лигурийском побережье. Скромная комнатка на двоих во втором этаже недорогого пансионата для танцорок балета. Джейн одна. Стук в дверь.

ДЖЕЙН. Да-да!

Входит Анжелика.

АНЖЕЛИКА. Одна?
ДЖЕЙН. Почти, не считая тебя.
АНЖЕЛИКА. Войду?
ДЖЕЙН. Не церемонься, это ж и твоя комната, которую мне пришлось прибирать вне очереди.
АНЖЕЛИКА. Так я же ж и прибежала, чтобы прибраться. Который час? О! Не может быть! Джейн, я отработаю! Прости! 
ДЖЕЙН. Бог с тобой. Ты какая-то необычная?
АНЖЕЛИКА. Твой гость ещё не пришёл?
ДЖЕЙН. В нашей комнатке полушки не спрятать, а я целого мужчину спрятала , как же. Но вот-вот придёт и ты окажешься некстати.
АНЖЕЛИКА. Не окажусь, дорогая, меня здесь просто нет.
ДЖЕЙН. Чёрт, да что такого с тобой приключилось?
АНЖЕЛИКА. Я случайно оказалась на свидании.
ДЖЕЙН. О-ля-ля!
АНЖЕЛИКА. О-ля-ля? О-го-го!
ДЖЕЙН. Но в комнате Рафаэлы мог быть только её любовник, причём не граф, с которым она укатила. Рассказывай!
АНЖЕЛИКА. Не граф, не граф, может быть, даже и не её любовник. 
ДЖЕЙН. О-го-го!
АНЖЕЛИКА. О-го-го… О-ля-ля!
ДЖЕЙН. Ну, да хотя бы совесть чиста, хотя о чём я. Так кто же он?
АНЖЕЛИКА. Манерами такой сексуальный грубиян, без тени хамства, так что,  может быть, и граф. Всё же, подозреваю, он пришёл к Рафаэле, потому, что точно знал зачем, что отказа не встретит, и все па были как бы отрепетированы. Да, видимо, он всё же был её предметом.
ДЖЕЙН. И ты не возражала против чужого предмета.
АНЖЕЛИКА. Когда своего нет, и чужой в хозяйстве сгодится.
ДЖЕЙН. Браво, ты увела жеребца Рафаэлы!
АНЖЕЛИКА. Точнее, одного из них.
ДЖЕЙН. От неё не убудет, одним больше, одним меньше в этой безразмерной конюшне. Почему кони западают на эту ломовую лошадь пачками, упряжками, а девушкам намного красивее её, очаровательнее, вынуждены довольствоваться ослами, в лучшем случае, мулами. 
АНЖЕЛИКА. Матерь божья, да вот же он! В окне! Видишь?
ДЖЕЙН. Нет…
АНЖЕЛИКА. С цветами! Только что был!
ДЖЕЙН. Анжелика…
АНЖЕЛИКА. Джейн…
ДЖЕЙН. Тебе померещилось.
АНЖЕЛИКА. Такое не может померещиться, такое может только привидеться. Какая же это печаль остаться после него одной!
ДЖЕЙН. Не грусти, поздравляю. У тебя, оказывается, есть, чем поучиться.
АНЖЕЛИКА. Даже не задумалась! Ни минутки, ни мгновения на размышление, на простой проблеск мысли. Неожиданно! Внезапно! О, боже, о, боже… о, мой бог.
ДЖЕЙН. Что ты божишься, свидание же прошло не на небесах…
АНЖЕЛИКА. Возможно, там. Или выше… да, выше. Или вообще где-то слева, или справа, или в стороне от планеты. От самой жизни… Да-да, ни в небе, ни на земле. Где-то!
ДЖЕЙН. И ведь не прошло и часа, как ты вышла отсюда.
АНЖЕЛИКА. То-то и оно! Нет-нет, и не спрашивай, у меня нет слов. Был как бы сплошной туман… один туман!
ДЖЕЙН. Или два.
АНЖЕЛИКА. Два? Как может быть два тумана?
ДЖЕЙН. У тебя надо спросить. Шутка.
АНЖЕЛИКА. Про что?
ДЖЕЙН. Про туман. Эк как тебя проняло!
АНЖЕЛИКА. Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай, ответить нечем. Ни единой фразы. Один долгий глубокий вдох, и бесконечный антраша… Я до сих пор не могу выдохнуть. Ничего толком не вспомнить, не разобрать, ни словечка не вычленить из нескончаемого гомона чувств… Вспомнила. Я обустроилась в комнате, присела у окна. Распахнула, конечно, створки. Теплынь-то летняя, а ещё позавчера лежал снег. Присела. И вдруг - ботфорты! Прямо перед лицом. Изящные, но гомерического размера. И малиновые рейтузы.
ДЖЕЙН. Военный. И как ты при свечах разглядела цвет?
АНЖЕЛИКА. Не с лёту, позже. Откуда взялось, с какой стороны, сверху ли, снизу, как тот снег, ба-бах и – малиновый горизонт. О, боже, о, боже… о, мой бог.
ДЖЕЙН. Анжелика, ау, с минуту на минуту ко мне будет гость..
АНЖЕЛИКА. Да? Да… Ах, да! Точно помню, он явился с букетом. Потом, когда исчез, букет стоял. Стоял-стоял… а я… Господи, ни одна балерина в мире не в состоянии вытворить на сцене ничего подобного тому, что выкаблучивала я. Потом он улыбнулся и ушёл в окно. Или в небо. Не знаю. Нас осталось двое…
ДЖЕЙН. Как двое, если он ушёл.
АНЖЕЛИКА. Двое: я и букет. А потом он истаял! Ну, нету букету и хоть ты что тут. Чудо! Сказка. Теперь мне долго никого и ничего будет нельзя.
ДЖЕЙН. Это ещё почему?
АНЖЕЛИКА. Я сама наложила вето на себя. Чтобы как можно дольше помнить… ощущать… чуять… Эту главу моих мемуаров я напишу курсивом.
ДЖЕЙН. Анжелика, прощай, время.
АНЖЕЛИКА. Опять Жозеф?
ДЖЕЙН. Опять он. Куда деваться, меня боги не замечают.
АНЖЕЛИКА. Ну, боги приходят и уходят, а на Жозефа у тебя, по-моему, серьёзные намерения.
ДЖЕЙН. Ох, какой-то он слишком юный, что ли. Чересчур мечтательный, такой воздушный, пробу ставить негде.
АНЖЕЛИКА. А на вид землепашец.
ДЖЕЙН. Вот-вот, казалось бы, корсиканец, должен с колыбельки за подол хвататься и держать, держать, и не отпускать до посинения. Так ведь нет. Третий вечер ходит, а надежд на близость всё меньше.
АНЖЕЛИКА. Так, может быть, тогда уж замуж и – вся любовь?
ДЖЕЙН. Анжелика, не смей каркать! До пенсии мне ещё не скоро, не надо раньше срока загонять меня в семейное ярмо.
АНЖЕЛИКА. Не притворяйся, Джейн. Если балерине не выйти замуж, то никакая пенсия не спасёт от прозябания в нищенском одиночестве. После цветов-то, аплодисментов, каких-никаких поклонников, не говоря уже о кавалерах и любовниках. Нет-нет, в ярмо, Джейн, в ярмо, а там, дальше, видно будет, как с этим жить. Я впряглась бы, не задумываясь, прямо сейчас, но меня не хотят, хорошо, что хоть желают, пусть и по ошибке.
ДЖЕЙН. Некоторые, говорят, с ярмом справляются легко и даже элегантно.
АНЖЕЛИКА. Козетта, Франсуаза, Лилит…
ДЖЕЙН. Рози, Милица, Жаклин… Они, говорят, живут не тужат. А Софи так и вовсе маркиза! 
АНЖЕЛИКА. Они даже рожают, чёрт их возьми, а ты говоришь, не тужатся. 
ДЖЕЙН. Анжелика, хватит, села на любимого конька.
АНЖЕЛИКА. Тогда уж на верблюда, он двугорбый.
ДЖЕЙН. И что?
АНЖЕЛИКА. Джейн, мы и есть те два горба…
ДЖЕЙН. Я не горб! Твой верблюд одногорбый.
АНЖЕЛИКА. Не понимаю, про что ты?
ДЖЕЙН. Про дромадера. Всё, подружка, ты всё ещё здесь…
АНЖЕЛИКА. Ухожу, ухожу… А так хочется любви.
ДЖЕЙН. Анжелика…
АНЖЕЛИКА. Обыкновенной любви, всеобъемлющей.
ДЖЕЙН. Любви нет. В принципе. В природе любви нет. Есть только секс для радости плоти и для продолжение рода.
АНЖЕЛИКА. Любовь! Чтобы утро было в радость, а ночь для сна, ради него, единственного на всю оставшуюся жизнь.
ДЖЕЙН. Сейчас, как кину чем-нибудь тяжёлым, Анжелика!
АНЖЕЛИКА. Ой, боюсь-боюсь! Исчезаю…
ДЖЕЙН. До утра.
АНЖЕЛИКА. Думаешь, решится?
ДЖЕЙН. После твоих ахов и охов, сегодня я сама всё решу.
АНЖЕЛИКА. И верно, чего ждать у моря погоды, если она в Ливорно всегда морская.
ДЖЕЙН. Уйдёшь ты уже! Счастливица…

