Гости из прошлого Карл Маркс

— Профессор, любите ли Вы по-прежнему пролетариат? Не разочаровал ли он вас?

— Любовь — не вполне научная категория. Это не мой стиль познания. Я никогда не идеализировал пролетариат. Ошибка многих моих последователей заключалась в том, что они превратили рабочий класс в некое подобие святого, который всегда выступает триггером истории. Между тем пролетариат интересовал меня не как нравственный идеал, а в первую очередь как историческая сила.

Разочарован ли я? Скорее удивлен. Рабочий XIX века был лишен почти всего, кроме собственной рабочей силы. И ему и впрямь нечего было терять. Рабочий XXI века владеет автомобилем, ипотекой, акциями пенсионного фонда и смартфоном, который по вычислительной мощности превосходит машины, отправившие человека в космос. Капитализм научился не только эксплуатировать, но и интегрировать рабочих в общество. И в этом сила современного капитализма.

Однако зависимость человека от экономической системы никуда не исчезла. Просто она стала более сложной и менее заметной.

— Ожидали ли Вы, что капитализм найдет в себе столь значительные ресурсы для преобразования?

— Признаюсь, в этом вопросе реальность оказалась изобретательнее теории. Действительность всегда богаче схем и теорий.

Я рассматривал капитализм как исключительно динамичную систему, но даже я не предполагал, насколько успешно он научится преодолевать собственные кризисы. Социальное государство, профсоюзы, массовое образование, пенсионные системы, государственное регулирование, цифровые технологии — всё это значительно отсрочило те противоречия, которые в XIX веке казались неизбежными.

Капитализм оказался не зданием, которое рушится от первой трещины, а живым организмом, способным постоянно перестраивать себя. К сожалению, многие исследователи «проспали» метаморфозы исторического развития.

Но цена этой гибкости высока. Система решает старые противоречия, создавая новые. В этом и проявляются тайны истории.

— Вы сделали социальное противоречие источником развития. Какие противоречия современного общества Вы бы выделили?

— Их множество.

Первое — противоречие между беспрецедентным ростом производительности и растущим ощущением незащищенности. Никогда прежде человечество не производило столько богатства, и никогда столь многие люди не боялись завтрашнего дня. Производство столь большого количества вещей делает ненужным значительную часть людей.

Второе — противоречие между глобальным характером экономики и национальными политическими институтами. Капитал давно пересек границы, тогда как политика по-прежнему остается привязанной к государствам.

Третье — противоречие между свободой и контролем. Человек убежден, что самостоятельно выбирает товары, информацию и образ жизни, однако всё чаще его выбор формируется алгоритмами, платформами и системами рекомендаций.

И наконец, самое любопытное противоречие — общество становится всё более индивидуалистическим, но одновременно всё более зависимым от коллективных цифровых инфраструктур.

— XXI век радикально изменил социальную структуру общества. Какой класс станет буревестником новой революции?

— Если вы ждете, что на историческую сцену вновь выйдет фабричный рабочий с красным знаменем, то, боюсь, вас ждет разочарование. Каждая эпоха выдвигает своих героев.

Главная фигура XXI века — не промышленный рабочий, а человек, живущий в условиях хронической неопределенности. Его сейчас называют по-разному: прекариат, цифровой работник, платформенный занятый, фрилансер.

Он образован, но отнюдь не уверен в будущем. Имеет доступ к огромным объемам информации, тем не менее не обладает реальной властью. Формально свободен, однако постоянно зависит от рейтингов, алгоритмов и платформ. Латентные формы зависимости не менее трагичны.

Именно в этой группе я вижу потенциальный источник крупных социальных изменений.

Но я бы предостерег от одного заблуждения. Революции возникают не потому, что люди бедны. Люди тысячелетиями жили в бедности. Революции начинаются тогда, когда ожидания растут быстрее возможностей их удовлетворения. Когда для человека закрыты социальные лифты. Хотя они (лифты) публично продекларированы и включены даже в правовую систему. Как говорил один мыслитель, когда вечером не хватает пирожного к ужину.

Поэтому главный революционный субъект будущего — это не самый бедный класс, а класс разочарованных надежд.

— Если новый революционный субъект столь разрознен, способна ли какая-либо партия объединить эти группы?

— Партия сама по себе никогда не создает исторический субъект. Она лишь придает ему устойчивую организационную форму.

В XIX веке рабочие собирались у заводских ворот. Сегодня люди существуют в разных социальных мирах. Курьер, программист, университетский преподаватель и водитель такси могут испытывать сходные проблемы, но редко осознают общность своих интересов.

