Потерянное детство

               
Осень на севере короткая, почти мимолётная, как и вес-
на. Природа быстро переходит от зимы к лету, а от лета к осе-
ни – всё происходит в течение одного месяца. Вот так, пока
ещё погожим сентябрьским днём 1961 года, я вышла по-
играть во двор. Местная детвора играла в новой песочни-
це, увлечённо лепя из песка куличики. Мне отчего-то ниче-
го лепить не хотелось. Я сидела на бортике песочницы и на-
блюдала за тем, как птички склёвывают ягоды на рябине,
любовалась разнообразными красками осеннего убранства
деревьев.
Моё мирное созерцание прервали две девочки из
соседнего дома. Они подошли ко мне вплотную, будто наме-
реваясь меня столкнуть с бортика песочницы. Немного по-
стояв, с вызовом глядя на меня, одна из них мне буквально
выкрикнула:
– А у тебя родители не родные, тебя из детского дома
взяли из жалости, вот!
Видимо, ещё не совсем осознав суть её речи, я маши-
нально спросила:
– А ты откуда это знаешь?
– А мы слышали, как мои родители с твоими родителя-
ми говорили, как тебя добрые люди приютили из жалости.
           Выслушав эти новости, я медленно поднялась, и, видимо,
что-то нехорошее было в моём взгляде, потому что девочки
 буквально сорвались с места и побежали к своему дому.
Трудно передать, что происходило в моём сознании.
Сначала мне казалось, что всё погрузилось в полную тишину
в туман. Я прикрыла глаза и снова присела, ибо у меня кружилась
голова. Сидя с закрытыми глазами,
я прислушивалась к тому, что происходит внутри меня. Серд-
це будто замедлило свой бег, но удары его были такими силь-
ными, что во мне всё сотрясалось. В висках сильно пульси-
ровало, отдавая болью в глаза. Через какое-то время вся моя
голова пылала жаром, из глаз непроизвольно потекли слёзы.
Только тут я ожила и моментально вытерла непрошеную
влагу, ибо первой мыслью было – «никто не должен видеть
моих слёз». Я открыла глаза и увидела, что дети, игравшие
в песочнице, были заняты своим делом и особого интереса
ко мне не проявляли. Я немного успокоилась и направилась
на задний двор, туда, где находился общественный туалет
и большая мусорная куча. По какому-то неизъяснимому наи-
тию я, отверженная родом своим, направилась туда, где на-
ходились отбросы общества… Начал моросить мелкий дождик,
 это было мне на руку, ибо никто не пойдёт в это место по дождю.
Очень хотелось от всех скрыться, побыть одной со своей болью.
Постепенно стали всплывать вопросы: «Почему? За что?!»
Все мои страхи, которые всё время владели мной, приобрели
оттенок некой отрешённости...
Я шла и думала, мне теперь надо быстрее вырасти, и тогда
мне, наверное, будет легче жить, и эта мысль немного меня
успокаивала. И ещё я поняла, что эта новость является моей
тайной и я о ней не должна никому говорить, до определённой поры.
Интуитивно я поняла, что дома её тоже нельзя открыть, ведь наверняка
только хуже будет… Надо делать вид, что ничего не про-
изошло... Но где на это взять силы… Ведь происходит столько всего…
Когда я подошла к мусорной куче, я решила её созерцать. На самом
верху этой кучи лежал большой пластмассовый пупс. Его голова,
руки, ноги беспомощно висели на растянутых резинках,
 отделённые от туловища. Это зрелище так впечатлило меня,
что сердце буквально сжалось от жалости к нему и в следующее же мгновение
уже к себе.
И мной сразу овладела мысль, что ведь и меня, как и это-
го пупса, за ненужностью выбросили и забыли…
Меня одновременно поражало, что я так здраво мыслю
 в свои неполные семь лет. Просто я почти моментально
намного повзрослела. Самое страшное было то, что я совсем одна.
 Ведь дедушки и бабушки тоже чужие…
И тут мне стали вспоминаться события, которые произошли
 в моей маленькой жизни, наполненной постоянной болью,
порождённой словами и действиями тех, кто постоянно окружал меня.
В голове звучали слова, произнесённые в мой адрес:
«Ну, уж слишком она у вас мала! А в кого это глаза-то у неё
такие чёрные, прямо цыганка! Да надоела ты мне больше
горькой редьки! Тоже мне, принцесса на горошине! У всех
дети как дети, а у тебя одни болячки! Ешь, несчастная, позор
ты наш! И откуда ты такая свалилась на мою голову! Где же
силы брать на тебя, убогую! Горе ты моё, горе луковое! Да что ж с то-
бой делать, с невдалюкой такой! У всех дети как дети, а ты су-
щее наказание! Глаза б мои на тебя не смотрели, пакость ты
такая!» Прямо не ребёнок, а порося шелудивое. Да откуда у тебя
 руки растут лыдня такая?»
 И все эти голоса звенели на все лады, и более всех голос мамы…
И сознание быстро подсказало, так вот почему всё именно так –
и не целует, и на руки не берёт, и всегда всем недовольна,
и всё это потому, что я не родная... и тут же подумалось: «Тут же
подумалось, а зачем брали, чтобы постоянно унижать, ломать?!» 
Тут же и Золушка вспомнилась, но у неё папа был и крёстная,
 а это уже много…
Мне было так тяжело, так невыносимо больно, мне так
хотелось хоть какого-то утешения, что я его тут же себе нашла.
Я смело полезла вверх по мусорной куче, проваливаясь в
житейский хлам и отбросы по колено, но когда добралась до са-
мого верха, то бережно, как самое большое сокровище, взяла
на руки и прижала к себе брошенного пупса. Он был олице-
творением нашей с ним горькой отверженности…
Когда я шла домой, его ножки и ручки болтались, изда-
вая, как мне казалось, жалобный стон, и я приговаривала,
ещё крепче прижимая его к себе: «Ничего, маленький, я всё
тебе подлечу, и будешь ты как новенький, и теперь ты будешь
любимый, ведь у тебя теперь есть мама».
Тайну своего познания я решила нести в себе...
            В тот день домой пришла совершенно другая девочка,
она сразу повзрослела и навсегда простилась с наивностью
беззаботного детства, хотя и до той поры её детство нельзя
было назвать безоблачным...

                Вся дальнейшая моя жизнь состояла из того, что я пы-
талась понять, как понравиться маме и папе. Мама была
женщиной, в которой смена настроений происходила почти
ежечасно.