Рассказики должны быть крохотными 2

26.

– Я в детстве запулил футбольный мяч в окно соседу.
– И что сосед?
– Сосед - ничего, а папа вставил ему стекло и меня отлупил ремнём.
– Больно было?
– Стеклу – да.


27.

Дом скрипел. А думал, что пел.
Сосна скрипела. Тоже пела.
Триммер тарахтел. Этот просто поорать хотел.


28.

Наташа умела конструировать жизнь словами. Она рассказала мужу, как любить её и как обучать её любить его. Она объяснила моему сыну, как и зачем любить маму, море, молоко. Я заслушивалась, слушая советы, но внутри чуть протестовала, не учите учёного. А ещё она танцевала. Лёгкая, в белом. Просто захотела и стала тануевать, а вокруг зачуетились, подлаживая музыку. Этот танец был лучше всех советов.


29.

При реставрации памятника совместили фамилии некоторых офицеров и солдат. Комиссар стал сержантом. Это как? Что за посмертное понижение в статусе?!
Спрашиваю отставника, что бы это значило, а он и говорит: если комиссар не издевался над людьми и его помнят хорошим человеком, то скрывают, что был комиссаром, чтобы на родных не обрушилась ненависть солдатских потомков.
В эту версию не верю, и удивительно, что она вообще могла появиться.
А может и не удивительно.


30.

Вставать было лень.
Нет, не лень, просто в голове клубились мысли, их надо было куда-то выложить и сохранить. Это теперь делается не за столом, а с телефоном на подушке. За столом писать – значит, работать, весьма уважаемый умственный труд. А на подушке работать – это бездельничать, и умственный труд становится малоуважаемым.


31.

Зачем Илья Муромец сидел сиднем на печи? Полиомиелит? Или со своей силушкой богатырской понатворил всякого и решил, чтобы не провоцировать повторы, из дома непоказываться? Гляжу на нынешних добрых молодцев, не отрывающих взгляд от экрана, и всё больше верю, что велик в них страх обратной связи от мира.


32.

После того, как всё разрушилось по независящим от людей причинам, соседи развалин разделились на хранителей-восстановителей, которым не хватало ресурсов воссоздать былые ценности, и на мародёров, которые тащили всё к себе.
Так в некоторых крестьянских домах появились хрустальные люстры, бронзовые дверные ручки, мраморные полы. Всё больше гостей звали в гости, всё больше похвал доставалось оборотистым рукастым хозяевам.


33.

Ранимый и какой-то весь перекошенный взрослый горд своей детской фотографией, где видим милого доброжелательного мальчика. Вполне отдаёт себе отчёт, что перекосил его бред воспалённого самолюбия. Или гордыня. Пишет о своём пороке и на несколько часов светлеет лицом, выправляется. А потом снова надо писать.
Толстой говорил: "Если можешь не писать – не пиши". Здесь один из тех случаев, когда не писать не может.


33.

Славная девочка, она всё умела, многое понимала, много читала, многих спасала. К ней мигом привязывались. Но, видя гостя, она с такой радостью бросалась к нему навстречу, забывая о собеседнике, что люди по одному покидали её, думая, что она их не любит, а терпит.


34.

- Когда я трогаю веко, под ним как будто лопаются пузырики.
– Не выдумывайте, нечему там лопаться.
– Но я их слышу. И в очереди сидит человек с такими же бульками под бровями.
– Массовый психоз. Вам к психиатру, а я офтальмолог.
– "К психиатру" – оскорбление.
– Он такой же доктор, как и я.
– Да? А почему тогда сказали так ядовито?


35.

Дорогу засыпали булыжниками. Машины стали подпрыгивать, ноги – подворачиваться, велосипеды – падать. Появились обходные пути по грязи на обочине.
Одним решением больше, одной дорогой меньше.


36.

Солнце жгло. Мы шли вдвоём под одним белым зонтиком.
– А у тебя есть кружевной зонтик бабушки? Есть её закрытое белое платье и длинные перчатки?
– Нет, от моей бабушки остались только синее платье и голубой платок.
– А от моей – ватная телогрейка и фотография с круженым зонтиком, белым закрытым платьем, с множеством пуговок и с длинными перчатками.


37.

Фамилия у них была знаменитая. В шкатулке с драгоценностями множество камушков в серебряной оправе. Она говорила, что как только всё это унаследует от бабушки, тотчас отдаст ювелиру, чтобы сделал что-то посовременнее.
Она умерла от рака очень рано, возле гроба стояла бабушка в доисторической ювелирке.
Как бы ни была ужасна ранняя смерть, что-то было правильное в сохранности украшений 18 века.


38.

Коза мекала с утра до ночи каждый день. Хотелось её накормить, подоить, по лесу поводить, но коза была чужая, и хозяева общение с их козой не одобряли.
Дедулечки на лавочке обсуждали право собственности:
– Да кого оно делает счастливыми! Вон, коза – собственность. Несчастнейшая коза. А хозяйке её хорошо, что ли? А не будь собственности, тут бы был полон лес свободных коз, объедали бы свободно растущие плодовые, и всем хватало бы и козьего молока, и плодов невырубленных садов.
– Наоборот, всё повырубали бы.
– Нет! Их зачем рубят? Чтобы отдыхающие сами ничего не могли собрать, всё покупали. А ты что думал?! Только для этого!


39.

Дорога пересекала овраг с ручейком. Квадроциклам понравилось здесь вязнуть, и они всё лето взбивали глину в густую сметану. А как дачникам ходить к своим участкам?
Кто-то повесил на дереве старые резиновые сапоги. Затем добавилась ещё пара. И верёвка, спускавшаяся с дерева, чтобы сапоги возвращать на другую сторону грязюки. Прямо на глазах возникала цивилизация.
А потом увязшие квадроциклисты подложили под колёса и сапоги, и верёвку...


40.

Курица монотонно что-то выкрикивала и после каждого выкрика ещё шесть раз подквахтывала. И так много часов подряд.
– Это она насиживать собирается.
– А кричать зачем?
– А зачем мамки на детей кричат, затем и курица на яйца. Чтобы дисциплину знали.