Стук в дверь.

АНЖЕЛИКА. Жить и умереть в любви всё одно, что жить вечно; я так хочу.
ДЖЕЙН. Стук в дверь не слышишь? Исчезни.
АНЖЕЛИКА. Ах, я не богиня, я просто выйду в дверь.
ДЖЕЙН. Не забудь, по ходу, открыть.
АНЖЕЛИКА. Объятья?
ДЖЕЙН. Дверь.
АНЖЕЛИКА. И только… Меня обуял голод…
ДЖЕЙН. Открой же дверь!
АНЖЕЛИКА. Если любит, обождёт. А ты завелась не на шутку, я вижу! Действуй, Джейн, среди влюблённых, говорят, встречаются, если не жеребцы, то хотя бы мужчины.  (Открывает дверь.) Жозеф!

Входит Бонапарт, с букетиком, раскланивается.

БОНАПАРТ. Анжелика.
АНЖЕЛИКА. Жозеф.
БОНАПАРТ. Добрый вечерок, прелестница.
ДЖЕЙН. Эй, я здесь.
БОНАПАРТ. О! Джейн… Солнце радости моей…
АНЖЕЛИКА. Глубокомысленно.
БОНАПАРТ. Как могу.
АНЖЕЛИКА. Так и надо. Дерзайте, Жозеф. Не смущайтесь, не сдерживайтесь, меня здесь нет, и не было.
ДЖЕЙН. И не будет ещё долго.
АНЖЕЛИКА. О, да. Ах, люди-люди, человеки и мужчины, живите на вдохе восторга и ни за что не выдыхайте. Не отказывайте себе ни в чём. Вы слышите, Жозеф?
БОНАПАРТ. Где?
АНЖЕЛИКА. Ни в чём.
БОНАПАРТ. Как?
АНЖЕЛИКА. Чтоб звёзды плясали. Что у вас за зверская привычка дёргать себя за уши?
БОНАПАРТ. Так как-то.
АНЖЕЛИКА. У вас неприлично красные уши. Хорошо ещё, что вы не дёргаете за уши собеседника, вот была бы засада!
БОНАПАРТ. А у вас солдатский лексикон, танцорке не идёт.
АНЖЕЛИКА. Танцорке идёт всё, главное уметь носить.
ДЖЕЙН. Анжелика, тебя ждут.
АНЖЕЛИКА. Ах, да, распахнутое окно и щебет птичек сквозь шуршание листы на фоне морского прибоя. Снаряд в одну воронку дважды не попадает. Ох, уж эти военные, придумают всякую чушь. Жозеф.
БОНАПАРТ. Анжелика.
АНЖЕЛИКА, Всего доброго! Сделайте хотя бы один весенний вечер незабываемым на всю оставшуюся юность. Зрелость пусть нервно курит в сторонке, а старость пусть сдохнет в ожидании…
ДЖЕЙН, Анжелика!
АНЖЕЛИКА. Джейн. Жозеф…
БОНАПАРТ. Анжелика…
АНЖЕЛИКА. Ах. И ох. И ух! И эх-ма… (Уходит.)
БОНАПАРТ. Впервые вижу вашу соседку такой волшебной.
ДЖЕЙН. Добрый вечер, Жозеф.
БОНАПАРТ. О, Джейн!..
ДЖЕЙН. Милые цветики…
БОНАПАРТ. Полевые! Лично только что нарвал в тёмном лесу…
ДЖЕЙН. Полевые - в лесу?
БОНАПАРТ. Поляна была в лесу же.
ДЖЕЙН. Я давно не бывала на природе, с детства. Работа, работа, работа… В расписании танцорки окон нет. С раннего утра сучим ногами об пол – до боли, разводим и сводим руки – до слёз, держим головки – до одури. В запертых, душных помещениях. С пяти лет, без свежего воздуха, без детских игр, без родительской ласки. Тренинг и муштра, муштра и тренинг. Строже и жёстче, чем в армии. Впрочем, вы – человек гражданский, не можете того знать. И не надо, не знайте. Мы закупорены, как пауки в банке… зачем-то. Точнее, паучихи. Нас боятся солидные мужчины, знаете, почему? Потому что паучихи после соития съедают партнёров. Мы – Клеопатры нового времени, так думают они, держатели банков и семей, поместий и доходных домой. Жадины, они страстно желают быть не для того, чтобы жить, но ради наживы. Бесконечной, безостановочной… Какие определения, Жозеф, не правда ли? А ведь я говорю не о чувствах. Жаль.
БОНАПАРТ. Вы – фараонка… О, да…
ДЖЕЙН. Вам страшно со мной?
БОНАПАРТ. Потрясающе! Бежим сей же час! Джейн, я покажу вам такую природу, которой вы не увидите даже на полотнах самых дивных мастеров изобразительного искусства.
ДЖЕЙН. О, Жозеф, показать природу может всякий дурак, вы её сделайте здесь и сейчас, в тесной комнате убого пансионата, чтобы девичья жизнь в одночасье вдруг стала полна и глубока, как море, на побережье которого мы живём и которого мы не видим, как и белого света, вот задача для истинно влюблённого.
БОНАПАРТ. О, Джейн… Королева моя.
ДЖЕЙН. Извините, но я ещё принцесса, но лучше королева, чем фараонка. Я не бывала в Египте, говорят там почти все женщины покрыты чёрной кожей. Я не люблю чёрное, я люблю белое.
БОНАПАРТ. Да? Тогда я тоже.
ДЖЕЙН. Да…
БОНАПАРТ. Да…
ДЖЕЙН. Погода.
БОНАПАРТ. Погода? О, погода… Да.
ДЖЕЙН. Если вы ничего не делаете, то хотя бы говорите.
БОНАПАРТ. Говорить? Да! Да. Да… Я вас боготворю. О, боготворимая. Станьте моей.
ДЖЕЙН. Вот так, вдруг? Смело.
БОНАПАРТ. Да! Безоговорочно, сразу!
ДЖЕЙН. Неожиданно.
