Ик! Маленькая повесть о большой русской модели в С

«ИК!» (МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ О БОЛЬШОЙ РУССКОЙ МОДЕЛИ В СЕУЛЕ)

            Посвящается Д., моей младшей дочери

Глава 1

Меня зовут Алиса. Вообще-то меня зовут Алёна, но корейское произношение превращает «Лё» в нечленораздельный гортанный спазм, поэтому в агентстве мне выдали карточку модели с именем «Вест Алиса». Вест — типа фамилия, с которой я звучу «более вестерн», то есть, западнее, но с «корейским сердцем».

Плевать. Я приехала в Сеул за длинной валютой и новыми ощущениями, а получила вместо этого войну с собственной диафрагмой и пожизненный абонемент на кимчи, от которого у меня теперь ностальгия по оливье.

Квартира моя — это чудо корейской инженерной мысли размером с обувную коробку от «лабутенов», в которых я никогда не ходила, потому что мой рост 179 см, а тут все дизайнеры шьют одежду на девочек, которые поместятся в эту самую коробку. Потолок давит на темечко. В душе я моюсь, сгибаясь буквой «Г», как старый грибник над корзинкой.

Но я не жалуюсь, потому что из окна видно кусочек Сеульской телебашни и вывеску хагвона на английском, у которой неоновая  «G» мигает, словно эпилептик на дискотеке. Это, как говорит мой менеджер мистер Пак, «вью». А за вью надо доплачивать. Я не доплачивала, видимо, поэтому буква «G» мигает. Карма.

С мистером Паком у нас особая любовь. Он говорит на смеси канцелярского английского и языка жестов, означающих «Больше не ешь рис, ты отекла». Он смотрит на меня с той же тревогой, с какой хозяйка смотрит на любимый фикус, который вдруг решил сбросить листья. Моя работа — не просто быть красивой. Моя работа — быть русской красивой. А это, как выяснилось в Корее, целый жанр перформанса. От меня ждут легкого налета славянской тоски во взгляде, но при этом кошачьей улыбки. От меня ждут скул, которыми можно резать стекло, и чтобы я стояла ровно, как таёжный кедр, в то время как вокруг меня ползают стилисты ростом метр с кепкой и закалывают мне юбку невидимками.

Самый сюр случился на съёмке для «Maple». Тема — «Снежная Королева встречает технологии будущего», но кто-то наверху решил, что снимать это нужно в павильоне, раскалённом до сорока градусов. Генератор для светодиодного костюма G-Smirka грелся прямо рядом — G-Smirk, на минуту, культовый корейский рэпер, и костюм на нём светился всем чем можно и ещё дико пищал.
На мне была шуба из искусственного меха ядовито-розового цвета. Килограммов пятнадцать, не меньше.

G-Smirk тем временем синхронизировал речитатив с миганием светодиодов — на спине у него загоралось «SWAG» ровно на резком движении тазом, и он никак не мог поймать этот момент. Я стояла и плавилась.
Фотограф, маленький мужичок в берете, орал не переставая: «Алиса-щи! Алиса-щи! Делай "Русская Зима"!».

Я делала. Представляла Омск в феврале, отключение горячей воды, соседа с перфоратором за стеной. Работало безотказно. G-Smirk всё пытался обнять меня за талию сзади, но каблуки 12 см делали это физически невозможным. Он просто упирался лицом в розовый мех где-то в районе моей лопатки и мычал в микрофон: «Ё-ё-ё, Ice Queen, lets go!». Воняло палёным мехом (искусственный, как выяснилось, плавится даже хуже натурального) и лавандовым освежителем сверху, который притащила ассистентка. Я стояла, улыбалась и думала про бабушку: она сейчас огурцы поливает. Вот она, настоящая русская зима.

После съёмок мистер Пак повёз меня на «хвещик». На этих обязательных посиделках всегда сырая рыба с острым соусом, и от соуса у меня каждый раз икота. Не простая, а богатырская, звонкая, как иерихонская труба. В рыбном ресторане, дорогом, где все сидят на полу и палочками перебирают папоротник, моя диафрагма и решила выдать: «ИК!». И тишина. Только кондиционер капает где-то. Старая кореянка за соседним столиком уронила ложку прямо в суп из морской капусты.

— Ик! — повторила я, пытаясь сжаться, но рост не позволял.
Мистер Пак замер с куском тунца у рта — посмотрел так, будто я публично призналась в любви к Северной Корее.

— Алиса-щи, — прошептал он. — У тебя в животе демон? Нужно вызвать мудан?
Я попыталась объяснить про спазм диафрагмы, но он уже рисовал в воздухе защитный знак и заставлял пить уксусный напиток. Я пила, икала, пила, икала. Ресторан мы покинули под аккомпанемент моего «Ик!» и грохот падающих приборов. На улице, под неоном Хондэ, где пьяные студенты орут песни, икота вдруг прошла. Сама.

