Марсианин. Полет домой. Фанфик

Марсианин: Полет домой

Фанфик по вселенной «Марсианина» Энди Вейера

Глава 1. Гермес. Шлюз

Марк Уотни

Дверь шлюза отошла, и я увидел Бека.

В глазах двоилось. Нет, троилось. Три Кристофера Бека стояли в проёме, и каждый смотрел на меня с таким выражением, будто увидел покойника. Приятно. Очень приятно, когда врач смотрит на тебя как на ходячий клинический случай.

Где-то глубоко — так глубоко, что не достать словами, — ворочалось что-то огромное. Облегчение. Радость. Счастье. Но оно было под толщей перегрузки, под сотрясением, под болью в рёбрах. Как подводная лодка подо льдом. Я знал, что оно там, но дышать приходилось через тонкую трубку.

Бек что-то сказал. Я не разобрал. В ушах ещё звенело от старта, от рёва двигателей, от того, как меня вдавило в кресло при взлёте. Я видел его губы, но звук запаздывал.

— ...эпичное. Ничего умного в голову не приходит.

Это я сказал? Да, кажется, я. Голос хриплый, как будто не мой.

Бек подошёл ближе. Взял под локоть. Я почувствовал его пальцы — твёрдые, уверенные. Врачебные пальцы. Не как мои — у меня пальцы дрожали последние полгода. От холода, от голода, от того, что нервная система решила устроить забастовку.

— Давай руку, — сказал он. — Идём.

И мы пошли. Десять шагов. Я считал.

Бек взял меня под локоть и повёл по коридору. Десять шагов до медотсека. Я считал. Привычка. На Марсе я считал всё: шаги, калории, литры воды, килограммы картошки, квадратные метры, часы до рассвета, часы до темноты. Сейчас — шаги. Десять. Раньше я пробегал этот коридор за три секунды, не замечая. Теперь каждый шаг отдавался в позвоночнике.

Бек что-то говорил про капельницу, про раствор Рингера, про электролиты. Я кивал. Голос у него был ровный, как у врача, который старается не напугать пациента. Я не пугался. Я вообще за год разучился пугаться. Страх — это когда что-то может случиться. А когда всё уже случилось, и ты просто ждёшь — это не страх. Это ожидание. Я ждал, что меня подберут. Подобрали. Теперь жду, что со мной будут делать дальше.

Медотсек. Кушетка. Она пискнула, когда я сел. Пятьдесят восемь килограммов — она, наверное, удивилась. Я сам удивился, когда в последний раз вставал на весы в модуле. Пятьдесят восемь. В стартовый день было семьдесят. Двенадцать кило минус. Кости, кожа и немного мускулатуры, которой хватило, чтобы дойти от шлюза до кушетки. Десять шагов. Я справился.

Бек достал ножницы и начал срезать с меня скафандр. Скафандр — мою вторую кожу, мой дом, мою защиту. В нём я взлетел с Марса, в нём меня подхватил «Гермес». И теперь Бек кромсал его по шву. Жалко. Но спорить не стал — сил не было.

Когда ткань разошлась, он замер. Я знал, что он видит. Рёбра наружу, живот впалый, синяки разного возраста, шрамы. Я рассказал ему про ущелье, про мочу как антисептик, про скотч вместо пластыря. Он слушал и кивал. Записывал в планшет. Профессионал. Только желваки на скулах заиграли — но это, наверное, не медицинское.

Я шутил. Конечно, я шутил. Что мне ещё оставалось? Если не шутить, можно завыть. Или заплакать. Или просто отключиться. А шутка — она держит. Как скотч на ране. Промыл мочой, заклеил скотчем, сверху шутка — и порядок, заживёт.

Бек сказал — пока никакой еды. Только капельница. А я год мечтал о нормальной жратве. Представлял себе: прилечу на «Гермес», сяду за стол, и мне дадут курицу, пюре, хлеб с маслом, яблочный пирог... Идиот. Конечно, никто не даст мне курицу. У меня ЖКТ сжался до размеров грецкого ореха за год на картошке. Сначала — физраствор, потом витамины, потом, может быть, бульон. Пятьдесят миллилитров. Из поильника. Или с пластиковой ложки — Бек сказал, металл пока нельзя, глоссит. Ботаник с глосситом. Прекрасно.

