Каникулы. Глава 4. Запуск. Дорога в небо

Они стояли во дворе вдвоём — Глеб и Лена. Чужие руки уже разбирали обломки, заколачивали окна, выносили битое стекло. Дым от сбитого где-то за городом аппарата ещё висел над горизонтом, но здесь, внизу, всё уже пахло гарью, пылью и сырым бетоном. Мать сидела на лавочке у подъезда, укутанная в чей-то чужой плед, и молча смотрела перед собой.

— Ты правда остаёшься? — еще раз спросила Лена вполголоса.

Глеб посмотрел на неё. Волосы растрепались, на щеке — грязный развод, глаза красные, но сухие. Она больше не плакала.

— Правда, — сказал он. — Отца на ноги поставлю. Дом восстановлю. А там видно будет.

Она кивнула коротко, по-сестрински, по-военному. И пошла помогать санитарам, которые грузили носилки в скорую.

---

Хирург вышел в коридор через четыре часа. Глеб сидел на жёсткой больничной скамье, уперев локти в колени и сцепив пальцы. Рядом дремала мать, привалившись головой к его плечу — впервые за эти часы она забылась коротким, рваным сном. В коридоре пахло хлоркой и карболкой, и каждый шаг врача отдавался гулким эхом.

— Жить будет, — сказал хирург, стаскивая шапочку. — Осколочное ранение спины. Мягкие ткани повреждены серьёзно, два ребра задеты. Восстановление долгое, минимум полгода. Но прогноз хороший. Кто ухаживать будет?

— Я, — Глеб поднялся. — Сын.

Мать проснулась, всхлипнула и мелко закивала, будто подтверждая: да, он, больше некому.

Лена появилась в дверях приёмного покоя с кипой бумаг — направление в палату, рецепты, список процедур. Она всё ещё была в той же грязной куртке, но успела где-то вымыть руки. Их взгляды встретились.

— Ты правда остаёшься? — снова спросила она, но теперь это был не вопрос, а скорее утверждение.

— Лен, — окликнул он, когда она уже повернулась уходить. — Спасибо.

— Не за что. Ты бы так же сделал. Приходи. Я в терапевтическом, третий этаж. В любое время.

---

Квартира встретила их запахом гари, сквозняком и хрустом стекла под ногами. Глеб вошёл первым и на секунду замер. Всё было не так. Обои в прихожей посечены осколками. Рамка с фотографией родителей рухнула со стены, стекло разбилось, но снимок уцелел. На кухне окно зияло пустым проёмом, и ветер шевелил занавеску, которая каким-то чудом осталась висеть на одном креплении. Мать остановилась на пороге, прижала ладони к щекам и ахнула — не громко, а сдавленно, будто боялась разрыдаться.

— Мам, — сказал Глеб спокойно, почти буднично. — Всё починим. Не в первый раз.

Он взял веник и начал мести осколки. Работал молча, методично, стараясь не думать о том, что было здесь несколько часов назад. Через полчаса пришёл дядя Коля с фанерой и инструментами. Потом баба Валя — с термосом чая и кастрюлей горячего супа. А потом подтянулись ещё соседи, те самые, с кем они два месяца жили бок о бок: кто с гвоздями, кто с едой, кто просто с руками. Глеб смотрел на них, на то, как они молча и споро берутся за дело, и вдруг понял с неожиданной ясностью: это не просто соседи. Это община. Настоящая. И он теперь — её часть.

Вечером, когда все разошлись, мать сидела на кухне при свете огарка — электричество ещё не дали — и машинально крошила хлеб в миску. Лицо у неё было осунувшееся, постаревшее, но спокойное.

— Глебушка, — сказала она тихо. — Ты на учёбу-то вернёшься?

— Вернусь, мам. Но не сейчас. Сначала — дом. Потом — отец. А потом уже Москва.

— Я так и знала, — она вздохнула. — Я ещё когда ты приехал, в первый день, почувствовала: ты надолго. Только не думала, что так выйдет.

— Никто не думал.

Она помолчала, потом подняла на него глаза — те самые, материнские, которые видят насквозь.

— Ты ему ещё не говорил? Про учёбу?

— Завтра скажу.