— Ну вот, — сказал мистер Пак, закуривая ментоловую сигарету. — Злые духи остались в рыбном месте. В следующий раз пойдем есть суп из собаки, он выгоняет всё плохое.
 
— Мы не пойдем есть суп из собаки, — ответила я по-русски.

 — Да, Алиса-щи, обязательно пойдем, — кивнул он, услышав в моём голосе не отрицание, а одобрение.
_ _ _ _ _

Мои единственные русские подруги здесь — Соня из Владивостока и девушка с очень сложным именем, которую все зовут просто Кэт. Соня замужем за корейским инженером, который изобретает роботов-пылесосов с функцией пения колыбельных. Кэт работает в языковом центре и учит корейских школьников русскому мату. Ну, не специально. Просто на вопрос «как дела?» она однажды машинально ответила «да полный здец», и теперь дети считают, что это самое вежливое приветствие в Москве. Родители пишут благодарственные письма за то, что дети стали эмоционально раскрепощёнными.

С Соней мы иногда ходим в кофейню с официантом-роботом, у которого экран в виде улыбающейся кошки. Заказываем американо с сиропом из сладкой картошки (это, на минуточку, божественно) и жалуемся на жизнь.

— Мой благоверный, — говорит Соня, помешивая трубочкой фиолетовую жижу, — запрограммировал робота-уборщика на песню «Матушка Земля». Теперь эта железяка в три часа ночи, когда по расписанию влажная уборка, завывает голосом Татьяны Куртуковой. Соседи снизу стучат шваброй в потолок. А он говорит: «Сона-я, это хан». Понимаешь? Русская тоска по-корейски!

Я понимаю. У меня тоже хан — только мой про то, что нормальный чёрный хлеб и селёдку в Сеуле я так и не нашла. Зато внутреннюю гармонию нашла.

Пришло это озарение на фотосессии для рекламы увлажняющего крема — я стояла в бикини перед гигантской улиткой на заднике (маска с экстрактом улитки, местный фетиш) и вдруг подумала: «А ведь неплохо, честно говоря. Ты в Корее, ты востребованная русская модель, на тебе трусы за триста баксов, а задник изображает брюхоногого моллюска. Это ли не успех?».

Фотограф орал: «Алиса-щи! Сексуалити, но невинно! Как Чехов!».
Я представила Антона Павловича с баночкой крема от морщин с улиткой. Стало так смешно, что заржала прямо там, под софитами. С силиконовой накладкой на соске, «телесного цвета» — этот телесный в Корее почему-то на три тона светлее моего сибирского загара первого мая.

И знаете что, снимки получились охренительные. Смех — лучшая пластическая операция, это факт. В тот момент мне было плевать на калории в рисе. На демона икоты. На робота-кошку с пустыми глазами, который таращится на меня каждое утро, пока я пью кофе из батата.

Я просто живу. Славянский тополь, посаженный в корейский сад камней. Сначала гнулась. А теперь просто нравится, как здесь шумит ветер. Пусть смотрит вся деревня. Ик!

Глава 2

Мистер Пак однажды утром прислал сообщение в КакаоТок (местный мессенджер, где даже стикеры кроликов выглядят так, будто сдали экзамен по математике на высший балл). Сообщение было коротким: «Алиса-щи! У тебя завтра Чеджу. Снимать купальник. Будет ветер. Ты не ешь соль за ужином. Отек — враг».

Чеджу — корейский остров, рай на земле, мандарины там размером с голову младенца, а бабушки-ныряльщицы хэнё ловят осьминогов голыми руками. Мне предстояло изображать «европейскую русалку, которая заблудилась в тропиках». Звучит как диагноз, но пахнет деньгами.

Прилетели утренним рейсом. Самолёт набит молодожёнами в одинаковых худи с надписью «LOVE IS JEJU». Я сидела между мистером Паком и пожилой кореянкой. Пак ел вяленую рыбу. Хруст стоял такой, будто он методично и с удовольствием перемалывал кости врагов. Кореянка тем временем пыталась всучить мне брошюру свидетелей Иеговы на корейском. Я улыбалась, кивала. За год в Корее у меня выработался специальный «рабочий кивок»: голова чуть наклонена, глаза прищурены, мол, не понимаю ни слова, но очень рада, что Иисус тебя любит, бабуля. Сработало. Она осталась довольна, подарила леденец со вкусом женьшеня. Я съела. Потом ещё час во рту был привкус аптеки и земли.