Я лежал на кушетке и смотрел в потолок медотсека. Белый. Чистый. Никакой пыли — марсианская пыль въедалась в каждую щель, я забыл, каким бывает просто белый цвет. Тишина. Вот чего я боялся больше всего. На Марсе я привык к ней — она была везде, она затыкала уши, она становилась такой плотной, что начинали звенеть собственные мысли. Я ждал, что на корабле будет шумно — голоса, двигатели, насосы, шаги по коридору. Но сейчас, в медотсеке, было тихо. Только капельница пикала и Бек тыкал в свой планшет.

Я закрыл глаза. Спать. Можно спать. Меня подобрали, я в безопасности, можно отключиться. Но где-то на границе сна всё равно крутилась мысль — привычная, как старая мозоль: а что, если я проснусь, и всё это окажется галлюцинацией? Что, если я всё ещё там? Один. С картошкой и скотчем. С красной пылью за стеклом?

Бек кашлянул, и я открыл глаза. Он сидел рядом и тыкал в свой планшет. Живой. Настоящий. Я снова закрыл глаза. Нет, не галлюцинация. Я на «Гермесе». Десять шагов. Дошёл.

Глава 2. Клиническая картина

Марк Уотни

Первые сутки я просто спал.

Нет, правда. Бек потом сказал, что заходил каждые два часа — проверял капельницу, слушал дыхание. Я ничего не помню. Мозг отключился, как аварийный генератор, когда подают внешнее питание. Батарейки сели — зарядка пошла.

На второй день я проснулся. И сразу понял: я всё ещё на «Гермесе», это не галлюцинация. Пахло спиртом и чем-то медицинским. Пикала капельница. Бек сидел на стуле и смотрел в планшет с таким лицом, будто читал некролог.

— Ну что, док? Я ещё жив или уже некролог?

Он повернулся. Лицо непроницаемое.

— Жив. Но если тебе интересны подробности — альбумин упал до двадцати восьми граммов на литр. Общий белок — пятьдесят пять. Гемоглобин — сто пять. Ферритин почти на нуле.

Ферритин. Запасы железа. Я знал это слово — спасибо курсу физиологии в колледже, который я почти проспал. Почти, но не всё.

— У тебя латентный железодефицит. Будем колоть препараты внутривенно. Перорально бесполезно — слизистая желудка всё равно не усвоит.

— А что с витаминами?

— Витамин D — восемь нанограммов на миллилитр. Норма от тридцати. У тебя клинический дефицит.

Я хмыкнул. Ботаник с рахитом. Звучит как название для плохого инди-альбома.

— Это поправимо, — сказал Бек и отложил планшет. — А теперь давай полностью. Раздевайся до белья.

— Док, это звучит неприлично.

— Я врач. Мне можно.

Я стянул рубашку. Бек начал осмотр. Голова, глаза, язык (высунул, как в детстве, — ага, глоссит, дефицит витаминов группы B, особенно B12). Шея, грудная клетка (рёбра пересчитывает пальцами, как клавиши). Сердце — тахикардия, 96 ударов в минуту в покое. Он сказал, это ожидаемо, организм пытается прокачать кровь с пониженным гемоглобином. Я кивнул. Живот впалый, перистальтика вялая — он пометил себе что-то в планшете.

Ноги. Руки. Динамометр показал двенадцать килограммов на правой и десять на левой. Норма для мужчины моего возраста — сорок пять-пятьдесят.

— Ты слабее среднестатистической женщины сейчас, — сообщил Бек.

— Спасибо, док. Всегда мечтал это услышать.

Я не обиделся. Я знал, что слабый. Я чувствовал это каждый раз, когда пытался подтянуться на поручне в модуле и не мог. Руки тряслись, мышцы не держали. Теперь у меня было официальное подтверждение — двенадцать килограммов.

Бек сел на стул и развернул планшет так, чтобы я видел экран. Пошёл перечислять диагнозы — белково-энергетическая недостаточность третьей степени, анемия, дефициты, атрофия, кожа как решето. Я слушал и думал: вот я, Марк Уотни, тридцать пять лет, ботаник. Список поломок длиннее, чем список деталей к роверу.

— И сколько мне со всем этим лежать?

— Ещё дня три. Потом начнём вставать. Сначала до туалета, потом до камбуза, потом беговая дорожка. А пока — капельницы и вот это.

Он достал белую тубу.

— Что это?