БОНАПАРТ. О, я мастер неожиданности. С детства такой, особенно, когда никто не ожидает, а я, такой, вдруг бац и делаю неожиданность.
ДЖЕЙН. И как же?
БОНАПАРТ. Что?
ДЖЕЙН. Как стать?
БОНАПАРТ. Вы про что, ангел мой?
ДЖЕЙН. Чтобы стать вашей, мне не мешало бы узнать, как это сделать.
БОНАПАРТ. Ну, я не знаю. Как все.
ДЖЕЙН. Все? И как же все они стают вашими?
БОНАПАРТ. Нет-нет, вы меня неправильно поняли! Я одинок и влюблён только в вас. Соответственно, все не могут быть моими. А раз не могут, значит, и не стали. Мы же не в Египте каком-нибудь языческом, мы христиане, нас может быть только двое. Да я и не хочу всех, что ж я, бог какой, что ли, или дьявол, прости господи.
ДЖЕЙН. Только двое. Только?
БОНАПАРТ. Только!
ДЖЕЙН. Вам хватит нас, двоих?
БОНАПАРТ. Ну, да… А как не хватит-то? Должно. Всем хватает.
ДЖЕЙН. Вы опять про всех.
БОНАПАРТ. О, нет же, только про нас двоих!
ДЖЕЙН. Что ж, похоже, вам можно верить.
БОНАПАРТ. Да! И не только верить, мне можно даже доверять!
ДЖЕЙН. Отлично сказано, как-то по-королевски, что ли.
БОНАПАРТ. Ну, что вы, куда мне до короны…
ДЖЕЙН. А жаль. Куда-куда, прямо и ввысь.
БОНАПАРТ. Я бедный корсиканец, даже не француз…
ДЖЕЙН. И вас это остановит?
БОНАПАРТ. Джейн, поговорим о земном, о нас, с вами, но в романтическом, воздушном смысле.
ДЖЕЙН. Пусть я не романтичка, как некоторые, но я согласна.
БОНАПАРТ. На что?
ДЖЕЙН. Чёрт побери, согласна стать вашей.
БОНАПАРТ. О, бог мой!
ДЖЕЙН. Да что ж сегодня вечером всех обуяла религиозность, так некстати.
БОНАПАРТ. Богиня!
ДЖЕЙН. А, ну, это другое дело. Да-да, Жозеф, я согласна стать вашей. Берите!
БОНАПАРТ. Завтра же!
ДЖЕЙН. Завтра?
БОНАПАРТ. О, Джейн, простите, естественно же, что я нетерпелив.
ДЖЕЙН. Естественно?
БОНАПАРТ. Вы должны простить мне мою поспешность, вы же понимаете, Джейн…
ДЖЕЙН. Нет, не понимаю. Почему не сегодня?
БОНАПАРТ. Сегодня уже поздно, священник наверняка почивает.
ДЖЕЙН. Для того, чтобы мне стать вашей, нам  необходим священник?
БОНАПАРТ. Амен.
ДЖЕЙН. Стоп-стоп-стоп, мы с вами сейчас о чём толкуем? Не говорите, сама догадаюсь. О венчании?
БОНАПАРТ. Да… Да! Да. Но прежде обручимся, завтра, чтобы с гарантией вашего слова мы могли ехать к моей семье.
ДЖЕЙН. Ах, вот как вы себе представляете мой завтрашний день.
БОНАПАРТ. До вашей нам долго добираться, Англия – не ближний свет, и вообще в тумане. Да вы, как я понял из наших бесед, не очень-то и стремитесь к родителям.
ДЖЕЙН. Неправда, я их люблю. Правда, они меня не жалуют из-за балета.
БОНАПАРТ. Вы говорили, что они настаивали на замужестве. Ну, вот и оно! Клянусь, вы не пожалеете.
ДЖЕЙН. Зараза… Муха залетела! И слёту мне в лоб.
БОНАПАРТ. Где? Я её убью!
ДЖЕЙН. Ударилась и срикошетила обратно.
БОНАПАРТ. Не позволю сесть на вас ни одной мухе!
ДЖЕЙН. Достойное занятие для мужчины отгонять мух от подруги.
БОНАПАРТ. Что-то опять я не так или не то?
ДЖЕЙН. Да то, то, Жозеф, всё то. Теперь мне с нами всё понятно.
БОНАПАРТ. Или я что-то не так… что-то не туда…
ДЖЕЙН. Да туда, туда, Жозеф, туда тоже надо, а как же. Да, конечно, в таком разе без священника нельзя. Можно, конечно, но нежелательно.
БОНАПАРТ. Так вы бесповоротно согласны стать моей супругой?
ДЖЕЙН. Ой, жук!? Нет, нельзя! Залетел, гад! В моей комнате насекомое!
БОНАПАРТ. Это божья коровка! Красивая, упитанная. Настоящая хозяйка, мать семейства.
ДЖЕЙН. Откуда она здесь взялась, в моей чистоте и гигиене!? Она не в окно влетела, откуда-то оттуда, из угла…
БОНАПАРТ. Из цветов, наверное. Они же свежие, только-только с поля, а в полях, знаете ли, чего только не водится. Природа!
ДЖЕЙН. У нас дисциплина, нам нельзя, чтобы у нас что-то водилось. Зараза для нас смерть, увольнение без денежного содержания… Вам не понять.
БОНАПАРТ. Божья коровка не заразна. Она самая, что ни есть, безопасная красота естественности. Давайте, отпустим её, пусть летит, да?
ДЖЕЙН. Пусть, я не держу.
БОНАПАРТ. О, вы не в курсе, делается так. Кладём божью коровку на ладонь, подносим к распахнутому окну… Я открою-открою окно, не беспокойтесь. И нежно улыбаясь, глядя на жучка, говорим: «Божья коровка, лети на небко, там твои детки кушают котлетки»…
ДЖЕЙН. Котлетки мясные или рыбные? Ростбиф! С кровью!