На пляже дул ветер, обещанный мистером Паком. Не просто ветер — тайфун-лайт. Панаму с фотографа срывало и уносило в море, он бегал за ней по кромке прибоя и орал: «Моя панама! Моя прелесть!» Стилистка Юна, девушка с руками бабочки, пыталась закрепить мне на голове нечто вроде гнезда аиста из мокрых водорослей. Это была «концепция». Я стояла в бирюзовом купальнике, в котором грудь пыталась сбежать на волю при каждом порыве, и изображала томный взгляд.

— Алиса-щи! — кричал мистер Пак из-за камня, где прятался от ветра. — Ты как русский корабль! Стойко!

Я и стояла. Как крейсер «Аврора». Только очередной порыв швырнул мне в лицо горсть мокрого песка и мелкого рачка, который тут же запутался в «гнезде аиста» на макушке.

— Шикарно! — заорал фотограф, найдя панаму. — Рачок! Это вайлд! Это натюрель! Снимаем!

Я стояла, улыбаясь на 32 зуба (хотя на самом деле на 30, восьмёрки мудрости удалили ещё в Омске) и чувствовала, как рачок на голове перебирает лапками, устраиваясь поудобнее. Подумала: ну всё, теперь это мой питомец. Назову Пак-младший. Такой же суетливый, цепляется за волосы с таким же упорством, как старший Пак за свои проценты.

После съёмки я вытряхивала песок из ушей, Юна распутывала волосы с риском найти там целую экосистему. Тут и подошла настоящая хэнё. Маленькая, согнутая, похожая на сушёную хурму. Мокрый гидрокостюм, маска на лбу. Встала передо мной, задрала голову. Каблуки я так и не сняла, мистер Пак считал это кощунством. Бабушка оглядела меня — скулы, плечи, — и выдала что-то длинное на диалекте Чеджу. Этот диалект понимают только местные дельфины.

Мистер Пак перевёл, вытирая пот со лба. «Высокая, как сосна на горе Халласан. Кости полны рыбы. Комплимент. Хочет продать тебе осьминога».
Осьминог шевелился. Я смотрела на него. Пельмени, винегрет — вот мой жизненный опыт, и он никак не готовил меня к этому моменту. Но бабушкины глаза. Деваться было некуда, полезла за кошельком. Пак немедленно обрадовался и объявил пикник на камнях — чёрных, вулканических, острых. Хэнё достала ножницы.

Ножницами в Корее режут вообще всё. Рыбу, мясо, лапшу. Будешь мучиться ножом — официант молча подойдёт и почикает. Как маленькому. Кунжутное масло, палочки — и вот тебе осьминог.

Части щупалец ещё двигались. Цеплялись присосками за тарелку. Я закрыла глаза и отправила кусочек в рот. Вкус был — никакой. Резина с маслом. Зато какой перформанс! Я представила омских друзей, которые жарят шашлык из свиной шеи на даче и смотрят на меня сейчас. Я — русская модель, сижу на краю вулканического острова, жую шевелящегося осьминога, в волосах песок и мелкие ракообразные, рядом поёт про мандарины пьяный турист из Пусана. И мне хорошо. Это не хан. Это дзен.

Через месяц позвали на прослушивание в дораму. В самую настоящую корейскую дораму про любовь к генеральному директору. Роль эпизодическая, но громкая: «Загадочная иностранка в аэропорту, которая роняет чемодан».

Сценарий простой — иду по Инчхону, красиво, медленно, ветер развевает волосы (опять ветер, это у них национальный элемент драматургии), роняю чемодан Louis Vuitton. Главный герой, парень с фарфоровым лицом и фамилией Ким, помогает поднять. Встречаемся глазами. Всё. Дальше он влюбляется в бедную, но гордую стажёрку, которая ест рамен в закутке для уборщиц.

Но я решила подойти к роли по Станиславскому. Репетировала дома перед роботом-пылесосом Сони — тем самым, который поёт «Миллион алых роз». Роняла пустой чемодан, говорила в пустоту: «О, простите, я такая неловкая». Пылесос в ответ завывал «МИЛЛИОН, МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ» и врезался в ножку стола. Отличный партнёр, очень эмоциональный.

В день съёмок что-то пошло не так с самого начала. Реквизиторы выдали чемодан с сюрпризом — внутри бутылки с водой, для весомости и красивого падения.
Я шла. Спина прямая, подбородок задран, в глазах — загадка. Отпустила ручку.
Грохот такой, что у меня заложило уши. Крышка распахнулась, и бутылки покатились по всему терминалу, актёр в костюме бизнесмена скользнул, схватился за стойку регистрации, рулон с багажными бирками взлетел в воздух. Красиво, как конфетти.

Я стояла. Режиссёр открыл рот и закрыл. Ким с фарфоровым лицом моргнул. Но через минутуу зашёлся в смехе. По-настоящему, не по сценарию. Упал на колени прямо на пол аэропорта и захохотал, хлопая себя по ляжкам. Стилистка побежала к нему с салфеткой — тушь, всё такое. Режиссёр, старый лысый кореец в жилетке, уставился в монитор. Долго смотрел. Потом обернулся на хаос. 