— Эмолент. Жирный крем. Церамиды, мочевина пять процентов, аллантоин. Мазаться два раза в день. Твоя кожа теряет воду быстрее, чем ты её получаешь.

— Звучит унизительно.

— Звучит как протокол лечения.

Я вздохнул. Ладно. Крем так крем. Я на Марсе мазался чем попало — техническим вазелином из ремкомплекта, однажды даже картофельным пюре, когда кожа на руках начала трескаться от сухости. Крем от Бека — это five-star spa по сравнению с моими методами.

А потом он сказал про еду. Вернее, про её отсутствие. Парентеральное питание. Через центральный катетер. Глюкоза, аминокислоты, жировая эмульсия, витамины — всё, что нужно, минуя рот.

— Док, я год мечтал о нормальной еде. Я готов съесть целого цыплёнка.

— Ты не съешь цыплёнка. Если дать что-то через рот сейчас — демпинг-синдром, резкий сброс жидкости в кишечник, гиповолемия, коллапс. Поэтому — парентеральное. Полное.

Я поморщился. Подключичный катетер — это не больно, но унизительно. Лежать и смотреть, как в тебя закачивают обед через трубку. Я год ел руками из консервных банок, а теперь буду питаться из пакета.

— А рот мне просто зашить?

— Рот тебе обрабатывать от глоссита. Можешь смачивать губы водой. Но не глотать.

— Прекрасно.

Он сказал, это временно. Сначала парентеральное, потом — пятьдесят миллилитров бульона. Потом сто. Потом протёртая пища. И тогда — пластиковая ложка. Потому что металл пока нельзя.

Пластиковая ложка. Я закрыл глаза и представил её. Белую, гнущуюся, с зазубринами по краю. Наверное, из камбузного набора — там такие для десертов. Я год ждал спасения, и теперь самое яркое событие в перспективе — пластиковая ложка с пятьюдесятью миллилитрами куриного бульона.

С ума сойти.

— Привыкай, — сказал Бек. — Ближайшие недели будут скучными. Это хорошо. Скука — признак стабильного состояния.

Он вышел, оставив меня с капельницей и белым потолком. Я смотрел в потолок и считал. Не шаги — теперь я считал дни до бульона. Два. Может, три. Если альбумин поднимется. Если перистальтика восстановится. Если я не сорвусь и не начну жевать подушку.

На Марсе я считал солы до спасения. Теперь считаю дни до пластиковой ложки.

Масштаб изменился. Но привычка осталась.

Глава 3. Выход

Марк Уотни

Я проснулся оттого, что в динамике над дверью что-то щёлкнуло и заговорил голос Льюис. Не тот голос, которым она со мной разговаривала вчера, — мягкий, почти извиняющийся, — а командирский. Сухой. Быстрый. Такой, каким отдают приказы.

— ВКД разрешаю. Мартинес, Фогель — выход через центральный шлюз. Йохансен ведёт телеметрию. Бек остаётся с пациентом.

Пациент — это я. Приятно, когда тебя называют «пациентом» так, будто ты стул. Но я не обиделся. Меня больше интересовало другое: они выходят наружу. Чинить шлюз. Мой шлюз. Тот самый, который они взорвали, чтобы меня спасти.

Бек сидел на своём стуле и тыкал в планшет. Я покосился на него.

— Док, что там происходит?

— ВКД. Мартинес и Фогель идут к корме. Будут зачищать разрыв и ставить заплатку.

— Я хочу слушать.

— Ты должен спать.

— Я только что проснулся. Дайте радио.

Он вздохнул — уже привычно, у него на меня выработался специальный вздох, — и повернул ручку громкости. Динамик ожил. Голос Мартинеса, чуть искажённый связью:

— ...первый фрагмент убран. Фогель, замерь вибрацию.

— Снизилась на сорок процентов. Уже неплохо.

Я закрыл глаза и стал слушать. Они работали там, снаружи, а я лежал тут, как мешок с костями, и ничего не делал. Динамометр вчера показал двенадцать килограммов. Двенадцать. Я бы даже резак не удержал.

Но когда Мартинес сказал «второй пошёл, дай плоскогубцы», я не выдержал.

— Это не плоскогубцы, это гидравлический захват, — пробормотал я вслух, но тихо, чтобы Бек не услышал.

Фогель в динамике сказал то же самое.

Я усмехнулся. Всё-таки я знаю этот корабль.

