Еще один одесский этюд из 50-х

Вот старый одесский анекдот из 50-х:

Одесса. Трамвай. Голос пассажира:
– Гражданин! Вам мои лыжи не мешают?
Гражданин в ответ:
– Нет, что вы! Не беспокойтесь, всё в порядке!
(Юмор в том, что ответную реплику пассажира нужно произносить, растопырив пальцами щеки…-) А еще: лыжи в Одессе – это почти как валенки в Конго, или, к примеру, в Алжире…-)


Итак –
Конец 50-х… Переполненный трамвай. Самый разгар лета. Духота и неимоверная давка. Ощущение такое, будто входишь - и уже виноват. В том, что вошёл.
Пожилой одессит в кипе (явно еврей) спрашивает – типично по-одесски: задумчиво, протяжно и с легкой печалью в голосе – у другого пассажира в костюме (вежливого, интеллигентного, явно командировочного), намертво притиснутого чьими-то лыжами прямо к двери трамвая:
– Гражданин, я прошю пардону! Що, вам мои лыжи нэ мешают?
Пассажир с неимоверно растопыренными щеками (концы лыж из-за давки в трамвае оказались у него во рту и расперли его щеки в обе стороны) кое-как, но вежливо, прошепелявил в ответ:
– Нэ-а… фта вэ!.. Нэ вэффакайтэфь! Ффё в фа-а-ткэ!..
– Ну, так скажите сразу, що, таки, да! Но ви молчите, я уважаю! И спокойно еду з вами дальше, не заботясь.
Молчание – с одной стороны. Сопение – с другой.
Наконец, оба выходят у Привоза.
Вежливый пассажир-командировочный вначале с наслаждением поводит из стороны в сторону онемевшими челюстями, помогая себе пальцами рук. Наконец, он обретает способность нормально говорить и тут же спрашивает с удивлением:
– А зачем вам лыжи? На улице +30, снег давно растаял, а в Одессе его и отродясь не бывало!
Одессит с удивлением смотрит на него:
– Що, ви зпрашиваете «зачэм»?! Так я вам скажю, зачэм. Я-таки везу их тете Песе и никому больше! Ви не знаете за тетю Песю?! Она хочит за зиму – и щоб поскорее! А поскорее можно только на трамвае!
– Ну, а лыжи-то тут при чем? – пассажир явно в недоумении.
– Как при чем?! Я приду к тете Песе, спрошю за ее здоровье, скажю, що она пока еще хорошё смотрится, и поставлю ей в угол лыжи. И скажю, що она, таки, можит уже немножечко собираться – нэ быстро, зато тепло. И уйду. А пока она вяжет себе теплые носки и тихо гуляет до ломбарда, и отдаёт назад немного денег за свое зимнее пальто, случится уже осень! Она попьет чаю и помечтает за лето. И тут придет зима, и у Дюка сделают горку для покататься! Она придет туда, думаете, для просто покататься?! Я вас умоляю! Она придет туда, щоби опять попить чаю и подумать за весну!
– А лыжи?! – пассажир чувствует, что вот-вот начнет дико хохотать.
Одессит смотрит на него с явным непониманием. Затем снимает кипу с головы, утирает пот со лба и отвечает:
– Ви так и не узнали за тетю Песю! Я ей поставлю в угол лыжи, и она подумает, що зима уже скоро случится! И уже пора вязать теплые носки. И она начнет, таки, их вязать, и ей станет не грустно!
Командированный пассажир долго хохочет – не стесняясь, по-детски: звонко и искренне. Когда приступ смеха улегся, он обращается к одесситу:
– Как вы думаете, а тетя Песя не обидится, если я куплю у вас эти лыжи – как сувенир на память об Одессе?
Одессит на глазах меняется! Глаза радостно блестят. И он отвечает, как ни в чем не бывало:
– Тетя Песя обидится?! Я вас умоляю! Та она мне скажит «Спасибо, Боречка, за твое ласковое сэрдце! И за те лыжи, що ты мне нёс и, таки, не донёс! У меня нету им ни одного маленького уголочка!
Пассажир вновь сгибается пополам от хохота.
Затем они быстро сходятся в цене и расстаются добрыми приятелями.

Придя в гостиницу, командированный пассажир покрутил в руках лыжи и заметил на тыльной стороне одной из них коряво нацарапанные гвоздиком два слова «Одесса-мама». Он достал свое походное шило (в дороге вещь необходимая) и доцарапал рядом: «… непонятная, необъяснимая и – неповторимая».