 — ОСТАВЛЯЕМ! — заорал он так, что осветитель вцепился в стремянку. — ЭТО ГЕНИАЛЬНО! Жизнь! Живая! Катастрофа, которая приносит счастье! 
Дорама вышла, и в комментариях на Нетфликсе началось. «Кто эта иностранка с чемоданом? Почему он не влюбился в неё — она же разрушила аэропорт, это любовь с первого падения!». Подписчики в соцсетях  утроились. Теперь я рекламирую не только крем с улиткой, но и страховку багажа.

– – – – –

Вчера сидели втроём — я, Соня, Кэт —, в кафешке с роботом-кошкой. Кэт принесла историю про своего ученика, сын очень важного чиновника, который написал сочинение про семейные ценности: «Моя мама — ангел. Мой папа — серьёзный мужчина. Наша собака — просто **здец». Кэт получила выговор. Но родители мальчика попросили давать ему частные уроки «живого русского» — он стал популярным среди одноклассников.
Я заказала американо с картофельным сиропом. Робот-кошка подкатил и высветил на экране предложение добавить женьшень для бодрости духа.

Я смотрела на него. На Соню — третий месяц, гладит живот, муж уже спроектировал колыбель с Wi-Fi и подогревом. На Кэт — та как раз жестами показывала  насколько ***дец собака чиновника.

И поняла: проблем нет. Есть только новые сценарии. Иногда ты роняешь чемодан, а иногда чемодан роняет тебя в объятия удачи. И если в волосах завёлся рачок — дай ему имя. Потому что в этом городе неона и кимчи, где я, русская баба с икотой и непомерным ростом, нашла себя, потому что даже у рачка есть свой путь к славе.

— За жизнь, девчонки, — сказала я, поднимая кружку с картофельным пойлом.
— За ***, — тихо добавила Кэт, и мы заржали так, что робот-кошка отъехал на безопасное расстояние и запел колыбельную.

Всё хорошо. Жизнь прекрасна. Ик!

– – – – –
Глава 3

Менеджер мистер Пак решил, что мне пора расширять профессиональные горизонты.

— Алиса-щи, — сказал он, помешивая палочками растворимый кофе с сахаром в пластиковом стаканчике, — завтра ты идёшь на кастинг рекламы «Макджу».

Макджу — это пиво. Корейское пиво. Водянистое, светлое, градус ловится только после ящика и сушёного кальмара на закуску. Реклама должна была транслироваться во время бейсбольного матча, а это в Корее — священнодействие. На стадионах люди едят жареную курицу из коробок, стучат надувными палками и орут песни про своих игроков так, будто от этого зависит судьба вселенной.

Кастинг проходил в каком-то подвальном помещении в районе Каннам, где пахло хлоркой и амбициями. В коридоре сидели тридцать девушек. Все как одна — с идеальной кожей, маленькими головами и ногами длиной от ушей. Я на их фоне выглядела как лосиха, случайно забредшая на выставку породистых шиншилл.

— Ты русская? — спросила меня девушка с бейджиком «Дженни», которая была похожа на фарфоровую куклу, забытую на солнце. — О, я слышала, у вас там медведи по улицам ходят.

— Ходят, — кивнула я. — Я своего дома оставила, он с бабушкой живёт, телевизор смотрит.

Дженни замерла с открытым ртом. Я не стала разубеждать. Пусть думает — у каждой русской модели свой домашний медведь. Загадочность, все дела. В кабинете сидели трое мужчин в одинаковых чёрных пиджаках и одна женщина с лицом, которое явно пережило несколько встреч с пластическим хирургом и вышло из них победителем. Женщина посмотрела на меня так, словно я пятно на её новом диване.

— Покажи, как ты пьёшь пиво, — сказала она по-корейски. Мистер Пак перевёл, добавив от себя: «Сексуально, но не пошло. Как Пушкин».

Я взяла бутафорскую кружку с пеной из монтажной пены. Сделала глоток. Пена прилипла к верхней губе. Я машинально облизнулась, как делает любая нормальная баба после пива, будь то в Сеуле или в Омске.

— НЕТ! — закричала женщина. — Не так! Ты должна быть как...цветок. Который пьёт утреннюю росу. Понимаешь?

Я представила себя цветком. Ромашкой. С корнями в мёрзлой сибирской земле. Пьющей росу, в которую нападало комаров. Получилось выражение лица «я сейчас чихну».

Мужчины в пиджаках зашептались. Мистер Пак начал потеть и делать мне знаки глазами, означавшие примерно: «Алиса-щи, я тебя умоляю, вспомни, что мы платим за аренду твоей коробки из-под обуви».