А потом Мартинес сказал про ложку: «Да хоть ложка, давай сюда». И вот тут я реально заржал. Тихо, чтобы рёбра не болели. Ложка. У меня тут пластиковая ложка в перспективе, а у них гидравлический захват. Несправедливо.

— Ты пока и пластиковую не получил, — сказал Бек, не отрываясь от планшета.

Вот как он это делает? Я же ничего вслух не сказал.

— Док, у вас талант портить мне настроение.

— Это часть терапии.

Я вздохнул. С ним спорить — как с марсианской пылью. Бесполезно и энергозатратно.

Через час они закончили. Заплатка встала, вибрация упала до фона, Мартинес усталым голосом доложил, что возвращаются. Я лежал и чувствовал себя... странно. Радостно? Нет. Облегчение? Тоже нет. Скорее, гордость. Не за себя — за них. За то, что они справились. И за то, что я всё-таки помог. Ну, почти помог. Хотя бы советом.

— Док, — сказал я, когда динамик затих.

— Что?

— Спасибо, что дали послушать.

Он оторвался от планшета и посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул и снова уткнулся в свои записи. Но я успел заметить: уголок рта у него дёрнулся. Почти улыбка. Почти.

Пластиковую ложку мне, кстати, так и не принесли.

Глава 4. Визит Льюис

Марк Уотни

Ну вот, командир собственной персоной. Бек предупредил: по одному, не больше пятнадцати минут, как в реанимации. Я бы на их месте вообще не приходил. Что на меня смотреть? Ходячий анатомический атлас, страница «истощение». Лежачий ботаник с рахитом и пластиковой ложкой в перспективе. Мечта, а не пациент.

Она вошла ровно в девять. Я сразу заметил: глаза красные. Не плакала — микрососуды от недосыпа полопались. Спала сколько, интересно? И главное, лицо такое, будто она сейчас скажет что-то, что репетировала перед зеркалом. Ненавижу этот взгляд. У всех, кто меня навещал после Марса, этот взгляд. «Ты-герой-мы-тебя-потеряли-как-ты-выжил». Достало.

— Марк, я должна тебе кое-что сказать.

Ну конечно. Сейчас начнётся. «Я виновата, что улетела». Господи, да сколько можно. Она полтора года себя ест, я вижу. Мышцы на скулах закаменели, костяшки побелели — стул сжала, как поручень при взлёте. Знаю я это всё. Сам такой же — привык мёртвой хваткой держаться за что попало, потому что если отпустишь, унесёт.

— Если вы про то, что улетели без меня, не надо.

Сказал и сам не услышал свой голос. Связки отвыкли болтать, год молчал, теперь каждое слово как из тюбика выдавливаю.

Но нет, она ж командир. Она ж репетировала. Она продолжает, и я вижу: ей надо выговориться, иначе эта вина её сожрёт быстрее, чем меня сожрала картошка. И тогда я прошу планшет.

Цифры. Мои цифры. Сол шестой, время одиннадцать-сорок-три. Я их помню наизусть, мне не надо смотреть в файл, но я смотрю — чтобы она увидела, что это не моя фантазия, это математика. Две секунды, говорю я ей. Две секунды — и MAV завалило бы. Три секунды — и вы бы не взлетели. Четыре — и вас бы не было в этом кресле, потому что ураган. А я бы всё равно остался на Марсе, только уже с пятью трупами. Весёленькая картина.

Она молчит. Я продолжаю — про то, что это не её вина. Про то, что я считал это, лёжа с дыркой в боку и с антенной в руках, и знаете, что я чувствовал? Злость. Не на вас — на Марс. На эту рыжую сволочь, которая решила, что может меня убить. И когда я понял, что вы не виноваты, — математически не виноваты, с цифрами в руках, — мне стало легче. Не сразу. Через пару солов. Но легче.

Она выдыхает. Кажется, впервые за полтора года. И я вдруг понимаю: она пришла не извиняться. Она пришла за разрешением жить дальше. Вот же мы люди — нам надо, чтобы кто-то сказал: «Ты не виноват». Даже если мы сами это знаем. Нужен голос. Живой.

Льюис касается моего плеча — того, которое Бек намазал своим дурацким кремом, и я чувствую её руку сквозь больничную рубашку. Тёплая. У Бека всегда холодные ладони — от гелей и антисептиков. А у неё тёплые. Я уже забыл, какие бывают тёплые руки.