Поэтому главная трудность современности заключается не в отсутствии партий, а в отсутствии коллективного сознания. «Афинская площадь» распалась на переулки.

Возможно, партия будущего будет мало похожа на привычные массовые партии прошлого. Она окажется скорее сетью, чем организацией; платформой, чем штабом; пространством координации, чем дисциплины.

Но никакая партия не сможет объединить людей, если они сами не почувствуют, что сталкиваются с общими противоречиями.

— Не разочаровал ли Вас опыт практической реализации социалистических идей в XX и XXI веках?

— Историк должен быть честным, даже когда речь идет о собственных идеях.

Я писал о свободном развитии человека, а не о всемогуществе бюрократии. Многие режимы, провозглашавшие моё имя, построили системы, которые я сам подверг бы самой суровой критике.

Однако было бы ошибкой судить о теории исключительно по её политическим воплощениям. Христианство нельзя свести к инквизиции, а идеи Просвещения — к якобинскому террору.

Меня разочаровывает не то, что попытки построения социализма сталкивались с трудностями. Меня разочаровывает другое: многие мои последователи перестали анализировать реальность и начали сплошь цитировать тексты. Это уже иная установка. Любая теория превращается в догму в тот момент, когда перестает задавать вопросы.

Если бы сегодня мне пришлось заново формулировать свой главный тезис, я бы сказал так: философы слишком часто спорят о том, каким должен быть мир, тогда как их задача по-прежнему состоит в том, чтобы понять, каким он стал.

— Господин Маркс, почему люди так часто голосуют не за свои экономические интересы, а за свои мечты, страхи, обиды и надежды? Не переоценили ли Вы экономику и не недооценили ли человеческую природу?

— Это справедливый вопрос. Меня даже пытались критиковать за это.

В моих работах экономические отношения никогда не существовали в чистом виде. Люди действуют не как бухгалтеры, а как исторические существа. Они любят, верят, боятся, завидуют, мечтают.

Однако я действительно полагал, что по мере развития общества люди будут яснее осознавать свои материальные интересы.

История показала более сложную картину. Не монохронную.

Капитализм научился производить не только товары, но и желания. Впечатления. Не только потребности, но и идентичности. Человек покупает уже не вещь, а представление о себе самом. Он голосует не за доход, а за достоинство. Не за зарплату, а за чувство принадлежности.

Поэтому я бы сказал так: экономика по-прежнему определяет многое, но проходит она через гораздо более сложный мир символов, чем мне представлялось в XIX веке.

— Если бы Вы сегодня писали «Капитал», чему была бы посвящена первая глава: труду, данным или вниманию человека?

— Труд никуда не исчез.

Каждый алгоритм, каждая нейросеть, каждая цифровая платформа являются результатом человеческого труда, хотя он и скрыт за интерфейсами и серверами.

Но если бы мне пришлось уже в наше время заново писать первую главу, я начал бы с внимания. Потому что современный капитализм извлекает прибыль не только из рабочего времени человека, но и из его свободного времени. Более того, именно свободное время стало новой фабрикой. Когда миллионы людей публикуют фотографии, смотрят видео, оставляют комментарии и реакции, они одновременно работают на системы, которые превращают их внимание в прибыль.

В XIX веке рабочий продавал свои руки, вернее способность к труду, реализованную через ручной труд. В XXI веке человек продает свою способность смотреть, слушать и реагировать.

— Вы прожили жизнь, объясняя людям законы истории. А стали ли люди за это время хоть немного счастливее?

— Если бы вы задали этот вопрос экономисту, он показал бы вам графики. Если бы вы задали его политику, он показал бы вам статистику.

Я же отвечу иначе.

Люди стали жить дольше. Реже голодать. Реже терять детей. Получили доступ к знаниям, о которых в моё время невозможно было даже мечтать.

Но счастье — не абсолютная величина.

Несчастье возникает не только из бедности. Оно возникает в том числе из сравнения. Оно естественно. Капитализм это хорошо усвоил — жить не хуже, чем соседи. Посему и кредиты, безумный консьюмеризм.

Рабочий Манчестера 1848 года был беднее современного курьера в десятки раз. Но курьер сравнивает себя не с тем  рабочим, а с миллионером из своей социальной сети. И есть масса уловок визуального выравнивания их статуса.

Поэтому прогресс не уничтожил неудовлетворенность. Он лишь изменил её форму, конструируя причудливые формы эрзац-равенства.