И тут я вспомнила бабушку. Царствие ей небесное. Пиво она пила только летом, на веранде, после прополки грядок. Трёхлитровая банка, «Жигулёвское», закат и эта её улыбка, будто знала что-то такое о жизни, о чём мы не говорили. Мол, «сами догадаетесь, когда время придёт».

Кружку я взяла. Закрыла глаза — веранда, комары, запах укропа, бабушкин голос: «Алёнка, не сутулься, ты же девка красивая». Открыла глаза и поднесла кружку к губам. Глоток. Медленный, спокойный. С пониманием того, что моя жизнь это не гонка за идеальной кожей, а просто момент, когда тебе хорошо. Вот и всё.

В кабинете повисла тишина, которая случается только в корейских храмах на рассвете.  Когда даже ветер боится шуметь.

Женщина с пластиковым лицом вдруг всхлипнула. Настоящей слезой. Одна капля скатилась по её идеально вылепленной скуле и упала на стол.

— Это оно, — прошептала она. — Это настоящий хан. Русская душа. Она пьёт пиво, но думает о вечности. Берём.

Я получила роль. Мистер Пак в коридоре прыгал от радости — как ребёнок, которому купили мороженое. Дженни глядела на меня с уважением и лёгким ужасом. Я же думала только о том, что бабушка, наверное, сейчас смотрит на меня оттуда, сверху, и смеётся: «Алёнка, ты даже в Корее умудрилась всех обдурить своей деревенской рожей».

---

Съёмка рекламы проходила на крыше небоскрёба в районе Ёыйдо. Вид такой, что дух захватывало — а я выросла на шестнадцатом этаже панельки с видом на проспект, помойку и гаражи, меня не так просто удивить. Сеул лежал внизу. Ханган блестел, мосты, лабиринт улиц — и где-то там моя квартира-коробка и жизнь, которая становилась всё более странной и  прекрасной.

Концепцию объяснял режиссёр, молодой парень в бейсболке козырьком назад:
— Значит так. Стоишь на краю. Ветер, волосы. Смотришь на город — королева, завоевала мир. Кружку подняла. Улыбнулась. И говоришь: «Макджу. Вкус свободы».

— Я не говорю по-корейски, — напомнила я.

— Мы наложим дубляж, — отмахнулся режиссёр. — Ты просто открывай рот, как рыба. Красиво.

Я встала на краю. Ветер ревел жутко. Внизу, на расстоянии примерно сорока этажей, суетились муравьи-люди и букашки-машинки. Страховки мне не дали, потому что «она испортит кадр, Алиса-щи, не бойся, тут высокий бортик». Бортик был мне по колено. Я — 179 см плюс каблуки 10 см. Бортик был мне по щиколотку.

Я представила, как стою на балконе бабушкиной квартиры в Омске. Там тоже был вид — на соседний дом-близнец и мужика, который каждый вечер курил в семейных трусах и чесал живот. Тоже своего рода медитация. Подняла кружку, сделала глоток — улыбнулась Открыла рот, как рыба.

— СНЯТО! — заорал режиссёр. — ГЕНИАЛЬНО! Алиса-щи, ты — богиня!

Я отошла от края и села прямо на бетонный пол крыши. Ноги дрожали. Не от страха высоты, а от осознания: я только что стояла на краю высотки в чужой стране, с бутафорским пивом в руке, изображая королеву мира. И мне это понравилось.

– – – – –

Вечером того же дня мы с Соней и Кэт пошли в норэбан — корейскую караоке-комнату. Это святое место, где можно орать песни так громко и фальшиво, как хочешь, и никто тебе слова не скажет, потому что за дверью такие же пьяные офисные работники орут свои песни.

Мы сняли комнату с диско-шаром и экраном, на котором показывали какие-то странные видео: то девушка гуляет по пляжу, то парень грустит у окна, то вдруг резко скачущие лошади. Кэт сказала, что это «эстетика 90-х».

— Девки, — сказала я, наливая себе соджу в зелёную бутылочку (вкус — как разбавленный спирт с ароматизатором «грустная груша»), — я сегодня чуть не улетела с сорокового этажа.

— Зато реклама будет крутая, — философски заметила Соня, поглаживая уже заметный живот. — Мой благоверный говорит, что наш будущий ребёнок увидит эту рекламу и скажет: «Тётя Алиса — королева».

— Твой благоверный запрограммировал робот-пылесос петь гимн России, когда я прихожу в гости, — напомнила я. — Мне приходиться стоять по стойке смирно с чашкой чая в руке, пока эта железяка выводит «Союз нерушимый».

Кэт заржала и чуть не подавилась сушёным кальмаром.