— Спасибо, — говорит она. — За то, что простил.

А я не прощал. Я просто посчитал. Но ей этого не говорю. Зачем? Ей нужно слово, и я даю его. У меня этих слов за год накопилось — на десять романов. Только выпускать их пока тяжело, но для неё — найду.

Она уходит. Дверь закрывается. Я смотрю в потолок медотсека. Белый, с трещиной в левом углу — кто-то задел оборудованием при вибрации. Трещина похожа на русло высохшей реки. На Марсе таких полно — бороздишь на ровере и думаешь: тут миллиард лет назад текла вода. А теперь пыль. И ты один.

Но я не один. За дверью — пятеро. И одна из них только что перестала тащить на себе полтора года вины. Я видел, как у неё разжались плечи. Чуть-чуть, на пару сантиметров. Но я заметил. Я теперь вообще много замечаю — привык за год считать каждую мелочь. Бек говорит, это гипербдительность, пройдёт с реабилитацией. А мне не хочется, чтобы проходило. Мне нравится видеть.

Под рёбрами, которые можно пересчитать через кожу, что-то отпустило. Маленький узел, завязавшийся на шестой сол и с тех пор только затягивавшийся. Раз — и нету.

Глава 5. Земля

Хьюстон, Техас. Космический центр имени Линдона Джонсона. Пресс-зал, четвёртый день после спасения.

Энни Монтроуз стояла у трибуны. Журналистов набилось больше, чем на старт «Ареса-3»: CNN, BBC, Reuters, агентства из Китая, Японии, Европы. Все хотели увидеть человека, который вернул астронавта с Марса. Человек этот сидел справа от трибуны — Винсент Капур, директор по марсианским операциям, и листал на планшете свежую сводку от доктора Бека.

Альбумин медленно рос. Электролиты в норме. Уотни шутит. Капур подумал, что выражение «пациент шутит» в медицинском отчёте — лучшее, что он читал за последний год.

— Дамы и господа, — начала Энни. — По состоянию на ноль-девять-ноль-ноль, астронавт Марк Уотни находится на борту «Гермеса». Состояние стабильное. Доктор Бек проводит полный курс восстановительной терапии. Экипаж провёл успешный ремонт повреждений. Ориентировочное время прибытия — через двести семь дней. Вопросы.

Зал взорвался лесом рук.

— Сара Дженкинс, Washington Post. Какой вес у астронавта сейчас?

Капур подвинул микрофон:

— Пятьдесят девять килограммов. На килограмм больше, чем при спасении. Доктор Бек диагностировал белково-энергетическую недостаточность третьей степени, анемию, мышечную атрофию. Лечение идёт по протоколу, включая парентеральное питание. Через несколько дней планируется переход на обычную еду.

— Томас Грин, BBC. Есть ли признаки психологической травмы?

— Доктор Бек отмечает ясное сознание, чувство юмора и активное общение с экипажем. Бек назвал это «клиническим оптимизмом». Я склонен согласиться.

По залу пробежал смешок.

— Мария Гонсалес, CNN Espa;ol. Вопрос о семье Уотни.

Энни взяла микрофон:

— Семья попросила о конфиденциальности. Они в Чикаго, получают все сводки. После посадки встретят сына.

— Миссия «Арес-3» теперь считается успешной?

— Миссия будет считаться успешной, — сказал Капур, — когда все шесть членов экипажа ступят на Землю.

Зал зааплодировал.

Когда журналисты разошлись, Капур остался в кресле. Энни села рядом.

— Знаешь, что написал Бек в утренней сводке? «Уотни попросил пластиковую ложку. Для бульона». Я прочитал и понял: мы победили. Человек, который год ел картошку на Марсе, ждёт бульона. Самое нормальное желание в мире.

— Ты слишком сентиментален для директора операций.

— Я слишком сентиментален для человека, который спит четыре часа в сутки.

Чикаго, Иллинойс. Частный дом. Тот же день.

Джеймс и Эмили Уотни сидели на кухне. Планшет на столе только что погас — они досмотрели пресс-конференцию.

Эмили выключила экран.

— Пятьдесят девять килограммов. При росте сто восемьдесят. Джеймс, ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Он потерял почти четверть веса.

— Мой сын голодал. Год голодал один, а мы тут поливали цветы.

— Мы не поливали цветы. Мы писали письма, требовали продолжения поисков. Мы...

— Я знаю. Но это не помогает.