— Значит, история ничему не научила человечество?

— Напротив. История многому научила человечество. Беда лишь в том, что каждое новое поколение уверено, будто начинает её заново. Не овладевая культурой, что создана Человеком. Оно (новое поколение) иное и выбирает другие пути. Зачастую оставаясь в созданной историей «колее».

— Ваш «Капитал» уже более полутора веков остается одной из самых обсуждаемых книг в мире. В чем Вы видите секрет его успеха?

— Прежде всего, я бы не преувеличивал его популярность. Многие ссылаются на «Капитал», значительно меньше людей его читали, и совсем немногие дочитали до конца.

Впрочем, это касается большинства великих книг.

Думаю, причина его долгой жизни заключается не в том, что я дал человечеству окончательные ответы. Напротив, я сумел сформулировать вопросы, которые остаются актуальными до сих пор.

Почему богатство создается коллективно, а присваивается неравномерно?

Почему технический прогресс не избавляет людей от тревоги за завтрашний день?

Почему периоды процветания сменяются кризисами?

Почему человек всё чаще ощущает себя чужим в мире, который сам же и создал?

Каждое поколение отвечает на эти вопросы по-своему, но сами вопросы никуда не исчезают.

Кроме того, капитализм оказался гораздо более живучим, чем предполагали и его критики, и его сторонники. Он постоянно меняется, но вместе с ним меняются и проблемы, которые я пытался описать.

Поэтому читатели вновь и вновь возвращаются не столько к моей книге, сколько к собственному времени через её страницы.

— И всё же, профессор, Вы ожидали такого успеха?

— Разумеется, нет.

Когда я писал «Капитал», мне казалось, что я анализирую современное мне общество. Оказалось, что я написал книгу, с которой каждое новое поколение спорит по своим причинам.

Для автора нет более высокой награды. Сова Минервы вылетает в полночь. И мы спустя годы можем оценить значение наших творений.

Поэтому, признаюсь, было бы неплохо, если бы её чаще покупали для самостоятельного прочтения и реже цитировали по чужим пересказам.

— В чем Вы видите секрет успеха Вашего творчества? В знании множества европейских языков, истории, экономики, философии и других наук?

— Боюсь, секретов здесь нет.

Знание языков действительно помогало мне читать авторов без посредников. Я всегда считал опасным судить о мыслителе по пересказам его последователей или противников. Поэтому я изучал источники настолько близко, насколько это было возможно.

История научила меня видеть изменчивость общественных форм. Экономика — понимать материальные основания человеческой жизни. Философия — задавать вопросы, которые выходят за пределы очевидного.

Но ни одна из этих дисциплин по отдельности не объясняет мой успех.

Главная проблема науки состоит в том, что специалисты слишком часто видят лишь свой участок действительности. Экономист не замечает политики. Политик не понимает экономики. Философ забывает о реальной жизни. Историк порой теряется в деталях прошлого.

Я же пытался увидеть общество как единое целое.

Поэтому, если говорить совсем кратко, своим главным преимуществом я считаю не объем знаний, а способность соединять знания.

— То есть Вы считаете себя универсальным мыслителем?

— Нет. Скорее человеком, который всю жизнь боролся с интеллектуальной ленью. Наука развивается тогда, когда исследователь выходит за пределы собственной дисциплины.

В моё время невозможно было понять общество, не изучая историю, философию, право, экономику и политику одновременно.

Подозреваю, что в XXI веке это стало ещё важнее.

Многие полагают, что великие идеи рождаются из глубины мысли. Это лишь половина правды. Великие идеи рождаются на пересечении разных знаний.

— Господин Маркс, как Вы относитесь к социальным сетям?

— Как и ко всякому великому изобретению, с двойственным чувством.

Если бы мне в XIX веке сказали, что рабочий из Бонна сможет мгновенно обмениваться мнениями с крестьянином из Индии, студентом из Москвы и учителем из Аргентины, я бы назвал это колоссальным шагом вперед.

Социальные сети создали невиданные прежде возможности для общения, самообразования и самоорганизации. Они сделали информацию доступнее, а расстояния — короче.

Но история учит нас, что всякое средство освобождения может стать средством контроля. В этом и суть трагизма исторического заблуждения.

— В каком смысле контроля?

— В моё время фабрикант стремился контролировать рабочее время человека.

Сегодня гораздо ценнее контролировать его внимание.

Социальные сети стали первыми в истории предприятиями, где сырьем выступают человеческие эмоции.

Гнев, страх, зависть, возмущение, тщеславие — всё это превращается в прибыль.

