Роман Небо над пропастью. Глава 14. Лес

Утро на хуторе начиналось всегда одинаково: дед просыпался затемно, гремел у печи, ставил отвар. Риту он не будил, но она всё равно просыпалась от этих звуков — тихих, размеренных, чужих.

Прошло две недели. Слабость отступила, боль внизу живота стала тупой, ноющей, почти привычной. Рита уже могла ходить, помогать по дому, мыть посуду и даже топить печь. Сегодня дед впервые позвал её с собой.

— Пойдём. Покажу тебе лес.

Они вышли на поляну. Лес стоял стеной — хмурый, влажный, пахнущий грибами и прелью. Дед шёл впереди, опираясь на палку, и на ходу срывал какие-то листья, протягивал ей.

— Это тысячелистник. Кровь останавливает. Это зверобой — от тоски и чёрных мыслей. А это сон-трава. Её мало осталось, люди повывели. Если встретишь — не рви с корнем. Бери только лист.

Рита слушала и запоминала. В голове крутилась мысль: «Это пригодится. Не здесь — так там. Когда-нибудь обязательно пригодится».

— Ты быстро схватываешь, — сказал дед одобрительно. — Голова у тебя светлая, не то что у многих.

— Мне не привыкать учиться, — ответила она ровным голосом.

Он не заметил иронии.

К вечеру они вернулись с полными корзинами. Дед сел на лавку, устало вытянул ноги и сказал:

— Завтра покажу, как отвары готовить. А послезавтра — как видеть.

— Что видеть? — Рита замерла.

— То, что другие не видят. Ты готова. Я знаю.

Для «видения» дед выбрал особую ночь — безлунную, глухую. На стол он поставил хрустальный шар, сверкающий так, что Рите показалось: в эту старую, замшелую избу принесли бриллиант. Но, приглядевшись, она заметила внутри шара крошечные трещинки — как паутинки, разбегающиеся от самого сердца. Словно он когда-то треснул от невыносимого света, но не разбился.

Дед заварил какие-то травы, от которых шёл сладковатый, приторный пар, и велел Рите дышать. Она дышала. Медленно. Глубоко. И вдруг комната поплыла, а хрустальный шар засверкал всеми своими гранями.

Сначала она увидела бабушку. Та сидела в их старой комнате и перебирала фотографии. Рита почувствовала запах «Беломорканала» и сушёной мяты. Потом — мать. Молодая женщина с усталым лицом стояла у окна в какой-то светлой комнате и смотрела на море. Потом — Лиза. Та сидела в ресторане, смеялась, запрокинув голову, но глаза у неё были пустые. Потом — Кирилл. Он стоял перед грузным мужчиной, опустив голову, и тот что-то вдалбливал ему холодным, злым шёпотом. Артур — в военной казарме, неподвижно смотрел в стену.

А потом Рита увидела себя. Маленькую. Со светлыми кудряшками. В песочнице.

Она резко открыла глаза. Сердце колотилось.

— Увидела? — спросил дед.

— Да...

— Это только начало. Со временем научишься видеть то, что будет. Но это сложнее. И опаснее.

— Почему опаснее?

— Потому что будущее — оно как зверь. Его не всегда можно менять. Иногда лучше не знать, что тебя ждет.

Рита ничего не ответила. Она уже знала, что однажды использует этот дар, чтобы выжить — и не только выжить.

Прошло два года. За это время Рита узнала о травах больше, чем за всю предыдущую жизнь. Она уже сама готовила отвары, развешивала сушиться пучки, разбиралась в настоях. Дед всё чаще сидел на лавке и молча смотрел, как она работает.