Отец пришёл в сознание на третий день. Глеб сидел у его кровати, смотрел, как слабо поднимается и опускается грудь под бинтами. В палате было тихо, только где-то далеко, в конце коридора, хлопала дверь. Владимир Петрович открыл глаза, сфокусировал взгляд на сыне и попытался усмехнуться.

— Живой, — прошептал он. — И ты живой.

— Живой, бать. Оба живы.

Потом был разговор — короткий, мужской, без лишних слов. Глеб сказал про академический отпуск. Сказал, что остаётся на полгода, пока отец не встанет. Отец попытался спорить — мол, учёба важнее, нечего со мной возиться. Глеб спросил: «Ты бы ради меня подождал?» И отец замолчал, отвёл глаза, а потом кивнул. Скупо, по-мужски, но Глеб увидел, как дрогнул его подбородок.

В тот же день он позвонил в деканат. Объяснил ситуацию. Его поняли — голос в трубке был суховат, но участлив. Оформили документы без лишних вопросов.

Следующий звонок — Артёму.

— Ну ты даёшь, Попов, — сказал Артём после долгой паузы. — Я, честно, когда ты в июне уезжал, думал — отдохнёшь и вернёшься. А тут такое. Но я тебя понял. Ты держись там. Мы с Гриней и Серёгой на связи.

— Спасибо, Тёма.

— Да не за что. Ты это… возвращайся, когда сможешь. Тебя ждут.

Глеб сбросил звонок и долго смотрел в стену, на которой ещё висели старые школьные грамоты. Они уцелели.

---

Дни потекли новой, суровой чередой. Утром он уходил в больницу — помогать матери с перевязками, слушать врачей, запоминать процедуры. Днём возвращался в квартиру и работал: заколачивал окна фанерой, менял проводку, заделывал трещины в стенах. Вечерами, когда солнце клонилось к закату и становилось тихо, он выходил во двор и сидел на лавочке, глядя на забор — тот самый, что они с отцом поставили в первый день. Забор стоял, и это было важно. Как доказательство, что не всё рушится.

В один из таких вечеров пришла Лена. Села рядом, молча, без спроса. Они сидели и слушали далёкий гул — кажется, опять где-то работала ПВО.

— Ты как? — спросила она.

— Держусь.

— Я вижу. Ты вообще умеешь держаться. Это редкое.

— Это отцовское, — сказал Глеб. — Он всегда говорил: «Держись, сын, пока стоишь. А если упал — вставай».

— Хороший совет.

Она положила голову ему на плечо, и он не отодвинулся. Так они сидели, пока не стемнело.

Через две недели, когда отец уже садился в кровати и даже начал ворчать на больничную еду, Глеб снова пошёл в подвал Дома культуры. Там, как и прежде, работали волонтёры: плели сети, фасовали гуманитарку, грузили коробки. Дядя Миша, увидев его, выпрямился во весь рост, вытер руки о промасленную ветошь и молча кивнул.

— Вернулся, — сказал он не то вопросительно, не то утвердительно.

— Я остаюсь, — ответил Глеб. — Пока на полгода. А там видно будет.

Дядя Миша прищурился, оглядел его с ног до головы и вдруг сказал:

— Тогда давай за руль. Пора тебе не только сети плести. Помощь на блокпосты возить, в деревни отдалённые. Парень ты с головой, руки есть. Справишься.

Так у Глеба появилась «газель» — старая, дребезжащая, но живучая. Он возил коробки с медикаментами, тёплые вещи, продукты. Иногда один, иногда с напарником. Дороги были разбиты, небо — серое и тяжёлое, но он впервые за долгое время чувствовал себя на своём месте.

В один из рейсов, в конце сентября, судьба подбросила ему встречу, о которой он потом вспоминал как о поворотной. «Газель» катила по разбитому асфальту в сторону деревни, когда на обочине возникли двое. В камуфляже, с рюкзаками, они голосовали, не особо надеясь на удачу. Дядя Миша приоткрыл глаз, оценил и бросил: «Свои. Подберём».

Парни забрались в кузов, уселись на деревянные лавки, и через пять минут уже разговаривали. Позывные — Ворон и Стич. Пилоты БПЛА. Обоим чуть за двадцать — почти ровесники Глебу, только глаза старше, цепче, с той особой усталой мудростью, которую даёт только реальная работа в небе.

— А сами откуда? — спросил Глеб, ловя в зеркальце их лица.