Джеймс взял со стола фотографию — Марк до старта, в синем комбинезоне, улыбающийся.

— Он шутит. Капур сказал — шутит даже под капельницей. Значит, наш Марк никуда не делся.

— Конечно, он там. Он всегда шутил. Даже когда в шесть лет сломал руку — сидел в приёмном покое и шутил с медсёстрами.

— А когда провалил экзамен по термодинамике — сказал, что термодинамика скучная, и он пойдёт в ботанику.

Эмили улыбнулась сквозь слёзы.

— Ботаника. Кто бы мог подумать, что ботаника спасёт ему жизнь.

— Картошка спасла, — поправил Джеймс.

— Не напоминай, на чём она росла. Меня до сих пор мутит.

Они помолчали. За окном ветер гонял первые опавшие листья.

— Двести семь дней, — сказала Эмили. — Почти семь месяцев.

— Мы ждали дольше. Ждали, когда он родился, когда научится ходить, когда вернётся из школы, из колледжа, из первой экспедиции. Подождём и сейчас.

— Когда он вернётся, я накормлю его нормальным супом. Настоящим куриным супом. Как в детстве.

— Он попросит добавки.

— Он попросит пять добавок. И я дам.

Джеймс поставил фотографию обратно на стол.

— Самое трудное — это ждать.

— Ждать труднее, чем хоронить?

— Да. Потому что когда хоронишь — всё кончено. А когда ждёшь — всё ещё может случиться.

Эмили сжала его руку крепче.

— Тогда будем ждать вместе.

Глава 6. Визит Йохансен

Марк Уотни

После Льюис я думал, следующий посетитель будет попроще. Ну, Мартинес — зайдёт, расскажет анекдот, спросит, как там на Марсе без пива. Или Фогель — что-нибудь про траектории, про гравитацию, сухо и по делу.

Нет. Следующей зашла Йохансен.

Бет Йохансен — системный инженер. Если кто и понимает, как устроен «Гермес» от последнего болта до центрального процессора, так это она. Льюис командует, Мартинес пилотирует, Фогель считает, Бек лечит. А Бет — она просто знает всё. Прошивки, коды, железо, софт, сети. Корабль для неё — открытая книга. Я бы даже сказал, открытый исходный код.

Она вошла с контейнером в руках и с таким лицом, будто шла не в медотсек к тощему ботанику, а на техническое совещание. Я сразу понял: сейчас будет что-то неожиданное.

— Привет, Марк.

— Бет. Ты принесла мне что-то, чего я не могу съесть?

— Я принесла тебе кое-что, что может заменить завтрак. Но Бек сказал — никакой еды через рот. Поэтому это не еда. Это гигиена.

Она открыла контейнер. Зубная щётка. Мягкая щетина. Тюбик пасты без фтора. И маленькое зеркальце на подставке.

Я уставился на это богатство. Честно. Я год чистил зубы пальцем с содой из регенератора воздуха, полоскал рот водой из-под мочи, и меня это устраивало. Ну, почти устраивало. А тут — щётка. Настоящая.

— Ты серьёзно?

— Ты год чистил зубы непонятно чем. Бек сказал, у тебя гингивит начальная стадия. Я посмотрела твою медкарту — ну, то, что он разрешил посмотреть, — и решила, что зубная щётка тебе нужнее, чем мои разговоры.

— Это самый странный подарок в моей жизни.

— А что тебе дарили на Марсе?

— Ничего. Абсолютно ничего. Так что ты выигрываешь.

Она поставила зеркальце на тумбу и протянула щётку. Я взял левой рукой — правая ещё под капельницей.

— Знаешь, — сказал я, выдавливая пасту, — я там, в модуле, чистил зубы пальцем с содой. Сода была из регенератора воздуха. На вкус — как питьевая, но с привкусом химии.

— Чем полоскал?

— Водой из регенератора мочи.

— Романтично.

— Это Марс, детка.

Я сунул щётку в рот. И замер. Мята. Холодная, резкая. Как будто у меня во рту взорвался маленький зимний фейерверк. Восемнадцать месяцев без мяты — это много. Восемнадцать месяцев без мяты, и ты забываешь, что еда может быть не просто топливом.

— Что? — спросила Йохансен.

— Холодно, — пробормотал я с набитым ртом. — Очень холодно. И вкусно.

— Мята. Обычная мята.