БОНАПАРТ. Если вы голодны, я сбегаю за едой…
ДЖЕЙН. Я не голодна, я и есть голод, настоящий, непреходящий, вечный, ведь я балерина.
БОНАПАРТ. Простите, любимая, не подумал.
ДЖЕЙН. Ничего. Зато я летаю, если мне приказывают, а ваш жирный пятнистый клоп так и ползает по вашей руке.
БОНАПАРТ. Да, божьи коровки неспешны, они живут полнокровно, обстоятельно.
ДЖЕЙН. Может быть, она не хочет к деткам, потому что сама слопала их котлетки.
БОНАПАРТ. Хочет-хочет, сейчас-сейчас… А как вы относитесь к детям, Джейн?
ДЖЕЙН. Не знаю точно. Возможно, положительно.
БОНАПАРТ. Слава богу. Нас в семье было тринадцать. Теперь только четверо братьев и три сестры.
ДЖЕЙН. О, господи. Шестерых пустили на котлеты?
БОНАПАРТ. Джейн!?!
ДЖЕЙН. Ох, Жозеф, простите ради всего святого! Хотела пошутить, а вышло чёрт-то что. Мысли о еде затмили всё. Не надо вам было говорить о ней. Дьявол, я так хочу кушать! Так и съела бы хотя бы вас…
БОНАПАРТ. Не надо, я жить хочу…
ДЖЕЙН. Жаль. Так-то мы могли бы пожить немного вместе, зато умереть в один миг. Что вам до этой жизни, друг мой…
БОНАПАРТ. Обожаю философствовать! О, мы не наскучим друг другу! Я не нарочно про котлеты, из песни слов не выкинешь.
ДЖЕЙН. Так выкиньте песню. Вернее, этого жука. Простите, жучку. Не знаете, божьи коровки такие же, как паучихи?
БОНАПАРТ. Что?
ДЖЕЙН. Они кушают партнёров?
БОНАПАРТ. Не знаю. Как-то вы сегодня агрессивно настроены.
ДЖЕЙН. Да уж как-то так.
БОНАПАРТ. Мне лучше уйти. Уйти?
ДЖЕЙН. Возможно.
БОНАПАРТ. Хорошо, я уйду. Но вы не ответили чётко, ясно и вразумительно на моё предложение…
ДЖЕЙН. Прогуляться в лес?
БОНАПАРТ. В церковь.
ДЖЕЙН. Что ж. Мне надо обдумать, ведь я работаю, а значит, не свободна. Оставить службу высокому искусству, которому отдано детство и юность, решение не из простых. Опять же пенсия.
БОНАПАРТ. Я вас не тороплю. И всё же. Противоречивые чувства меня обуревают, а так хочется ясности.
ДЖЕЙН. Пообуревайтесь ещё чуть-чуть, хотя бы до завтра, ладно?
БОНАПАРТ. Как прикажете.
ДЖЕЙН. И вы не воин, и я не командир. Мы, с вами, сугубо гражданские люди.
БОНАПАРТ. Вам нравятся военные?
ДЖЕЙН. Потому что они в мундирах и бряцают оружием? Что вы, Жозеф, военные не для меня, мне нравитесь вы.
БОНАПАРТ. О, боже! Джейн!
ДЖЕЙН. Да, Жозеф, да…
БОНАПАРТ. Счастье моё, счастье!
ДЖЕЙН. Да, Жозеф, да…
БОНАПАРТ. Радость моя…
ДЖЕЙН. Да… Жозеф… да…
БОНАПАРТ. Нет сил терпеть до завтра.
ДЖЕЙН. Да… Жозеф…  да…
БОНАПАРТ. Но я смогу, я дотерплю. Можно прийти с утра?
ДЖЕЙН. Нет, Жозеф, нет…
БОНАПАРТ. Нет!?
ДЖЕЙН. Да. Только днём. С утра я у рабочего станка. Приходите после обеда. И всё же странно, вы идёте на венчание с девушкой, которой толком не знаете.
БОНАПАРТ. Любовь прозорливее ума и опыта. Я верю любви, а моей тем более.
ДЖЕЙН. Вы даже ни разу не поцеловали меня.
БОНАПАРТ. Не понимаю.
ДЖЕЙН. А вдруг я невкусная.
БОНАПАРТ. Вы себе представить не можете, каково мне сдерживаться. Но мне одного поцелуя мало. Стоит сорвать печать с невинности и – не остановить. Я говорю о себе. Моя детская мечта утвердилась в юности: всё, абсолютно всё можно позволить себе только после венчания. В брак надо вступать, как на царство, абсолютно и навсегда.
ДЖЕЙН. Всё на сегодня, сил моих девичьих на вас больше нет. Идите уже, Бонапарт, идите и терпите.
БОНАПАРТ. Вы расстроены! Я вижу! Ваше лицо будто бы стало серым…
ДЖЕЙН. Нет, я устала после представления, вот и всё. А серость присуща всем танцоркам, застрявшим у воды.
БОНАПАРТ. Вы не серость! Я же вас разглядел!
ДЖЕЙН. Да-да, Жозеф, да.
БОНАПАРТ. Пойду?
ДЖЕЙН. Да-да, Жозеф, да. Пожалуй.
БОНАПАРТ. Так жаль оставлять вас одну…
ДЖЕЙН. Да выбросьте вы уже это насекомое! Смотреть неприятно на ползучую тварь божью. Я, извините, предпочитаю, крылатых.
БОНАПАРТ. Она тоже крылата. Но не по команде, а по желанию. Я дождусь во дворе, когда она взлетит.
ДЖЕЙН. Вы – романтик, Жозеф. Прощайте.
БОНАПАРТ. Спокойной ночи, Джейн. До завтра. Я так счастлив! Так… так… Что просто ужас как! (Уходит.)
ДЖЕЙН. О какой-такой спокойной ночи может идти речь на голодный желудок. Чёртова Анжелика, раззадорила, разворошила душу… Цветочки полевые… жукастые, прочь с глаз. (Выбрасывает цветы в окно.)