— Кстати, о гимне, — прокашлявшись, сказала она.  — Мои, — говорит Кэт, — теперь считают «ёлки-палки» торжественным приветствием. Сын директора автосалона вчера вошёл, поклонился: «Ёлки-палки, учитель Кэт». Я чуть не расплакалась.

Мы взяли микрофоны. Я выбрала песню — старую корейскую балладу, которую слышала в такси раз пятьдесят и уже выучила мотив, хотя вообще не понимала о чём она. На экране побежали субтитры на хангыле.

Я пела, выкрикивая вместо слов какую-то абракадабру: «Сара-ра-ра, на-е сара-а-ан!». Соня подпевала, размахивая тамбурином. Кэт танцевала танец, который она называла «пьяный осьминог».

В какой-то момент дверь в нашу комнату приоткрылась. Заглянул корейский парень в очках и с галстуком, сбившимся набок. Он был явно из соседней комнаты, где такие же офисные работники отмечали конец квартала.

— Извините, — сказал он на ломаном английском. — Мы слышать... это... очень мощный голос. Можно мы... присоединиться?

Через пять минут наша комната была набита битком. Шестеро корейских клерков, трое русских девиц, два микрофона и бесконечный поток соджу. Мы пели всё подряд: от «Гангнам стайл» до «Катюши». Корейцы не знали слов «Катюши», но очень старались, выводя что-то похожее на «РАС-ЦВЕ-ТА-ЛИ ЙАБ-ЛА-НИ».

В два часа ночи, когда мы вывалились из норэбана на улицу, В два часа ночи, когда мы вывалились из норэбана на улицу, Сеул ещё вовсю жил. Неон вывесок рябил в лужах после недавнего дождя, пахло жареной курицей, кимчи и ночным городом — смесью выхлопных газов и чьих-то надежд.

Кэт обнимала фонарный столб и шептала ему: «Ты са-а-мый красивый столб в моей жизни».

Соня вызывала такси, одной рукой держась за живот, а другой отбиваясь от корейского клерка. Тот пытался подарить ей свою визитку. На визитке было написано: «Младший помощник старшего менеджера по неважным вопросам».

Я стояла посреди улицы, любуясь луной над Сеулом, (она была точно такая же, как над Омском, я проверяла) и думала: «Вот она —жизнь. Ты можешь планировать что угодно. Ты можешь хотеть стать моделью, уехать в Корею, покорить подиумы. Но в итоге ты пьяная в два часа ночи стоишь в чужом городе. Тебя обнимает подруга, которая научила корейских детей материться. А в соседнем переулке робот-пылесос ждёт дома, чтобы спеть гимн.

И это прекрасно.

Такси приехало. Мы уложились в нём, как селёдки в банке. Водитель, пожилой кореец, который явно видел всё, даже не обернулся. Он просто включил радио, где играла старая трот-песня про любовь и разлуку, и повёз нас сквозь ночной Сеул.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Мимо проплывал  незабываемый, шумный, чужой и уже одновременно родной город. Где-то там, в одной из коробок-квартир, меня ждёт моя жизнь. Да, я русская модель в Корее с икотой и рачком в волосах, которая рекламирует пиво на краю небоскрёба. Но, чёрт возьми!  У меня подруги, которые матерятся и смеются, и бабушкина улыбка где-то глубоко внутри.

Всё хорошо — жизнь прекрасна. И даже если завтра мистер Пак снова скажет: «Алиса-щи, ты отекла, не ешь кимчи на ночь», я отвечу ему: «Мистер Пак, я русская. Мы не отекаем —мы, поверьте, наливаемся мудростью».

Такси везло нас домой. Кэт заснула на плече у Сони и храпела — как тот медведь, которого я оставила в Омске. Соня гладила её по голове и смотрела в окно. Лица обеих — абсолютное счастье.

А я улыбнулась. Поняла главное: не важно, где стоишь — на краю небоскрёба в Сеуле или в Омске на балконе девятиэтажки. Важно, с кем ты идёшь в норэбан орать песни до двух ночи.

Ик!

– – – – –

Реклама пива вышла через месяц. На всех платформах, которые только есть в Корее. Я посмотрела. Мой голос дублировала кореянка с таким высоким тембром, что у меня зазвенело в ушах. Я открывала рот, а из динамиков лилось: «Макджу-у-у! МА-СИ-СО-Ё-О-О!» (это значит «вкусно»).

В комментариях под видео кто-то написал: «Эта иностранка выглядит как королева, но говорит как мышка. Очень мило». Я распечатала этот комментарий и повесила на холодильник. Рядом с магнитом в виде осьминога, которого мне подарила та хэнё с Чеджу. Робот-пылесос, проезжая мимо, остановился и спел «Катюшу». Я стояла на своей крошечной кухне. Пила свежемолотый кофе и думала: «Всё идёт по плану. Просто по какому-то очень странному, русско-корейскому, прекрасному плану».