— Я не пробовал ничего мятного восемнадцать месяцев. Это... это как зима во рту.

Я закрыл глаза и продолжил чистить. Старательно. Неуклюже. Левая рука слушалась плохо. Йохансен стояла рядом и смотрела — не как на пациента, а как на неисправный модуль, который надо отладить.

— Марк, ты плачешь?

— Нет. Просто мята щиплет глаза. Не веришь — спроси у Бека.

— Это правда, — подал голос Бек из своего угла. — Ментол раздражает слёзные протоки рефлекторно.

— Вот видишь, — сказал я. — У меня всё по науке.

Йохансен не стала спорить. Она забрала у меня щётку, дала стакан воды — прополоскать, но не глотать. Я прополоскал. Вода была тёплой, безвкусной. После мяты — как пустота.

— Я зайду завтра, — сказала она. — Принесу расчёску. Твои волосы выглядят так, будто ты пытался их подстричь ножом.

— Это потому что я пытался их подстричь ножом.

— Я так и подумала.

Она уже шла к двери, когда я окликнул её:

— Бет.

— Да?

— Ты же у нас программист, верно? Ну, системный инженер. Мозг корабля.

— Допустим.

— Скажи, ты когда-нибудь переписывала код «Гермеса»? Ну, в смысле, глубоко, на уровне ядра?

Она чуть улыбнулась — одними глазами.

— Марк, я переписывала код этого корабля столько раз, что если бы ты знал, ты бы не спрашивал. Почему ты спрашиваешь?

— Просто. Я там, на Марсе, тоже много чего переписывал. Не код — реальность. И понял одну вещь: нет ничего, что нельзя починить. Даже если кажется, что всё.

Она помолчала. Потом кивнула — коротко, по-деловому.

— Завтра принесу расчёску.

И вышла.

Бек оторвался от планшета и посмотрел на меня.

— Ты зачем спросил про код?

— Не знаю. Захотелось. Она хороший инженер.

— Она лучший инженер.

— Значит, я в надёжных руках.

— Ты в надёжных руках с первой минуты.


Глава 7. Регенератор

Марк Уотни

На пятый день после моего возвращения на борт что-то сломалось. Не во мне — со мной всё было по-прежнему: капельница, парентеральное, альбумин медленно полз вверх. Сломалось в корабле.

Я проснулся оттого, что динамик над дверью ожил. Голос Йохансен — быстрый, сухой, не такой, как вчера с зубной щёткой. Деловой.

— Льюис, падение эффективности регенератора воды. Двенадцать процентов.

— Причина?

— Пока не знаю. Датчики ничего не показывают.

Я открыл глаза и стал слушать. Двенадцать процентов — это серьёзно. На корабле вода ходит по кругу: душ, умывальник, моча, конденсат. Если где-то теряется двенадцать процентов, через три недели начнём экономить. Сначала душ раз в два дня, потом раз в неделю, потом влажные салфетки. Я это проходил. На Марсе я вообще мылся раз в месяц. Не рекомендую.

Йохансен гоняла диагностику два часа. Я слышал обрывки переговоров — она вызывала Фогеля, они вместе смотрели схему, спорили про химический состав. Льюис заходила в инженерный отсек. Мартинес что-то предлагал — кажется, перейти на резервный контур.

Резервный контур. Я поморщился. Резервный контур «Гермеса» не рассчитан на долгую работу. Месяц — и мембраны начнут изнашиваться. А нам лететь двести семь дней. Я чуть не сказал это вслух, но Бек покосился на меня, и я промолчал.

А потом Фогель сказал: «Пробы чистые. Это не химия».

И тогда я не выдержал.

— Йохансен, — сказал я в динамик. — Можно мне данные по третьему блоку? Сырые цифры.

Тишина. Потом голос Льюис:

— Уотни, ты на связи?

— Я всегда на связи, командир. Док разрешил слушать переговоры. Говорит, полезно для психики. А я говорю — полезно для техники.

Бек вздохнул и протянул мне планшет. Я открыл цифры, которые сбросила Йохансен, и пробежал глазами. Температура. Давление. Влажность. Четыре конденсационных блока, всё в норме. Кроме одного.

— Йохансен, у тебя температура в третьем блоке — двадцать восемь и две десятых. В остальных — ровно двадцать восемь. Видишь?

— Две десятых — это погрешность.