Раз в два месяца он уходил на дальний хутор, где была почта, и возвращался с пустой сумкой. Рита знала: он отправляет её короткие письма бабушке. Всего несколько строк: «Бабушка, как у тебя дела? У меня всё хорошо, учусь и работаю. Не волнуйся. Береги себя». Без обратного адреса, без подробностей — просто знак, что внучка жива и здорова. Рита никогда не спрашивала, читает ли дед эти письма перед тем, как запечатать конверт. Наверное, читает. Но ей было всё равно — главное, что бабушка получит весточку. Дед никогда не рассказывал, кому передаёт конверты, и как долго идти до почты. Просто молча брал сложенный листок и уходил. И в эти дни Рита ждала его возвращения с особой, почти детской тревогой — словно он уносил с собой последнюю ниточку, связывающую её с прошлой жизнью.

Однажды, собирая зверобой на залитой солнцем поляне, Рита услышала шорох. Прямо у её ног, свернувшись кольцами на плоском камне, грелась змея. Медянка — Рита узнала её по бронзовому отливу чешуи. Змея подняла голову и замерла, глядя на Риту немигающими глазами-бусинками.

Раньше Рита закричала бы или убежала. Но сейчас, сама не зная почему, она стояла неподвижно и смотрела в ответ. А потом, повинуясь какому-то древнему наитию, прошептала те самые слова, которым научил её дед для защиты от лесных тварей:

— У тебя своя тропа, у меня — своя. Не тронь меня — и я тебя не трону. Ползи с миром.

Змея качнула головой, будто раздумывая, и вдруг плавно, словно вода, стекла с камня и исчезла в траве. Рита выдохнула и только сейчас заметила, что всё это время не дышала. Она не просто не испугалась. Она впервые почувствовала, что лес принял её. Не как гостью — как свою.

Однажды поздним вечером, когда Рита уже заканчивала перебирать травы у печи, в дверь постучали. Стук был негромкий, но настойчивый — так стучат люди, которые не хотят, чтобы их услышали соседи. Хотя какие здесь соседи? Лес на многие километры вокруг.

Дед поднялся, опираясь на палку, и вышел в сени. Рита слышала приглушённые голоса. Женский голос — взволнованный, срывающийся на шёпот. Дед отвечал коротко, сухо. Хлопнула дверь, и он вернулся в избу.

— Кто это? — спросила Рита.

— Человек, — ответил он и больше ничего не сказал.

Но спустя несколько дней та же женщина пришла снова. Теперь её голос звучал иначе — тихо, почти торжественно. Рита не слышала всех слов, но до неё донеслось:

— ...ушла. Сама. Никто ничего не заподозрил. Спасибо тебе, дед. Вовек не забуду.

Когда дверь за женщиной закрылась, Рита долго смотрела на деда. Он стоял у порога и глядел в темноту.

— Что ты сделал? — спросила она, и голос её дрогнул.

— То, о чём просили.

— Она просила убить?

Дед повернулся к ней. Лицо его было спокойно, но глаза — разноцветные, страшные, древние — смотрели на неё в упор.

— Она просила убрать соперницу. Я дал слово. Слово сбылось. Остальное — не моя забота.

Рита попятилась. Ей вдруг показалось, что изба стала меньше, а воздух — гуще.

— Ты убил человека, — прошептала она.

— Я дал слово, — повторил дед. — Слово — это и есть сила, девочка. Ты думала, я научу тебя только травы собирать? Травы — это только начало. Есть слова, которые лечат. А есть те, что калечат. И если ты хочешь выжить в этом мире, ты должна знать и те, и другие.

Рита молчала. Её трясло. Она понимала: дед не хвастается, не запугивает. Он просто говорит правду. И теперь она стоит перед выбором — уйти прямо сейчас, пока не поздно, или остаться и узнать всё.

Она осталась.

И с этого дня училась ещё усерднее. Запоминала не только целебные травы, но и те, что отнимают силу. Вслушивалась не только в заговоры на исцеление, но и в те, что звучали, как проклятия. Она больше не задавала вопросов. Просто впитывала знания — как губка, как сухая земля впитывает дождь.