Глава 4

Всё случилось неожиданно, как обычно и случаются все важные вещи. Никаких спецэффектов, никакой драматической музыки, как в дорамах. Просто однажды утром я проснулась в своей сеульской коробке, посмотрела на букву «G», мигающую за окном, на гору использованных масок для лица с экстрактом улитки в мусорном ведре, на робот-пылесос, который застрял под столом и жалобно пищал, и вдруг поняла — хочу домой. Не конкретно в Омск в ту самую девятиэтажку с видом на гаражи. А домой. Туда, где пахнет мокрой землёй после дождя, и тополя пускают пух в июне так, что нечем дышать. Где бабушки на лавочках обсуждают всех проходящих мимо с такой дотошностью, будто пишут докторские диссертации по социологии.

Я позвонила мистеру Паку.

— Мистер Пак, — сказала я по-русски, зная, что он всё равно ничего не поймёт, но интонацию уловит. — Я уезжаю. На недельку. Надо.

— Алиса-щи! — заверещал он в трубку. — У тебя съёмка каталога осенней обуви! Ты не можешь уехать! Твои ноги — национальное достояние Кореи!

— Мои ноги — национальное достояние России, — ответила я. — И они соскучились по родным лужам.

Я купила самый дешёвый билет —с пересадкой в Новосибирске и семичасовым ожиданием в аэропорту. Когда самолёт начал снижаться над Омском, я посмотрела в иллюминатор. Внизу лента Иртыша разрезала плоскую, как стол, равнину, на которой виднелись серые коробки домов, пятна зелени, дым из труб ТЭЦ. В Сеуле в это время всё цвело, горы были изумрудными, а небо — пронзительно-синим. Здесь было серо, пыльно и как-то... честно. Без прикрас. Как лицо без макияжа после долгой ночи.

Я вышла из аэропорта. Вдохнула. Воздух пах бензином, пылью и чем-то ещё — неуловимым, родным, от чего защипало в носу. Я поймала такси. Водитель, мужик в растянутой футболке и с золотым зубом, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— С прилётом, красавица. Откуда такая нарядная?

— Из Кореи, — сказала я.

— Ого! — он присвистнул. — И как там? Собачек едят?

— Едят, — сказала я устало. — И кошек. И друг друга. Если плохо себя ведут.

Водитель замолчал, переваривая информацию. Потом вдруг заржал:

— Шутишь, да? Ну ты даёшь! А я уж подумал, совсем там дикие.

Я уткнулась в окно и встречала знакомое: вот магазин «Продукты 24», который работал по графику «когда захочет», а это остановка, на которой я мёрзла в школьные годы, ожидая автобус. Вот тот самый двор, где мы с подружками пили дешёвое пиво на скамейке и мечтали уехать куда-нибудь далеко-далеко, где жизнь настоящая. Я уехала. Жизнь оказалась настоящей везде. Просто разной.

У подъезда сидели бабушки. Те самые — вечные, как сама Россия. Они замолчали, когда я вышла из такси. Высокая. На каблуках и в дизайнерском плаще. С чемоданом, который стоит больше, чем их пенсия за полгода.

— Здрасьте, — сказала я.

Бабушки переглянулись. Потом одна, тётя Валя с третьего этажа, прищурилась:

— Алёнка? Ты, что ль? Господи, вымахала-то как! А мы думали, ты там замуж вышла за ихнего президента!

— Не вышла, — сказала я. — Он меня не достоин.

Бабушки засмеялись, закивали, засуетились. Тётя Валя достала из кармана халата семечки в газетном кульке. Протянула мне:

— На, пощёлкай. Рассказывай давай, как оно там, в заграницах.

Я села на лавочку. Прямо в дизайнерском плаще, прямо на пыльную, крашенную сто лет назад зелёной краской доску. Взяла семечки. Щёлкнула. Скорлупа упала на землю, к моим дорогим туфлям. И вдруг — накрыло.

Это трудно объяснить словами. Это не про «русский дух» и не про «великую культуру». А про что-то совсем простое. Про то, как пахнет подъезд — смесью сырости, кошек и чьих-то щей. Как скрипит качеля во дворе — ржавая, ещё с моего детства, с приваренной цепью. Про то, как бабушки смотрят на тебя — не оценивающе, как на кастинге в Сеуле, а по-родственному, с лёгким прищуром: «Ну, и чего ты там добилась, девка? А главное — счастлива ли?».

— Счастлива, — сказала я вслух, хотя меня никто не спрашивал.

Бабушки снова закивали. Будто поняли. Будто ждали именно этого ответа.