В окне появляется Жуковсков, с роскошным букетом.

ЖУКОВСКОВ. Не переживайте, мадемуазель, мне есть, что предложить вам взамен выпавших цветов. Примите!
ДЖЕЙН. Наглец.
ЖУКОВСКОВ. Да как скажете, от вас готов стерпеть любое поношенье, уж очень вы красивы.
ДЖЕЙН. Пошляк.
ЖУКОВСКОВ. Не без того, а как иначе, иначе дамы не поймут. Примите…
ДЖЕЙН. Я не дама. Я барышня.
ЖУКОВСКОВ. Так я же не себя предлагаю, цветы, мадмуазель Сусанна.
ДЖЕЙН. Я не Сусанна!
ЖУКОВСКОВ. Тем более, терпеть не могу это имя, но как-то же вас звать.
ДЖЕЙН. Не ваше дело, вон.
ЖУКОВСКОВ. Понятно, звать можно, дозваться не всегда. От открытой форточки не сложно простудиться, а в открытом окне, стоя на подоконники, мадмуазель Марианна, можно так остыть и тут же слечь с температурой, причём, в вашей комнате и умереть. Как минимум, придётся вызывать доктора и ухаживать за мной. Вам всё это надо?
ДЖЕЙН. Я не Марианна.
ЖУКОВСКОВ. Да ладно? То-то, я гляжу, вроде бы не Мари, но похожа, на Анну тоже не очень, чтобы, но что-то от обеих точно есть.
ДЖЕЙН. Я не ваша.
ЖУКОВСКОВ. А я и рад, с таким норовом, помнится, была у нас в полку кобыла…
ДЖЕЙН. Хам!
ЖУКОВСКОВ. Согласен, упрёк принят. Итак, безымянная моя, примите цветы да я пойду.
ДЖЕЙН. Кто вы?
ЖУКОВСКОВ. Прохожий.
ДЖЕЙН. По подоконникам шляетесь?
ЖУКОВСКОВ. Не только. В вашем Ливорно такие замысловатые пути-дорожки, что подоконники ещё не самая худшая из мостовых. Так вы – не Марианна.
ДЖЕЙН. В конце концов, вы собирались уйти вон, вам пора.
ЖУКОВСКОВ. Вон – это куда? А главное, откуда? Я же не нахожусь в вашей комнате, чтобы выйти.
ДЖЕЙН. Вы осознаёте, что ваше поведение безобразно?
ЖУКОВСКОВ. Да что вы? Я - без образа? Уж что-что, а образ у меня есть, и многими признан привлекательным.
ДЖЕЙН. Простите, но вы урод.
ЖУКОВСКОВ. Вы так думаете? Отчасти, местами, я с вами солидарен. Но что поделать, дамы и барышни поговаривают, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны. Ключевое слово, обезьяна, включающее в себя силу, ловкость, акробатику и неутомимость.
ДЖЕЙН. Мартышка.
ЖУКОВСКОВ. А вот тут не соглашусь, сейчас я павиан.
ДЖЕЙН. То-то на вас красные штаны. Ой, малиновые.
ЖУКОВСКОВ. Да вы разбираетесь в обезьянних породах! Любопытно побеседовать, похоже, это я удачно зашёл.
ДЖЕЙН. Я сказала: вон.
ЖУКОВСКОВ. Если быть буквально откровенным, то на мне краповые чакчиры.
ДЖЕЙН. Так вот как называется павиан ниже пояса, приятно познакомиться.
ЖУКОВСКОВ. Впрочем, на вкус и цвет товарищей нет, а мы с вами никогда и ни за что товарищами не станем. Неужели вы от меня не в восторге?
ДЖЕЙН. Что!!!
ЖУКОВСКОВ. Ну, не от меня, хотя бы от моего появления? Признайтесь, было эффектно. Как призрак роковой, освещён луной…
ДЖЕЙН. Нет.
ЖУКОВСКОВ. Ну, тогда, красавица, просто примите цветы да я пойду себе своей дорогой. Или вот, что, не утруждайтесь. Я сам поставлю их в вазу. Голову на отсечение, она стоит вон там.
ДЖЕЙН. Вы спрыгнули ко мне без позволенья!
ЖУКОВСКОВ. Ага. Теснота такая, посторонитесь, зашибу. Ой, простите, задел. Ёлки-палки, да у вас жар! Вы больны?
ДЖЕЙН. Не вами.
ЖУКОВСКОВ. Но больны.
ДЖЕЙН. Я здорова!
ЖУКОВСКОВ. Как всякая танцорка, от макушки до пят.
ДЖЕЙН. Я не всякая.
ЖУКОВСКОВ. Да, теперь я это вижу. Чувствую. Я тоже загораюсь от вашего пожара. Болезни нельзя запускать, они отрицательно влияют на здоровье, подтачивают, разрушают, а всего и дел-то, что опытный доктор с верным диагнозом и чутким лечением.
ДЖЕЙН. Поставьте уже цветы на место.
ЖУКОВСКОВ. Легко и подобострастно, императрица моя.
ДЖЕЙН. Будет уже врать.
ЖУКОВСКОВ. Мои глаза же весь репертуар вашего кордебалета проглядели в розыске вас, вашего ангельского личика, вашей трепетной ножки… И такая радость обуяла сегодня, когда услышал стук ваших пуантиков… Тук-тук-тук, в такт биению моего пульса… тук-тук-тук… Ведь вы стучали мне в сердце, правда? Об пол сцены. Тук-тук-тук.
ДЖЕЙН. Руки!
ЖУКОВСКОВ. Мыл.
ДЖЕЙН. Прочь.
ЖУКОВСКОВ. Опять?
ДЖЕЙН. У вас отличный ритмический слух.
ЖУКОВСКОВ. Правда? Правда-правда. Мне.
ДЖЕЙН. Расслышать пуанты одной из двадцати танцорок в общей пляске – это значит…
ЖУКОВСКОВ. Что означает: для меня есть вы и только вы.
ДЖЕЙН. Это означает, что кто-то из нас выбивался из общего такта.
ЖУКОВСКОВ. Нет, все выбивались из нашего с вами общего на двоих такта. Тук-тук-тук, Джейн, тук-тук-тук.
ДЖЕЙН. Умерьте пыл.
ЖУКОВСКОВ. Я в пылу, как дома, а вы – в жару… тук-тук-тук…
ДЖЕЙН. Я не кокотка, а вы кобель и проходимец.
ЖУКОВСКОВ. Во-первых, я не проходимец, потому что уже пришёл к моему биваку. И во-вторых, я не пёс, я обезьяна. Тук-тук-тук…

Стук в дверь.

ДЖЕЙН. Стучат.
ЖУКОВСКОВ. Наши сердца.
ДЖЕЙН. В дверь стучат.
ЖУКОВСКОВ. Я не слышу.
ДЖЕЙН. Сейчас услышите на всю громкость, там Анжелика, больше некому. Входи! Да-да! Входи!

Входит Бонапарт, с прежним букетиком.

