Новая пьеса

«Виски и чернила»
В театре «Глобус» пахло потом, древесной стружкой и отчаянием. Бэбидж, толстый антрепренёр с лицом, похожим на окорок, швырнул на стол кошель с монетами.
— Слушай, Уильям, — сказал он, сверля Шекспира маслянистым взглядом. — Чума ушла, конкуренты дышат в спину. Мне нужна пьеса. Такая, чтоб лондонцы рты разинули. Чтоб кровь, страсть и чтоб бабы рыдали в голос. Сделаешь — получишь втрое против обычного. Провалишься — сам знаешь.
Шекспир вздохнул. Его голова была пуста, как кошелёк после удачной ярмарки. Он вышел на промозглую улицу, где моросил мелкий, назойливый дождь, и направился в таверну «Сломанный ключ». Там, в самом тёмном углу, за столиком, залитым вином, сидел Он. Кристофер Марлоу. Гениальный безумец, хулиган, шпион и поэт, чьи стихи могли зажечь даже сырое полено.
Марлоу уже был пьян. Он держал стакан виски с таким видом, будто это был его последний друг на земле.
— Кит, — тихо сказал Шекспир, садясь напротив. — Мне нужна помощь.
Марлоу поднял тяжёлые веки и усмехнулся:
— Твой театр снова хочет хлеба? Садись, Уилл. Рассказывай.
Они проговорили всю ночь, а к рассвету Шекспир буквально выволок Марлоу из таверны. Они ввалились в его комнату на втором этаже — тесную клетушку, заваленную свитками. Шекспир разложил листы, обмакнул перо, но строки не шли. Марлоу, шатаясь, ходил из угла в угол, размахивая руками, цитируя Овидия и проклиная королевскую цензуру.
— Дайте мне этот чёртов пергамент! — рявкнул Марлоу, выхватив перо из рук Шекспира. — Нет, Уилл, любовь — это не вздохи луны. Любовь — это когда нож в груди слаще, чем поцелуй!
Они писали вдвоём: Шекспир правил, Марлоу придумывал монологи. Бутылка виски, которую прихватил Марлоу, опустела наполовину. В комнате стало жарко. Марлоу, шатаясь, подошёл к Шекспиру, который сидел на краю кровати и что-то царапал на полях.
— Ты даже не представляешь, как ты прекрасен, когда молчишь, — выдохнул Марлоу.
Шекспир поднял глаза, но не успел сказать ни слова — Марлоу схватил его за плечи и поцеловал. Грубо, жадно, с привкусом виски и горечи. Он оттолкнул Шекспира, и тот опрокинулся на жёсткий тюфяк, но Марлоу не последовал за ним — он, будто потеряв последние силы, отшатнулся и упал лицом вниз на стол, сметая чернильницу. Так они и лежали: Шекспир — на кровати, глядя в потолок, Марлоу — на столе, уткнувшись носом в мокрый свиток.
Под утро, когда серый свет просочился сквозь щели в ставнях, пьеса была закончена. Два имени не стояли на обложке — только одно. Шекспир.
В театре разразился триумф. Актёры рвали глотки, заучивая роли. Зал ревел. Деньги текли рекой. Шекспир получил мешок, который едва удерживал в руках, и сдержал слово. Он разыскал Марлоу в той же таверне и выложил на стол увесистую долю.
— Это твоё, Кит, — сказал он.
Марлоу криво улыбнулся, бросил взгляд на монеты и вытащил из-под стола новую бутылку.
— Плевать на деньги. Сегодня мы пьём за нас. За то, что мы сделали.
Они снова оказались в комнате Шекспира. Бутылка была откупорена, и Марлоу, уже пьяный, стоял у окна. Шум улицы доносился глухо, как из другого мира.
— Уилл, — произнес он, не оборачиваясь. — Я люблю тебя. Не как собрата по перу. Не как друга. Я безумен тобой.
Шекспир замер. Он долго молчал, изучая трещину на стене, и наконец выдохнул:
— Кит... мы просто друзья. У меня жена. Двое детей. У меня есть долг перед ними.
Он не увидел, как дрогнули плечи Марлоу. Он услышал только короткий смешок, больше похожий на всхлип.
— Друзья. Конечно, — прошептал Марлоу. — Я понял.
Он ушёл, оставив бутылку почти полной. Шекспир слышал его тяжёлые шаги на лестнице до тех пор, пока они не стихли.
А потом началось то, о чём не напишут ни в одном фолио. Марлоу перестал появляться в публичных местах. Он не писал. Он просто пил. Каждое утро он открывал глаза с единственной мыслью — прожить этот день, не вспоминая голос Шекспира. Но голос звучал в стакане. Он звучал в каждом глотке виски, который обжигал горло, пытаясь выжечь изнутри тупую, липкую боль отвержения.
Он пил не для того, чтобы забыть. Он пил для того, чтобы в последний раз почувствовать тепло, похожее на то, что он ощутил тогда — в ту ночь, когда писал вместе с тем, кого боготворил больше, чем самого бога.
А Шекспир всё смотрел на смятую простыню на своей кровати и на пустой стол, где когда-то лежал Марлоу, и не мог выдавить из себя ни слова. Ни единой строчки.
Все великие пьесы написаны кровью. Но иногда — чужой.