Дома, в квартире, пахло так же, как в детстве. Пылью, старыми книгами, сушёными травами на кухне. Мама всплеснула руками, заплакала и засуетилась. Побежала ставить чайник. Я прошла в свою комнату —всё те же обои в цветочек, кровать и ковёр на стене. На полке стопка старых дисков с фильмами, которые я смотрела в десятом классе, мечтая о красивой жизни. Красивая жизнь случилась. Она оказалась совсем  не такой, как в фильмах — смешнее, страшнее, теплее и холоднее одновременно.

Я села на кровать, и пружины ласково, по-родственному, скрипнули. Телефон завибрировал сообщением от мистера Пака: «Алиса-щи! Ты где?! Каталог обуви плачет без твоих ног!»

Я навела камеру на ковёр с оленями. Сфотографировала. Отправила ему с подписью: «Это моя родина. Олени. Ковёр. Вечность».

Мистер Пак ответил через минуту. «Красиво, очень русский стиль. Будем снимать рекламу носков на фоне оленей. Привози этот ковёр в Сеул».

Я засмеялась громко, в голос, как не смеялась уже давно. Смех заметался по маленькой комнате, ударился о шкаф, о ковёр с оленями, о стопку старых журналов «Cosmopolitan» и вылетел в открытое окно, где на карнизе сидел толстый голубь.

— Алён, ты чего? — мама заглянула в комнату с испуганным лицом.

— Ничего, мам, — сказала я, вытирая слёзы. — Просто я поняла. Я люблю эту страну. Не за величие. Не за историю. А за то, что она — моя. С ковром, с голубем, с бабушками, с пылью, с дурацкими вопросами про собачек. Это всё — я. И даже если я уеду обратно в Сеул, даже если проживу там ещё десять лет, это никуда не денется. Это внутри. Как икота. Как бабушкина улыбка. Как вкус семечек на пыльной лавочке.

Мама подошла, села рядом на скрипучую кровать, обняла меня за плечи. От неё пахло кремом «Бархатные ручки» и жареной картошкой. Мы сидели молча и смотрели на ковёр с оленями. Олени были нарисованы коряво, с какими-то неестественно длинными ногами. Я вдруг подумала, что эти олени — они как я. Тоже с непропорционально длинными ногами. Тоже застряли в одном пейзаже навсегда. И тоже кому-то кажутся красивыми.

— Мам, — сказала я. — А давай чай пить. С баранками.

— Давай, — сказала мама. — Баранки только вчера купила. С маком.

За окном смеркалось. Где-то на краю Земли, в Сеуле, Мистер Пак, наверное, пьёт свой растворимый кофе и генерит ещё одну дичь для рекламы носков. Соня гладит живот и слушает, как робот-пылесос поёт «Очи чёрные». Кэт учит корейских школьников новому русскому слову, которое они будут использовать не по назначению.

А я сидела на кухне в Омске. Ела баранки с маком, смотрела на маму, на старую люстру с плафонами в виде тюльпанов, на кота Барсика, который спал на табуретке, и думала: «Вот оно. Счастье. Не там и не здесь. А везде, где ты сам себе позволяешь его увидеть».

Перед сном я вышла на балкон. Тот самый, с видом на соседнюю панельку. Мужик в семейных трусах, как по расписанию, вышел курить и чесать живот. Увидел меня. Замер. Я помахала ему рукой. Он неуверенно помахал в ответ и уронил сигарету вниз.

Я стояла, смотрела на низкое, серое, с редкими звёздами, омское небо. И вдруг запела. Тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить соседей: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой...».

Где-то внизу, в кустах, завыла бездомная собака. Но мне было плевать. Я пела. Потому что любовь к Родине — она и про флаги, и гимны, и про возможность стоять на балконе в Омске в пижаме с Микки-Маусом. Отправлять «Катюшу» в ночное небо, зная, что где-то в Сеуле робот-пылесос поёт то же самое.

И это прекрасно. Всё прекрасно.

Жизнь — удивительная штука. И где бы ты ни был, ты всегда немножко дома. Даже если мой дом это ковёр с оленями, бабушки с семечками и мужик в трусах на соседнем балконе.

Я зашла в квартиру, легла в свою старую кровать, закрыла глаза.

И впервые за долгое время уснула без икоты.

Спокойно — как в детстве. Как дома.

Эпилог

Через неделю я вернулась в Сеул. Мистер Пак встретил меня в аэропорту с плакатом «WELCOME BACK, RUSSIAN QUEEN». На плакате была нарисована матрёшка с моим лицом. Я посмотрела на это и поняла: вот она, новая реальность. Я — матрёшка. Снаружи корейская Алиса-щи, внутри — омская Алёнка, а ещё глубже — просто девочка, которая хочет есть мамины щи и петь на балконе.

И это нормально. Так и живём.

Конец.