Потому что однажды, она знала, эта сила ей пригодится.

Однажды, убирая в углу, Рита наткнулась на старую шкатулку. Внутри лежали пожелтевшие письма, сухие цветы и аккуратно сложенный женский платок-паутинка — тот самый, что висел на спинке стула.

— Это твоей жены? — спросила она.

— Убери, — резко сказал дед.

Но она уже развернула платок. Ткань была ветхая, почти невесомая, и пахла сухой лавандой и чем-то ещё — горьковатым, как старые духи. На нём были вышиты инициалы: «А.В.». И маленький, почти стёршийся от времени вышитый цветок на уголке — незабудка.

— Я сказал — убери!

Дед выхватил платок у неё из рук и швырнул в печь. Платок вспыхнул мгновенно.

— Она тоже училась? — тихо спросила Рита. — Тоже перенимала дар?

Дед повернулся. В его разноцветных глазах не было тьмы — только старая, застарелая печаль.

— Пыталась, — сказал он глухо. — Но не выдержала. Старая она уже была. Дар — он как река: молодого подхватит и понесёт, а старого — сломает. Я не хотел её учить, но она сама просила. Сказала: «Кому ты передашь? Пропадёт ведь». И пропала сама. Сердце остановилось.

Он замолчал, глядя в огонь. Рита стояла, не зная, что сказать.

— Ты боишься, что я тоже не выдержу? — спросила она наконец.

Дед повернулся и посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он. — Ты молодая. Сильная. Я знал, что ты сможешь. С первого раза, как увидел тебя во сне, знал. Мы своих видим.

— Дед, а ты в Бога веришь? — Этот вопрос давно мучил её, но только сейчас Рита решилась спросить.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил дед.

— Я не знаю, — задумчиво ответила Рита. — Когда я училась в школе, вера была под запретом. Моя бабушка — да, верила. В церковь не ходила, да и церквей тогда не было, но после Пасхи всегда ходила на кладбище. Крестилась иногда.

— Моя бабушка… — передразнил дед. — Я у тебя спросил, а не про твою бабушку.

Он даже как-то обозлился и сказал:

— Если, как твоя бабушка думает, Бог есть, то есть и Дьявол. Я как-то больше его понимаю, чем вашего Бога.

В ту ночь Рита не спала. Она лежала на лавке, смотрела в тёмный потолок и слушала, как дед дышит во сне — тяжело, с присвистом. Она думала о женщине, что приходила просить о помощи, и о той, другой, которую отправили в небытие. О том, как здесь жила и о чем думала жена деда, вышивавшая на платке незабудки. Она понимала: дед не отпустит её. Не сейчас. Возможно — никогда. Но она не повторит ничьей судьбы. Она выживет. И уйдет, когда решит сама.

На следующий день Рита осторожно завела разговор.

— Дед, а что будет, когда я всему научусь? Знаешь, я так мечтала о девочке, о дочке. Я думаю, носила под сердцем именно девочку. Мне бы хотелось обычную, нормальную жизнь, такую, как у других, большую семью, в которой много детей.

— Размечталась, — хохотнул дед. — Хочешь сама посмотреть, что тебя ждет?

Она заглянула в хрустальный шар. Дороги, дороги.

— А где моя будущая семья? Где мои дети?

— Не будет у тебя детей. — Припечатал дед. — Тебе что, здесь, плохо, что ли?

— Плохо, — призналась Рита. — Я хочу обычной, человеческой жизни. Разве нельзя никак исправить судьбу? Это окончательный приговор, что у меня никогда не будет детей?

— Нельзя! — резко и грубо ответил дед.

Он помолчал, а потом добавил уже мягче, словно пожалел о своей грубости:

— Ты не за тем сюда пришла, девонька. У тебя другая дорога. Я вижу её, хоть и не всегда понимаю. Но детей на ней нет. Есть что-то другое. Что — сама узнаешь.