— Белгородские, — ответил Ворон. — Оба из БГТУ имени Шухова. Технологический. Я с информационных систем, Стич с автоматизации. Думали, программистами станем. А стали операторами. Та же специальность, считай, только джойстик настоящий.

В голове Глеба будто что-то закоротило. Две мысли, острые как осколки, возникли одновременно и вонзились друг в друга.

Первая — месть. Не горячая, не слепая, а холодная и точная, как расчёт на кульмане. За отца. За мать, которая теперь не спит. За окна, которые он заколачивал фанерой. За тот свист с неба, который он теперь узнает из тысячи.

Вторая — летательный аппарат. Не абстрактный двигатель, а конкретный дрон. Беспилотник. Машина, в которой сходятся всё, чему его учили в МИФИ: тяга, аэродинамика, системы управления.

— А обучение где проходили? — спросил он, и собственный голос показался ему глухим и чужим.

— Там же, при институте, — пожал плечами Ворон. — Сейчас у них несколько программ. Можно пройти курс оператора БПЛА. Гражданских берут, возраст почти любой. Было бы желание.

— И способности, — добавил Стич. — Но у тебя, судя по всему, и руки есть, и голова. Чего, думаешь?

— Думаю, — сказал Глеб.

И замолчал до конца дороги. Мысли в голове больше не гудели, не сталкивались. Они выстроились в чёткую схему, простую и неумолимую, как формула тяги.

Через четыре дня он взял билет на автобус до Белгорода. Матери сказал — по делам. Лене сказал правду. Та молча выслушала, прикусила губу и отвела глаза.

— Ты хочешь или должен? — спросила она тихо.

— И то, и другое.

— Тогда поезжай. И возвращайся.

БГТУ имени Шухова встретил его осенним солнцем, пустыми аудиториями и запахом старой бумаги. В учебном центре он провёл полтора часа. Ему рассказали о программах: от базового оператора до тактического FPV. О сроках. О документах. О том, что с его техническим бэкграундом он пройдёт обучение по ускоренной программе. Глеб слушал, впитывал, задавал вопросы — сухие, точные, инженерные. Вышел с пачкой распечаток и с ощущением, что внутри него что-то окончательно встало на место. Словно двигатель, который долго гоняли на холостых оборотах, наконец-то включили в нагрузку.

Дома, вечером, когда мать ушла к бабе Вале, он сел напротив отца. Владимир Петрович полулежал в кровати, на поправке, но ещё бледный и слабый. Увидел лицо сына — и всё понял раньше, чем тот успел открыть рот.

— Говори, — сказал он.

Глеб говорил минут пятнадцать. Сбивчиво, но честно. Про встречу на дороге. Про БГТУ. Про курсы. Про то, что хочет сам, своими руками, поднять в воздух машину, которая будет защищать их дом. Что МИФИ подождёт. Что он не может теперь иначе.

Отец молчал долго. Смотрел в потолок, потом на свои руки, лежащие поверх одеяла — натруженные, в старческих пятнах, но всё ещё сильные. Потом перевёл взгляд на Глеба.

— Я тебя понял, — сказал он негромко, но твёрдо. — И останавливать не буду. Потому что сам бы так пошёл, будь моложе.

— Батя…

— Молчи. Я тебе только одно скажу, и ты запомни. Защищать — это мужское. А летать — это твоё. Ты всю жизнь хотел летать, только раньше в космос смотрел, а теперь пришлось смотреть сюда. — Он кивнул в сторону тёмного окна. — Иди. Я тебя благословляю.

На следующий день Глеб позвонил в деканат МИФИ и сказал, что академический отпуск продлевается по семейным обстоятельствам. Его поняли.

А ещё через день он подал заявку на курс операторов БПЛА.

Вечером он вышел во двор, к забору. Забор стоял — ровный, крепкий, как они с отцом поставили. Крыльцо было целое. Теплица блестела новыми стёклами в свете луны. Он сделал всё, что мог, как сын. Теперь предстояло то, что он должен, — как мужчина.

Над городом висело закатное небо, и где-то далеко, почти на границе слышимости, снова бухало. Но теперь этот звук не пугал его. Он был как пульс. Как метроном. Как обратный отсчёт.

Глеб стоял во дворе, смотрел на темнеющий восток и повторял про себя: «Запуск прошёл. Теперь — полёт».