ДЖЕЙН. Жозеф!?
БОНАПАРТ. Джейн, я вернулся, чтобы… О, чёрт, мужчина!
ЖУКОВСКОВ. Тысяча чертей, мужик!
ДЖЕЙН. Господа! Извольте быть джентльменами в комнате подданной Великобритании!
ЖУКОВСКОВ. Это как?
ДЖЕЙН. Это молча. Это выдержанно.
БОНАПАРТ. Что ж, я готов.
ЖУКОВСКОВ. Я всегда думал, что выдержанным может быть только коньяк.
БОНАПАРТ. Я молчу, Джейн, выдержанно. Прошу, проконтролируйте вашего неожиданного собеседника.
ЖУКОВСКОВ. А мне показалось, что очень даже ожиданного.
ДЖЕЙН. Молчать! (Бонапарту.) Как вы посмели войти без разрешения?
БОНАПАРТ. Но вы, Джейн, крикнули: входите.
ДЖЕЙН. Я имела ввиду Анжелику. Соседку.
БОНАПАРТ. Но как мне было понять, кого вы имели ввиду, из-за двери.
ДЖЕЙН. Зачем вы вернулись?
БОНАПАРТ. Чтобы выразить мой восторг и дикое умиление, ввиду того, что обнаружил под вашим окном выброшенный букет. При ближайшем рассмотрении, оный оказался полевыми цветами, кои были собраны мною ради нашего свидания.
ЖУКОВСКОВ. Букет? Букет – вот, стоит в вазе, а это веник, веничек. Ну, не веник, пусть веничек, не обижайся, малыш. Дуэль?
БОНАПАРТ. Дивный вечер, море, птицы, природа… жизнь пульсирует любовью.
ДЖЕЙН. Невероятно.
ЖУКОВСКОВ. Меня вызвали на дуэль? Кто-нибудь слышал? А мне послышалось. Меня? На дуэль? Кто? Вы? Бросьте, господин хороший, я вас в упор не вижу.
БОНАПАРТ. Дуэли – детский лепет, куда проще и надёжнее нож в шею. Жирную, складчатую холку.
ДЖЕЙН. Бонапарт! Это мой брат! Единокровный.
БОНАПАРТ и ЖУКОВСКОВ (одновременно). Кто? Он!?
ДЖЕЙН (указывая на Жуковского). Он.
ЖУКОВСКОВ. О!?! Да…
БОНАПАРТ. Да?
ДЖЕЙН. О, да.
БОНАПАРТ. Похожи, нечего сказать.
ДЖЕЙН. Троюродный.
ЖУКОВСКОВ. Солидарен.
БОНАПАРТ. Ваш брат – русский кавалергард?
ДЖЕЙН. Кто?
ЖУКОВСКОВ. Да.
БОНАПАРТ. Русские кавалергарды – это отборное воинское подразделение, в котором может служить только русская знать, там не может быть иностранцев.
ЖУКОВСКОВ. Какие познания! Молодец, а по виду не скажешь.
БОНАПАРТ. Мой вид не ваша забота, господин седьмая вода на киселе.
ЖУКОВСКОВ. Точно, все претензии к родителям.
ДЖЕЙН. Ваши сомнения беспочвенны. Почему русский дворянин не может быть моим братом? Тем более, троюродным. Наши матери – кузины.
 БОНАПАРТ. Не верю.
ДЖЕЙН. Кто вы такой, чтоб верить мне или не верить? Кто вы такой, чтоб я перед вами отчитывалась?
БОНАПАРТ. Простите, Джейн. Поймите моё положение… Я вхожу к девушке, которая приняла моё предложение брачного венца, а у неё мужчина!
ДЖЕЙН. Не у меня, а в моей комнате. Чувствуете разницу?
ЖУКОВСКОВ. Какая женщина… фурор! Я в восхищении, о, моя Джейн, я просто изнемогаю в экстазе!
ДЖЕЙН. Я не твоя Джейн, я твоя сестра Джейн.
ЖУКОВСКОВ. А то! Дай, я тебя расцелую!
ДЖЕЙН. Нет!
ЖУКОВСКОВ. По-братски!
ДЖЕЙН. Ну, нет же…
ЖУКОВСКОВ. По-родственному!
ДЖЕЙН. Да нет же…
БОНАПАРТ. Она не хочет.
ЖУКОВСКОВ. Поздно, я уже набрал скорость. (Целует Джейн.)
БОНАПАРТ. Вот уж точно родня… и близкая… не могу наглядеться! Пожалуй, я пойду.
ЖУКОВСКОВ. Ага.
ДЖЕЙН. Нет, Жозеф! Мы слишком давно не виделись, братец, с детства, и просто не успели выработать правил общения между собой в новом возрасте. Будь добр, веди себя прилично, иначе выставлю, несмотря на родство. Позволь познакомить тебя с моим женихом. Господа, представьтесь.
ЖУКОВСКОВ. Зови меня Юра, Георгий долго проговаривать.
БОНАПАРТ. А меня тебе звать не надо, не услышу.
ДЖЕЙН. Это Жозеф.
ЖУКОВСКОВ. Да слышал, слышал. Хочешь, откликайся, брат, хочешь, развлекайся, но чтоб знал, я стану кликать тебя Осей. Эй, Ося.
БОНАПАРТ. Ося?
ЖУКОВСКОВ. Французское Жозеф – это еврейское имя Иосиф, а по-русски – Осип, то есть, для удобства, Ося. Три буквы – это самое что на есть русское удовольствие, коротко и ёмко. Вроде как приказ. Ну, да ты человек гражданский, не поймёшь. Маленький, рыхленький, курносенький.
БОНАПАРТ. У меня идеальный античный профиль!
ЖУКОВСКОВ. Профиль нужен для чеканки монет, а нам, с тобой, туда путь заказан. Что-то мне всё это твоё обличье напоминает. А, понял! Ростовщик? Портной? Кондитер? Просто банкир? Уразумел твой выбор, сестрёнка. Да ты ловка! Удачный выбор
ДЖЕЙН. Не понимаю.
ЖУКОВСКОВ. Зато я раскусил. У их народа или много денег, или много детей. Ну, не за беспросветным же материнством ты рванула!
БОНАПАРТ. Я не еврей!
ЖУКОВСКОВ. Да ладно. Армянин? Хрен редьки не слаще.
БОНАПАРТ. Нет.
ДЖЕЙН. Жозеф – корсиканец.
ЖУКОВСКОВ. Ооо…
БОНАПАРТ. Что значит это твоё «ооо», русак!
ЖУКОВСКОВ. Это значит, что денег нет и никогда не будет.
БОНАПАРТ. Будет! Всё будет!
ЖУКОВСКОВ. Вчера к нам в миссию приходил один корсиканец. Я-то находился в отдыхающей смене, ребята рассказали, кто в караул заступил. Я здесь, сестрёнка, не успел рассказать, сопровождаю русскую военную миссию по рекрутингу христиан на турецкую кампанию. Здесь обыкновенно неплохие особи подбираются из албанцев, греков и как раз корсиканцев. Однако, всего месяц назад Её Величество изволила издать указ, чтобы брать иностранных офицеров в русский корпус с понижением на один чин. Вот вашего корсиканца, артиллерийского поручика, такой вариант не устроил. И знаете ли, что учудил? Военный-то! Получив письменный отказ, добился, чтобы его принял лично глава военной комиссии. Поручик заставил считаться с собой генерал-поручика! Бешеный парень! Понятно, это не дало результата и оскорбленный корсиканец, дай бог ему денег и почётную отставку, выбежал из кабинета Заборовского с возгласом: "Мне король Пруссии даст чин капитана!» И ведь даст! Прусак - не русак, целеустремлённость уважает. Эх, молодца ему за это. А что, Ося, может, завербуешься к нам, я похлопочу. Сначала рядовым в пехоту, а там, может, и до поручика дослужишься, если турки не убьют или другие какие враги моего Отечества?
