Одиночный заезд Макса

Макс вернулся в Охотск тихо, без лишнего шума. Сказал мужикам на перроне коротко: «Годик поживу, а там видно будет». Получив диплом радиоэлектронщика, он устроился работать по совмещению — вовсю гремела госпрограмма модернизации северных морских портов и аэропортов. Платёжка у Макса теперь была солидная: триста пятьдесят косарей в месяц. Но и впахивал он за троих. Парни из бригады разъехались по отпускам, Данил с Саней Галагурей улетели на линейные станции, и Макс тащил весь аэродром в одного. Сам встречал борта, сам обслуживал, менял плёнки на самописцах, устранял дефекты, дёргал фишки, подписывал документы и выпускал машины в небо.

Повод для дикой, бешеной спешки в этот день был вовсе не в новеньких Ил-114-300, которые авиаотряд ждал по госпрограмме. Всё оказалось куда жёстче. Из посёлка на аэродром пришла экстренная депеша: человека нужно срочно доставить в краевую больницу на сложнейшую операцию. Врачи дали ровно шесть часов, после чего наступит точка невозврата. Хабаровские Илы, находившиеся за сотни километров, даже при максимальной скорости никак не успевали прилететь, забрать пациента и вернуться. Единственной надеждой оставался отложенный из Охотска рейс - пассажирский Ан-24Б.

Математика выходила лютая, хирургическая. Три часа — чистый лёт до Хабаровска. Ещё час — на стремительную доставку со столичного аэродрома и подготовку операционной. Итого у Макса оставалось ровно два часа. Сто двадцать минут на то, чтобы запустить самолёт. Либо борт улетает в пределах этого времени, либо человека в Охотске просто не спасут.

На прогреве левого двигателя АИ-24 автоматика выдала глухой отказ — пошла дикая неравномерность подачи керосина. Диагноз Макс поставил мгновенно: заклинило иглу в АДТ-24М, автомате дозировки топлива. Без его замены запустить левый движок было невозможно. Именно в этот момент и пришло сообщение из Охотска - Срочно! Спасите ребёнка!

Диспетчер КДП уже разрывал рацию: «Макс, что с левым? Скорая с пациентом на перроне!»

Оставался единственный, почти безумный, по своей центростремительной самоуверенности,  вариант — Максу нужно было срочно, в одиночку, менять капризный блок и оживлять левый двигатель прямо здесь, чтобы экипаж смог пойти на взлёт. На всё про всё у него оставалось чуть больше полутора часов.

И Макс полез в моторную гондолу один. Без напарников, без стремянки, по локоть в ледяном авиационном масле.

Как он менял этот тяжеленный, неудобный АДТ-24М — надо было видеть. Пальцы Макса, казалось, гнулись во все стороны вопреки законам анатомии. Они сноровисто пролазили в любое, самое глухое и недоступное подолание, аккуратно петляя среди раскалённого переплетения агрегатов, трубок высокого давления топливной магистрали, и жёстких кошек жгутовых проводов. Там, где обычно двое человек, держали ключи, контрили проволоку и подсвечивали фонарями, Макс умудрялся вслепую, на ощупь, кончиками пальцев наживлять капризную резьбу штуцеров и затягивать крепления. Раскантривать и контрить. Он работал на такой бешеной скорости, преодолевая сопротивление тугих гаек и ледяного металла, что казалось, будто ритм Саниного стихотворения про «быстрого, как пуля» авиатехника, теперь стучит в его собственном взвинченном сердце. Секундная стрелка часов на руке неумолимо резала драгоценное время.

Замена блока  была окончена за пятнадцать минут до истечения Саниного дедлайна. При замене АДТ24 не требуется облёта. Но гонка двигателя обязательна. Выглядит  это так - двигатель запускается, параметры фиксируются, затем двигатель глушится, параметры с самописцев расшифровываются, сверяются с показаниями приборов, снятыми визуально с датчиков, и записанными,  и, при выполнении всех необходимых прописанных в технических указаниях, условий, - самолет можно выпускать в рейсовый полёт с пассажирами.

Работы, предусмотренные регламентом были выполнены как раз за оставшиеся 15 минут. Максим ещё раз обсмотрел двигатель. Потом, тяжело дыша, сдернул замасленную перчатку, защёлкнул замок на капоте, провернул зусс, и спрыгнул на бетон. В это время, пациентку, а это была девочка, на носилках,  загружали по трапу.

Бортпроводник уже закрыл дверь и шёл по салону, когда второй пилот из кабины показал знак - указательный палец вверх.  Макс поднял палец в ответ, про себя сказав - «Запуск, мужики! Пошёл левый!» В рацию он сказал - "запуск первого разрешаю!"

Левый АИ-24 мгновенно схватил топливо, четырёхлопастные винты с просыпающимся уканьем закрутились, а через несколько минут, уже оба двигателя в унисон ревели ровным, чистым синхронным звуком.

"Антонов" вырулил на полосу с идеальным здесь теперь всегда коэффициентом сцепления, и, отманеврировав положенное, коротко разбежавшись, мощно ушёл в хмурое охотское небо. Макс успел. Уложился минута в минуту.

Поздно вечером Макс вернулся в «Пилотскую». В квартире было звеняще тихо — вся бригада разъехалась по командировкам и отпускам. Пахло свежими обоями, на положенном месте белел новенький унитаз. Макс устало сел на кухонный диван, разглядывая свои исцарапанные, покрытые несмываемым нагаром пальцы, которые сегодня спасли чью-то жизнь. На плите сиротливо остывал чайник.

Из коридора раздался знакомый тихий звяк. На новой, бесшумной импортной морозилке стоял старый, серый дисковый телефон. Чучин больше не давал подсказок — справедливость давно и однозначно была восстановлена, аэродром работал как часы, но телефон всё равно стоял там, на старом месте, как символ того, что Охотск никогда не забывает своих мастеров. На том конце провода, где-то в бесконечной осени девяносто восьмого года, Чучин на секунду оторвался от накладных, прислушался к тишине охотского эфира, одобрительно хмыкнул, и снова пошёл проверять колодки, под гул улетающего на Хабаровск самолёта. Макс улыбнулся, закрыл глаза и прошептал в пустоту квартиры: «Поживу здесь годик. А там видно будет».