Когда товаром становится внимание миллионов людей, неизбежно возникает целая индустрия по его захвату.

— Значит, Вы считаете социальные сети инструментом эксплуатации?

— Не только.

Ошибка многих критиков заключается в том, что они видят лишь одну сторону явления.

Социальные сети одновременно являются пространством свободы и пространством зависимости. Они позволяют человеку говорить со всем миром, но одновременно заставляют его постоянно думать о том, как он выглядит в глазах этого мира.

Мне кажется, современный человек работает не только на работодателя. Он бесконечно работает над собственной публичной версией.

— Что Вас удивляет в социальных сетях больше всего?

— То, что люди добровольно делают то, против чего боролись поколения рабочих.

Рабочий XIX века мечтал сократить рабочий день.

Человек XXI века приходит домой после работы и начинает вторую смену: публикует фотографии, создает контент, следит за реакциями, собирает одобрение незнакомцев.

Причем зачастую делает это совершенно бесплатно.

— И всё же Вы бы пользовались социальными сетями?

— Разумеется.

Я всю жизнь мечтал о возможности мгновенно распространять идеи по всему миру.

Но подозреваю, что через неделю меня бы заблокировали за слишком длинные тексты.

— А что бы Вы написали в первой публикации?

— “Призрак бродит по интернету…”

— Господин Маркс, если бы Вам сегодня было двадцать пять лет, чем бы Вы занимались?

— Тем же самым, чем и тогда: пытался понять, почему мир устроен именно так, а не иначе. Разница лишь в том, что сегодня мне пришлось бы прочитать в десять раз больше книг и в сто раз больше глупостей. А это тоже великий труд.

P.S. Есть мыслители, не знать, не читать, которых просто нельзя. Может, нам повезло так, но обращение к высокой Мысли, а она иной и не может быть, воплощалось в лекциях потрясающих педагогов. Штудирования не было вообще. Мы шли за логикой мысли Титанов. Потом, став уже педагогами, с разной долей успешности пытались передать сию атмосферу творчества.

Маркс потряс настолько, что до 24-й главы «Исторические тенденции капиталистического накопления» помнил наизусть. Студенты даже устраивали проверку. Знание основных европейских языков (кстати, Маркс самостоятельно выучил и русский язык), потрясающая трудоспособность и широта интересов не могут не привлечь. Не все знают, но Маркс был прекрасным поэтом, им написаны 3 книги стихов. Меня завораживает мрачный, демонический образ музыканта-бунтаря, созданный 19-летним студентом Берлинского университета Карлом Марксом.

Скрипка яростно хохочет,

Кудри падают на очи,

Сабля на боку висит,

В складках черный плащ лежит.

«Что поешь на скрипке дикой,

Вкруг глядя с тоской великой?

Кровь в тебе, огня ль поток?

Стой! Не выдержит смычок».

«Что пою? Спроси, что к скалам

Волны мчатся, вал за валом!

Чтобы разорвалась грудь,

Чтобы душу в ад метнуть».

«Не кощунствуй! Кто поет,

Светлым богом избран тот.

Возносись на крыльях песни

К хору звезд, к лазурной бездне».

«Ты о чем? О песнях рая?

Саблей зарублю тебя я.

Терзает скрипач скрипку.

Русая прядь гибка.

Меч на боку блестит,

По полу плащ шелестит.

«Скажи, скрипач, зачем струны рвёшь,

Зачем ты взором с безумцем схож?

Зачем кружишься, ломая смычок?

Зачем нашей крови ускорил ток?»

— Зачем я, скрипач?

Зачем кровь бурлит?

Чтоб волны разбились о костный гранит,

Чтоб грудь раскололась и чтобы, спеша,

Во ад устремилась беглянка-душа.

«Опомнись, скрипач, не шутишь ли ты?

Ведь Бог передал тебе дар красоты.

Ты должен рассеять её во вселенной,

И в танце кружить меж созвездий нетленных».

— Напротив, мой долг —

Черно-алым клинком

Разить тебя в душу, и Бог ни при чём.

Искусство родится в твоей голове

Из адских миазмов во тьме торжестве,

И сердце дырявит, и сводит с ума.

Его подарила мне вечная Тьма.

Она — мои ноты, она — метроном.

Я траурный марш ей пишу день за днём.

Играть всегда, не жалея терций,

Пока сквозь звук не прорвётся сердце».

Терзает скрипач скрипку.

Русая прядь гибка.

К. Маркс. Скрипач (Der Spieler)