— На Земле — да. Но у нас тут 0,4 g. Конденсат стекает медленнее, поверхностное натяжение держит капли дольше. Две десятых — этого хватило, чтобы на нижнем коллекторе начал образовываться налёт. У тебя система умягчения воды — ионообменная смола?

— Да.

— Давно меняли картридж?

Пауза. Я услышал, как она листает данные.

— Три месяца назад. По регламенту раз в полгода.

— А систему перезапускали после ВКД?

— Да. После разгерметизации шлюза глушили два контура и перезапускали всё.

— Вот. При перезапуске был микроскачок жёсткости. Датчики не заметили. Но на коллекторе третьего блока — это самая холодная точка, я посмотрел твои цифры, — этот скачок дал кальциевый осадок. Тонкий. Может, доли миллиметра. Но достаточный, чтобы сузить просвет. Вода не течёт — сочится. Отсюда минус двенадцать процентов.

Тишина в динамике. Долгая. Я успел досчитать до семи.

— Коллектор, — сказала наконец Йохансен. — Он же после датчиков.

— Именно. Датчики стоят на пластинах, коллектор дальше по потоку. Ты видишь только то, что датчики показывают. А они показывают норму, потому что до коллектора всё чисто.

— Как ты догадался?

— Я на Марсе неоднократно переделывал регенератор воды. У меня тоже был микроосадок. Только не кальциевый, а органический. И я три дня не мог понять, почему воды меньше, пока не разобрал коллектор. У вас та же история, только чище.

В динамике что-то зашуршало — Йохансен уже шла к инженерному отсеку.

— Я сниму коллектор. Если ты прав...

— Осторожно, — добавил я. — Если там кальций, не скреби металлом. Возьми уксусную кислоту у Фогеля, она размягчит.

— Принято.

Динамик затих. Я откинулся на подушку. Бек смотрел на меня с выражением, которое я не смог расшифровать. То ли гордость, то ли раздражение. То ли всё сразу.

Через час Йохансен доложила. Эффективность регенератора — 98 процентов. Кальциевый налёт снят уксусной кислотой, коллектор промыт, вода пошла.

Я лежал и улыбался. Не от радости даже. От облегчения. Я починил воду. Лёжа. С катетером в подключичке. С пульсом под девяносто и с мышечной атрофией третьей степени. Я всё ещё что-то мог.

Бек отложил планшет и посмотрел на меня.

— Пульс — 94.

— Это от радости.

— Это от переутомления. Ты должен был просто смотреть данные, а не вести диагностику в прямом эфире.

— Док. Я пять дней лежу. Пять дней я пациент, которому меняют капельницы и мажут кремом. А сейчас я сделал что-то полезное. Я починил воду. Дайте мне порадоваться.

Он помолчал. Потом открыл карту.

— Завтра утром — анализы. Если альбумин поднимется до 34, а перистальтика будет стабильной — получишь бульон. Пятьдесят миллилитров.

— И пластиковую ложку?

— И пластиковую ложку.

— Тогда пульс был не зря.

Он покачал головой и ничего не ответил. Но в карте написал то, что я потом, через пару дней, случайно увидел на его планшете: «Пациент активен, настроение улучшилось. Завтра — попытка энтерального».

Пластиковую ложку мне, кстати, всё ещё не принесли.

Но теперь я знал, что получу её завтра.

Общая зона, вечер того же дня

За ужином Йохансен сидела молча, пока Мартинес не толкнул её локтем:

— Бет, ты чего?

— Я думаю. Я два часа искала поломку и не нашла. А он посмотрел на цифры и нашёл за десять минут.

— Он инженер-механик, — сказал Фогель. — И он год провёл в условиях, где любая поломка означала смерть. У него мозг заточен иначе.

Льюис отставила пакет с едой:

— Бет, он нашёл не потому, что ты плохой инженер. Он нашёл потому, что он Марк Уотни. У него опыт, которого нет ни у кого на Земле. Используй это. В следующий раз зови его сразу.

— В следующий раз, — проворчал Мартинес, — он встанет с койки и сам пойдёт чинить.

— Через месяц — да, — подтвердил Бек. — Если анализы не подведут.

— Через месяц он захватит корабль, — сказала Йохансен, но уже с улыбкой.

— Не захватит, — возразила Льюис. — Он ленивый. Он захватит только камбуз.

Экипаж засмеялся. Впервые за долгое время в общей зоне было по-настоящему легко.

КОНЕЦ