БОНАПАРТ. Уж чего-чего, а врагов у вас всегда в достатке.
ЖУКОВСКОВ. Точно!
БОНАПАРТ. Интересно, почему русских так не любят?
ЖУКОВСКОВ. Да дураки. Так ведь никто никого не любит. А русским всё едино, кого бить, кого привечать, не нашего ума дело, на то царей себе и придумали, чтобы было кому вместо нас думать и принимать решения. Пусть они мучатся, они за то доходы имеют, а нам некогда, мы себе существуем, как Бог дал, в удовольствие.
БОНАПАРТ. Разве вас не тревожит, за что идёте на смерть? 
ЖУКОВСКОВ. Не-а, рано или поздно, хоть тресни, а умирать надо, так пусть уж лучше в бою. На миру смерть красивее, чем в постели. А ну, как выживешь да победишь! Да ещё и в чине повысят да орден дадут! Это сколько ж веселья будет дня три, а-то и на всю наделю, причём, по законному праву! Как ни поверни, Ося, русским быть славно, по любому в прибыли. Присоединяйся, у нас всякого народу навалом, не пожалеешь.
БОНАПАРТ. Любопытно.
ДЖЕЙН. Господа, я жду вашего рукопожатия.
БОНАПАРТ. Обязательно?
ЖУКОВСКОВ. Да чего там рядиться, люблю женихов моих сестёр, особенно троюродных, у меня их куча. Ося, давай, обнимемся!
БОНАПАРТ. Не стоит.
ЖУКОВСКОВ. Вот и мне это тоже ничего не стоит. Иди ко мне, брат мой… (Обнимает Бонапарта.)
БОНАПАРТ. О, бог мой! Задушишь!
ЖУКОВСКОВ. Не переживай, я контролирую ситуацию.
БОНАПАРТ. Как вас там… э… товарищ…
ДЖЕЙН. Юра.
ЖУКОВСКОВ. Можно по-русски - Жора. Или Жорж, или Георг. Хоть горшком назови, только по нужде не используй, обижусь.
БОНАПАРТ. Эй, русский медведь, хватит объятий, сломаешь!
ДЖЕЙН. Юра!
ЖУКОВСКОВ. А он не так прост, сестричка, как видится, и крепок, и силён. Поздравляю. Однако, я устал, ребята, весь день на службе, весь вечер в поисках сестры, пришлось обойти все этажи, обстучать десятки подоконников. Я отдохну. (Ложится в кровать.)
ДЖЕЙН. Эй!
ЖУКОВСКОВ. Ай?
ДЖЕЙН. Это не моя кровать.
ЖУКОВСКОВ. Тем лучше, точно не помешаю. Не обращайте внимания, господа влюблённые, выясняйте себе отношения на здоровье, я даже полог опущу, дабы не смущать. И не шуми, русский кавалергард почивать изволит. Виноват, сестра Джейн, что в сапогах, но я – на минутку, не запачкаю. (Опускает полог.)
ДЖЕЙН. Георгий, вставайте!
БОНАПАРТ. Вы «на вы»?
ДЖЕЙН. Ещё не уверена, зрелость – не детство и родство не всегда примиряет. Посмотрим, как будет. Спит, похоже, реально.
БОНАПАРТ. Не верю ушам, он храпит!
ДЖЕЙН. Как конь. Никакой управы на этого наглеца.
БОНАПАРТ. Как английский бульдог.
ДЖЕЙН. Вы не любите англичан?
БОНАПАРТ. Более всех – французов, а теперь ещё и русских. И вообще я никого не люблю, кроме вас. Но что-то подсказывает, моё роковое чувство в рай не приведёт.
ДЖЕЙН. Не горячитесь.
БОНАПАРТ. Так почему же мои цветы оказались выброшенными?
ДЖЕЙН. Я их выронила. Хотела поглядеть вам вослед, высунулась из окна и – бряк. Простите. Я немедленно поставлю их в воду.
БОНАПАРТ. Ваза занята.
ДЖЕЙН. Та ваза Анжелики, моя же свободна. Зря вы так вскипели, ревнивец…
БОНАПАРТ. Поразительно, ваше спокойствие и его храп меня убеждают, что вы на самом деле родственники, а не любовники.
ДЖЕЙН. Ваши подозрения обижают…
БОНАПАРТ. О, Джейн!
ДЖЕЙН. О, Жозеф… вам пора.
БОНАПАРТ. Оставить вас сейчас!?
ДЖЕЙН. Юра проснётся, и лично я не представляю, какие коленца он примется выкидывать.
БОНАПАРТ. Я вас защищу.
ДЖЕЙН. Жозеф, вы очаровательны, и мне чрезвычайно милы, мне очень хотелось бы сохранить вас для будущего в целости и сохранности.
БОНАПАРТ. Вы хотите сказать…
ДЖЕЙН. Просто приходите завтра, как договаривались, и будет вам радость, а нам будущее.
БОНАПАРТ. Вы презираете меня, что я не стал с ним драться?
ДЖЕЙН. С братом? Что вы, напротив, я рада, так вы оба остались в живых и мне такой расклад вполне радостен. Ступайте домой и ни о чём не беспокойтесь, уж я с ним, поверьте, управлюсь, взнуздаю этого коня и объезжу, не сомневайтесь, к утру будет как шёлковый.
БОНАПАРТ. Странная ситуация…
ДЖЕЙН. Любовь всегда странность, как говорят.
БОНАПАРТ. Неловко.
ДЖЕЙН. Ничего, изловчимся и с завтрашнего дня примемся строить новую судьбу.
БОНАПАРТ, Вы хотя бы любите меня?
ДЖЕЙН. Завтра, всё завтра.
БОНАПАРТ. Но почему не сегодня!
ДЖЕЙН. Потому что сегодня вы сами перенесли всё на завтра. Верно?
БОНАПАРТ. Да. Так. Но мне хочется…
ДЖЕЙН. Жозеф.
БОНАПАРТ. Да?
ДЖЕЙН. Спокойной ночи.
БОНАПАРТ. Спокойной!?
ДЖЕЙН. Всего доброго.
БОНАПАРТ. А что будет, если я не приду?
ДЖЕЙН. Вот и посмотрим.
БОНАПАРТ. На что посмотрим, если я не приду, я же не увижу.
ДЖЕЙН. Вы изрядный юморист. Если вы не придёте, посмотрю одна. И будет, что будет.

