Правило чистоты от Олега Васильевича Волкова

«Правило чистоты»

Его часто спрашивали — в те редкие минуты, когда он соглашался говорить о прошлом, — что нужно делать, чтобы и в лагере оставаться человеком? И Олег Васильевич неизменно отвечал коротко, почти сердито:

— Мыть руки. И не ругаться матом.

В ответ — недоумение, иногда даже усмешка: какой пустяк, какая наивность! Но он смотрел поверх очков тяжелым, прищуренным взглядом человека, который видел, как сдирают кожу с живых, и пояснял спокойно, без тени назидания:

— Вы думаете, это так просто — мыть руки, когда их никто вокруг не моет?

И тогда тишина становилась густой.

В этом правиле — вся его судьба. Не героика, не громкие лозунги, а ежедневный, микроскопический акт неповиновения. Когда все вокруг смирились с грязью — и внешней, и внутренней, — он шел к ледяной колонке, тер ладони до красноты, счищал въевшийся торфяной ил. Не для санитарии, нет. Для того, чтобы помнить: «я есть». Чтобы граница между ним и безликой толпой зэков оставалась зримой. А мат — это язык стаи, язык боли и злобы, который стирает личность. Он выбрал молчание вместо него.

Он ведь и в одиночной камере говорил только с Гомером. Шесть лет работы переводчиком в миссии Нансена, у Ассошиэйтед Пресс, в греческом посольстве — дали ему редкий дар: он знал древнегреческий, французский, английский, немецкий. И когда стены сжимались до ширины вытянутых рук, он переводил «Илиаду» по памяти. Сначала на французский, потом на английский, потом на немецкий. Перекладывал гекзаметр, подбирал слова, спорил с невидимым собеседником. Это было единственное общение, единственная нить, соединяющая его с миром, где есть красота и порядок. И она не обрывалась.

Пять раз его арестовывали. Пять раз — одна и та же статья: «контрреволюционная агитация». 1928-й, 1931-й, 1936-й, 1942-й, 1950-й. В промежутках — краткие передышки: Тульская область, Архангельск, Кировабад, Малоярославец, Калуга. Он работал преподавателем, техническим переводчиком, потом — в ссылке в Красноярском крае — был разнорабочим, водовозом, плотником, охотником-промысловиком. И каждый раз, выходя на свободу, он снова брался за перо, за книги, за культуру — будто нары и колючка не имели над ним власти. И каждый раз его забирали снова.

Но вот что удивительно: он не превратился в озлобленного старика, не ушел в диссидентскую позу. В 1957-м Сергей Михалков рекомендовал его в Союз писателей СССР — и Волков принял это. Писал повести, очерки, переводил Бальзака, Золя, Линдсея, Боннара. Стал одним из основателей Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, потом — пионером советского экологического движения. Он защищал природу, как раньше защищал себя, — тихо, без пафоса, но с той же неумолимой последовательностью.

А главная его книга — «Погружение во тьму» — ждала своего часа тридцать лет. Написанная в начале шестидесятых, она не была напечатана Твардовским в «Новом мире» — слишком страшная, слишком неподцензурная правда о Соловках. Она вышла в Париже в 1987-м и в СССР только в 1989-м, когда автору было уже под девяносто. Он не торжествовал, не кричал о победе. Он просто видел, как книга — его честный рассказ о том, как выживают люди, — наконец-то доходит до читателей.

Ирония судьбы жестока и бессмысленна, как сама жизнь. В 1993 году, на девяносто третьем году жизни, он выгуливал собаку в Москве, оступился и упал в двухметровый котлован, оставленный неогороженным строителями. Сломал ногу. После этого не мог ходить — только передвигался по квартире. Умер 10 февраля 1996 года.

Его сломала не система, не пять сроков, не Соловки. Его сломала обычная городская яма — та самая, которую в любое другое время он бы обошёл, потому что привык видеть опасность везде. Но в девяносто три года он уже устал быть зорким.

И всё же он оставил нам не только книги, не только переводы, не только экологические инициативы. Он оставил правило: мыть руки и не ругаться матом. То есть — в любых обстоятельствах сохранять маленький, почти смешной ритуал человечности. Когда вокруг — ад, и никто не моет рук, и все говорят на языке скотства, — ты идешь к рукомойнику, трешь ладони, смываешь грязь и молчишь. И в этом молчании, в этой чистоте — твоя свобода. Её нельзя отнять, пока ты сам её не отдашь.

Олег Васильевич Волков не отдал. А мы? Когда нам кажется, что мир рушится, — быть может, стоит начать с малого. Вымыть руки. И не произносить лишних слов. А потом уже — переводить Гомера.