Входит Анжелика.

АНЖЕЛИКА. Джейн! Мне такого рассказали про моего мужчину в малиновых штаны с букетом!
ДЖЕЙН. Я не одна!
АНЖЕЛИКА. Жозеф!? Дьявол, откуда вы здесь, я потому и пришла, что видела вас уходящим.
БОНАПАРТ. Малиновые штаны с букетом? Джейн, вам принесли новости о вашем брате…
АНЖЕЛИКА. Брате?
ДЖЕЙН. Мой русский кузен, помнишь, я как-то тебе рассказывала,,,
АНЖЕЛИКА. Брат-брат…ах, брат! Ну, конечно. Он приехал? Поздравляю. Любопытно познакомиться непосредственно.
БОНАПАРТ. Анжелика, не поверишь, наш брат тоже в малиновых штанах и тоже с букетом – вон он.
АНЖЕЛИКА. Букет? Какой дивный… Или я сплю, или он тот же самый!?
БОНАПАРТ. А наш брат вон там, за пологом.
АНЖЕЛИКА. В моей койке? О, бог мой, это он!?!
ДЖЕЙН. Ты про кого?
АНЖЕЛИКА. Джейн!
БОНАПАРТ. Она про нашего брата и про ваши малиновые штаны.
ДЖЕЙН. У кого-то, может быть, и малиновые штаны, а у моего брата краповые чакчиры.
БОНАПАРТ. О, Джейн, любовь моя! Анжелика, согласитесь, краповые чакчиры в корне меняют дело. Правда, букет тот же самый.
ДЖЕЙН. В Ливорно растут всякие цветы и во множестве, а такие букеты собирают единицы, они имеют право на похожесть.
БОНАПАРТ. Чего проще, поднять полог и сравнить мужчину Анжелики и брата Джейн.
ДЖЕЙН. Друг мой, вы позволяете себе чересчур…
БОНАПАРТ. Я под венец собрался, любимая, а не на одноразовую прогулку. Я помогу вам, барышни, сам подниму занавес. (Поднимает полог, за которым никого.)
АНЖЕЛИКА и ДЖЕЙН (хором). Никого!? Никого…
БОНАПАРТ. Ловко!
ДЖЕЙН. Лишнее подтверждение тому, что хотя бы по матери он – англичанин: ушёл, не попрощавшись.
АНЖЕЛИКА. А под кроватью!?
БОНАПАРТ. Ха-ха-ха, ещё ловчее: букет исчез! Держу пари, девчата, ваш Юра обошёл не одну комнату с танцорками, небось, на спор, а на всех цветов не напасёшься. Обходится одним букетом. Разумно.
АНЖЕЛИКИ. Я что-то как-то не очень чтобы что-то понимаю.
ДЖЕЙН. Анжелика, пожалуйста, вернись в комнату Рафаэлы, оставь нас наедине.
АНЖЕЛИКА. Да-да, конечно. Больше самовольно не приду, не беспокойтесь. Жозеф.
БОНАПАРТ. Анжелика.
АНЖЕЛИКА. Джейн, я жду тебя, когда освободишься. (Уходит.)
ДЖЕЙН. Вы обвиняете меня в прелюбодеянии?
БОНАПАРТ. Нет-нет, золотко, прелюбодейкой может быть только женщина, состоящая в браке, а до тех пор она просто тоскующая барышня у раскрытого окна дешёвого пансионата, в данном конкретном случае, общежитии балетных танцорок.
ДЖЕЙН. Ишь ты, а каков тон! Подчёркнуто презрителен, через губу…
БОНАПАРТ. Я сразу понял, что он вам не брат, но моя любовь к вам приказала сдержаться и простить прошлое…
ДЖЕЙН. Не было у нас с ним никакого прошлого. Настоящему помешали вы. Ни себе, ни людям. А лично вы банальный трус. Маленький, рыхленький, курносенький трус.
БОНАПАРТ. А вы! Вы даже не «божья коровка», у которой есть и детки, и котлетки. Я был у вас в плену. Теперь я свободен. Больше подобного не повторится! О, бойтесь меня! Прощайте. Джейн, если бы вы знали, как мне хочется оборвать вам уши. (Уходит.)
ДЖЕЙН. Ах, ты ж господитыбоже мой! Ни венца, ни молодца, ни завалящей корочки хлеба. Анжелика! Болтушка, с тебя причитается. Сэндвич, хочу сэндвич с кровью! Или хоть круассану с салом. Нет, и это, и то, а сверху пицца… и снизу! Да… да-да-да-да-да!
ЖУКОВСКОВ (из окна). Нет. Джейн, впервые слышу из балетных уст настолько здравые и животворные слова о кровавом сэндвиче. Чуть было не ушёл, но услышал тебя и решил вернуться, подумалось, хватит упражняться в лазании по незамысловатой архитектуре приморского пансионата, пора прогуляться в само море, на какой-нибудь лодчонке в компании с пиццей. Составишь компанию брату, сестра?
ДЖЕЙН. И чёрт с ним, с балетом?
ЖУКОВСКОВ. Утро вечера мудренее, а здесь какой-то проходной двор, а не уединённое прибежище жизненной мудрости. Идём?
ДЖЕЙН. Мизерабль! И чёрт с ним, с балетом. (Уходит с Жуковским в окно.)


СЦЕНА 3. Остров Святой Елены 1821 года. Входит Бонапарт.

БОНАПАРТ. Умираю преждевременно, убит английской олигархией и её наёмными убийцами... Так я написал в завещании. Ах, Джейн-Джейн, что ж ты сотворила со мной в Ливорно. А ведь всё могло быть иначе. Я завещаю своему сыну коробки, ордена и другие предметы, как серебро, походную кровать, оружие, седла, шпоры, чаши из моей часовни, книги, бельё, которыми я пользовался, в соответствии с формуляром «А». Я хочу, чтобы этот небольшой дар был дорог ему как напоминание об отце, который пребывает во вселенной. Наполеон. Буонапарте. Делается так. Кладём божью коровку на ладонь, подносим к распахнутому окну… Я открою-открою окно, не беспокойтесь. И нежно улыбаясь, глядя на жучка, говорим: «Божья коровка, лети на небко, там твои детки кушают котлетки»… Котлетки мясные или рыбные? Ростбиф! С кровью.